Часть 7

      Глава восьмая, в которой Маринетт заботится об Агрестах              

***

      Маринетт неуверенно постукивает пальцами по меню, гипнотизируя стену напротив в ожидании своего заказа. Мысли привычно мечутся от работы к Габриэлю — то, чем она занимается теперь, настолько плотно связано с ним, что стоит ей подумать об эскизах дольше пары минут, как сознание невольно переносит ее к Габриэлю.       Она думает о нем так часто, что вряд ли это можно хоть как-то оправдать — для нее это теперь необходимость. Она думает о его красоте, о его трогательной растерянности, когда она относится к нему не так, как он ожидает — ей правда больно видеть это, потому что не понимает, как кто-то мог быть с ним жесток, — о его остром уме, о его чувстве юмора, порой странном, робко расцветающем в моменты особого подъема духа во время работы. Она думает о том, как невообразимо ей повезло, как все легко и чертовски сложно одновременно, о том, что порой жизнь ведет по таким странным дорогам и они так странно пересекаются, но в итоге приводят туда, где они и должны быть. Остается только не испугаться, не свернуть, не замереть в самый важный момент, а сделать шаг вперед.       Маринетт отчаянно старается не останавливаться, она не хочет быть лишь гостьей в жизни Габриэля, не хочет быть только стажеркой, с которой что-то могло быть.       Она хочет заботиться о нем — и делает это. Маринетт каждый день приходит в мастерскую чуть раньше, отворяет окна в его кабинете, наливает воду в чайник и раскладывает вчерашнюю работу по важности, потому что он все время очень трогательно забывает, на чем они остановились вчера и даже с ее помощью умудряется по двадцать минут вспоминать, что к нему. Она старается покупать для него кофе, если спускается вниз, путем подбора поняв, какое ему нравится больше всего, делать все, чтобы облегчить его работу. Ее об этом никто не просит, и Маринетт даже не уверена, что он понимает, но ей приятно просто видеть на его лице улыбку.       В такие дни, как этот, когда Габриэль проводит почти все время вне мастерской, он приезжает особенно уставший и растерянный и запирается в своем кабинете. Маринетт может поставить на кон весь свой талант, что и без того не слишком следящий за питанием Габриэль за пределами офиса вообще об этом забывает, поэтому решается сделать несколько дерзкий, новый для них шаг — позаботиться о нем напрямую. Она очень надеется, что это не станет камнем преткновения, потому что не хочет, чтобы он решил, будто она пытается его контролировать или что похуже — мало ли, что ему придет в голову.       Телефон на столе перед Маринетт громко вибрирует, и она от неожиданности вздрагивает, роняя меню. Оно плавно пикирует вниз, описав изящный пируэт в воздухе, и проскальзывает по полу, залетая под стойку. Маринетт коротко морщится и хватается за телефон, притворяясь, что не имеет к произошедшему никакого отношения.       Адриан: Я приехал, а тебя не-ет! Стою под дверью, скорее забирай своего Кота: (       Маринетт улыбается, ощутив прилив тепла, и пишет:       Мой Кот может и сам подняться, у него ведь есть пропуск. Я сейчас приду, я в соседнем здании покупаю нам поесть.       Адриан тут же присылает ей свою фотографию с подписью «вот мой пропуск», а затем стикер хомяка, довольно сидящего в окружении еды, и по тому, что на этом диалог заканчивается, Маринетт понимает, что он голоден больше, чем хочет ее видеть, и не хочет отвлекать ее от столь важного дела. Эта короткая переписка и предстоящая встреча с Адрианом наполняют ее радостью, столь сильной, что усталость отходит на второй план. Они довольно давно не виделись, с тех пор, как она начала работать у Габриэля — их графики почти не совпадают, а нагрузка не оставляет даже шанса столкнуться хотя бы в коридоре. Маринетт это очень не нравится, она скучает по Адриану, но все, что у них есть — это коротенькие переписки каждую ночь и редкие телефонные звонки.       До предложения о встрече она начала искренне волноваться, что они отдаляются друг от друга снова — Маринетт невыносима мысль, что Адриан снова перестанет быть ее другом. Разумом она понимает, что они взрослые люди и теперь у них просто чуть меньше времени, но страхи твердят обратное. Страхи шепчут, что они и прежде были загружены до отвала, что Маринетт приходилось совмещать сотню разных вещей, как и Адриану, и успевать спасать Париж. Страхи шепчут, что некоторые вещи невозможно забыть, что ничего как раньше больше не будет, как бы сильно они не старались.       — Мадемуазель?.. — официант осторожно касается ее плеча, и Маринетт снова вздрагивает, заставляя себя резко включиться обратно в реальность. Ей протягивают бумажный пакет, и она поспешно его забирает, от неловкости раз десять извинившись и столько же поблагодарив. Маринетт выскакивает из кафе быстрее, чем они успевают вставить в ее монолог что-то про скидочную карту, и направляется к офису Модельного дома «AGRESTE».       Она торопится, и в то же время ей хочется замедлиться, хочется почувствовать все, остановиться, стать одним целым с этим мигом, когда, несмотря на волнения и страхи, в ее жизни действительно все хорошо: у нее есть работа, о которой она могла лишь мечтать, возможные будущие отношения, друзья и шанс просто жить своей жизнью, не отдавая часть себя миру. Маринетт так благодарна, что это так, что не замечает ничего плохого, не чувствует усталости, даже когда вечерний мягкий свет кажется ей пронзительным и впивается в виски.       Маринетт поспешно, в последний момент запрыгивает в лифт, пугая других сотрудников, и поднимается наверх, от нетерпения едва не пританцовывая на месте. Ей очень хочется поскорее убедиться, что между ними все хорошо, что дело не только в ее страстном желании сохранить их дружбу, не в ностальгии по прошлому, что между ними и правда все еще есть связь и любовь. Маринетт немного боится того, что может увидеть в его глазах, но почему-то она уверена, что Адриан больше не станет ее ни о чем просить или пытаться завоевать ее сердце. Это пройденный этап, и все же Маринетт не хочет, чтобы ему было больно рядом с ней или чтобы он в принципе испытывал такие чувства, не важно из-за кого.       Она открывает дверь в мастерскую и замирает, сразу же находя взглядом Адриана, который, светясь от удовольствия, стоит в самом конце офиса, у кабинета Габриэля, и смотрит на него снизу вверх. Повинуясь этому завораживающему взгляду, Габриэль касается его щеки, мягко и нежно улыбаясь в ответ, и Адриан льнет следом за этим прикосновением, трогательно щурясь. Они оба выглядят такими неловкими и надломленными, неуверенными, что могут друг друга касаться, и тем не менее отчаянно этого желающими. Маринетт представить себе не может, каково это — бояться обнять самого близкого тебе человек, и ей так больно на это смотреть, что горло душат слезы.       Габриэль что-то говорит — на его лице проступает такое явное сожаление, что сердце Маринетт пропускает удар, — снова гладит Адриана, но быстро, тут же убирая руку, и смотрит на Маринетт. Он коротко ей улыбается, и она улыбается ему в ответ, игнорируя странное чувство, сдавившее грудь. Взгляд этот длится всего несколько мгновений — Маринетт поспешно отворачивается и опускает на свой стол довольно тяжелый бумажный пакет, — но и этого достаточно, чтобы ее кинуло в жар.       Адриан громко восклицает ее имя, извиняется, и когда Маринетт поворачивается на зов, она уже видит, как он спешит к ней, оставив Габриэля растерянно замереть у входа в свой кабинет.       — Все в порядке?.. — Маринетт осторожно косится на закрывшуюся за Габриэлем дверь, а затем снова смотрит на Адриана. Он сияет улыбкой, привычно открытый ей, искренний, тянущийся к ее душе всем своим существом. Внезапно Маринетт осознает, что ее это больше не пугает и не настораживает, что его любовь не кажется ей болезненно горькой — она отдает ему возможность чувствовать и справляться со своими чувствами, потому что верит, что он способен это сделать, что не она одна умеет проживать чувства.       — Конечно, моя Леди, кроме того, что скоро сядет солнце, а ты все еще на работе, — говорит Адриан и распахивает перед Маринетт руки, сокращая разделяющее их расстояние.       Она без единого сомнения падает в объятия Адриана, утыкаясь носом в его плечо и закрывая глаза. В это короткое мгновение она может почувствовать себя совсем юной, ребенком, который после очередной битвы, следующей за изнуряющим днем, хотел только спокойствия — и Адриан давал ей его, будучи Нуаром, прижимал ее к себе, как сейчас, крепко и нежно, закрывая от всех бед. Маринетт обнимает его так же крепко, ведет руками по его спине и зарывается ими в мягкие волосы, на которых еще остается лак после очередной съемки.       — Итак, что ты мне принесла? — с лукавой улыбкой спрашивает Адриан, когда они одновременно отстраняются друг от друга. Маринетт касается указательным пальцем его носа и поворачивается к бумажному пакету на столе. Они вместе с интересом склоняются над ним, разбирая еду — Маринетт вкладывает то, что купила для них, и убирает пакет на полку в столе, собираясь отдать его Габриэлю, как только он освободится.       — Я принесла тебе твой любимый салат и этот странный суп с острым соусом, — Маринетт садится, подтягивает стул поближе к столу и подгибает под себя ногу, раскладывая на столе еду. К счастью, в такой поздний час в мастерской никого нет, и они могут позволить себе немного вольностей, тем более, что Габриэль никогда даже не подумал бы сделать Адриану замечание. — Ты опять ничего не ел?       — Нельзя было, — Адриан бросает быстрый взгляд на закрытую дверь и понижает голос почти до шепота. — Фотографа этого проекта так раздражает моя фамилия, ты бы знала, он раз двадцать лилейным голосом прошелся по тому, что у меня особые привилегии. Такое ощущение, что я хоть раз этим пользовался, я ведь не требую ни личной гримерки, ни особого подхода. Что им еще нужно, чтобы я делал…       — Некоторых, похоже, раздражает сам факт твоего существования… Габриэль будет в ярости, если узнает, — замечает Маринетт, хмурясь. Ей тоже не нравится мысль, что Адриана унижает какой-то непонятный фотограф — будь ее воля, и она первая бы испортила ему карьеру, раз он не умеет себя профессионально вести. — Но ты ведь даже не скажешь ему об этом.       — Вряд ли отцу интересно это слушать, да у него и своих забот хватает, не хочу, чтобы он переживал еще и об этом, — Адриан опускает взгляд, и Маринетт приходится сделать усилие, чтобы не пнуть его под столом. Насколько она уже успела узнать Габриэля, он скорее в лепешку расшибется, чем позволит Адриану страдать, и ему точно хотелось бы быть в курсе проблем сына, но объяснить это Адриану не так уж и просто, ведь он всю жизнь пребывает в абсолютной уверенности, что никому не интересно слушать о его проблемах и сам он словно теряет ценность в своих глазах, когда не может быть полезен. Заметив, как она на него смотрит, Адриан смущенно прикусывает губу. — Ну правда, я уже взрослый и сам могу с этим разобраться. Не говори ему, хорошо?       — Конечно, я этого не сделаю, — вздыхает Маринетт. Ей так много хочется ему сказать, поругать, объяснить, что так нельзя, что неправильно отбирать у других людей возможность о себе позаботиться. Но стоит ей открыть рот, как она понимает, что не может, что в этом нет смысла и сколько бы она не говорила, Адриан все равно останется при своем мнении. — Если пообещаешь на досуге пересмотреть свои приоритеты.       — Я забочусь о нем, — бормочет Адриан, подтверждая ее мысли, но Маринетт даже не тратит силы на то, чтобы закатить глаза. Его невозможно исправить, хотя она очень старалась. Он всегда, даже будучи Нуаром, считал, что его жизнь стоит меньше, чем грош, что он обязан пожертвовать собой во имя Ледибаг, дела или еще чего-то, что кажется ему важным. Маринетт пыталась на него обижаться, пыталась увещевать, говорить, что он прекрасный, самый лучший и что она очень боится таких его выходок, пыталась говорить с ним строго и спокойно, мягко и нежно, но в этом ни разу не было смысла.       — Это он должен заботиться о тебе, как ты не…       — Он и заботится! — восклицает Адриан, резко вскидывая голову с таким возмущением, словно Маринетт сказала, что Габриэль бросил его на паперти. — Он все для меня делает, а я хочу хоть раз быть ему хорошим сыном и отплатить тем же!       — Адриан, — растерянно выдыхает Маринетт и замирает, не зная, что дальше сказать. У нее нет слов для той бесконечной травмы, которая терзает Адриана, и той пустоты, которая заставляет его верить, что он должен заслуживать хорошее отношение. Это причиняет ей боль, столь сильную, что она не может перебороть ее, не может найти правильных слов, потому что они все превращаются в раздражение нелепостью этих высказываний.       — Он хороший, — бормочет Адриан и смотрит на закрытую дверь кабинета Габриэля. Смотрит так, что у Маринетт сердце сжимается. — Ты наверняка должна была уже это понять. Он очень хорошо о тебе отзывается, на самом деле, это почти главная тема для наших разговоров, — Адриан поворачивается к ней, и, видимо, неправильно интерпретирует ее широко распахнувшиеся глаза как панику, потому что начинает махать руками так сильно, что кусочек салата улетает под стол Мишель. — Ты не подумай, я не рассказываю ему ничего личного или что-то, что может тебя смутить! В основном он просто рассказывает о том, как вы работаете, а я умиляюсь. Я боялся, что он не подпустит тебя слишком близко, не позволит себе.       Габриэль говорит о ней. Она ему нравится настолько, что он обсуждает ее со своим сыном. Ей кажется, что она не могла услышать ничего прекраснее, чем это мимолетное признание, подтверждение, что она Габриэлю совсем небезразлична. Маринетт закрывает лицо руками и смущенно выдыхает, мысленно ликуя, что не только для нее так важно их с Габриэлем общение и не только она обсуждает это с близкими.       — А что он обычно говорит? — решается спросить Маринетт, выглядывая из-за пальцев. Адриан улыбается ей очень доброй улыбкой, полной радости за то, что его близкие люди хорошо общаются между собой. — Не то чтобы это было важно, но…       — Он говорит, что ты очень талантливая, восхищается твоими работами, показывает очень много, говорит, что у вас с ним какая-то особая связь, потому что ты понимаешь почти все его идеи и делаешь их лучше, — Адриан задумчиво мешает суп ложкой. — Не помню, чтобы он о ком-то еще так отзывался.       Маринетт от смущения забывает, как дышать, но заставляет себя опустить руки и казаться адекватной, потому что вряд ли Адриана восхитит мысль о том, что она влюбилась в его отца, тем более, что между ними ничего нет, о чем следовало бы рассказать. Она говорит одними губами «спасибо» и опускает голову, возвращаясь к своему ужину, потому что чувствует себя слишком смущенной.       — Он и правда замечательный человек, Адриан, — отвечает Маринетт, не поднимая головы. — Но и ты тоже хороший, а иногда ты говоришь так, будто считаешь себя злом во плоти.       — Прости, моя Леди, — Адриан коротко прижимается к ее плечу головой и покошачьи ведет вверх, чуть потираясь именно так, как ее умиляет больше всего. — Я помню, что тебе это не нравится, не ругайся на своего Кота.       Маринетт мимолетно целует его в волосы и вздыхает. Ей и правда довольно сложно на него ругаться, особенно когда он так прижимается к ней, доверчивый и ласковый. Если бы она могла, она дала бы ему возможность взглянуть на себя ее глазами, и тогда он больше никогда не стал бы сомневаться, насколько он замечательный. Но она не может, поэтому просто растерянно молчит, доедая свой ужин.       — Ты не рассказал, как вчера вечером прошел патруль, — тихо говорит Маринетт, когда от ее порции остается только пара кусочков курицы в панировке, которые она гоняет по деревянной коробочке туда-обратно. Адриан рассеянно поднимает голову, и Маринетт склоняется к нему, убирая с его верхней губы соус быстрым движением большого пальца.       — Странно без моей Леди, — говорит Адриан, коротко ей улыбаясь, и тянется за стаканчиком с кофе. — Но вчера вечером я поймал грабителя, это было почти весело.       — Весело? — сердце Маринетт неприятно сжимается, когда она думает, что Нуар бегает за преступниками в одиночку. Ей нужно тоже находить время для этого, хотя бы ради Адриана, хотя бы в память об их партнерстве, обо всем, что они когда-либо вместе делали. Адриан явно замечает замешательство на ее лице, потому что откладывает все в сторону, вытирает руки влажной салфеткой и подсаживается к Маринетт ближе. — Надеюсь, ты был осторожен и не подвергал себя лишней опасности…       — Я всегда осторожен, моя Леди, и ты же знаешь, что мы почти неуязвимы, — говорит Адриан и накрывает ее руку своей рукой. — Это не значит, что ты должна все бросать и присоединяться ко мне, я ведь все понимаю.       Маринетт недовольно вздыхает, но ничего не говорит. Конечно, так и есть, вряд ли он стал бы манипулировать ею таким образом, это совсем на Адриана не похоже. Они оба все прекрасно понимают: Адриан понимает, что она куда меньше принадлежит самой себе, чем прежде, Маринетт понимает, что не может останавливать Адриана лишь потому, что она не может постоянно быть с ним рядом. Талисман Кота Нуара равен по силе талисману Ледибаг, и никто из них не может командовать другим.       Но это совсем не значит, что ей не страшно думать, что Адриан где-то в ночи совсем один, даже если до и после они всегда связываются.       — Я все равно чувствую себя предательницей, — расстроенно говорит Маринетт и тоже отставляет в сторону почти пустую коробочку, потому что Адриан осторожно берет ее за руку. — Мы начинали вместе, а теперь ты все время один.       — Не хочу, чтобы ты ради меня жертвовала своим сном, — Адриан приподнимает ее руку и целует костяшки пальцев, нежно и долго. Маринетт вздыхает и опускает голову. По инерции она тянется свободной рукой к тканям, и Адриан выпускает ее, позволяя отвернуться. Маринетт ничего ему не отвечает, не может придумать что-то, что не звучало бы как оправдание, но Адриан и не требует, чтобы она что-то говорила, позволяя ей немного подумать о том, как изменилась их жизнь.       Маринетт перебирает образцы и изредка смотрит на Адриана, который изо всех сил пытается делать вид, что невероятно занят чем-то в своем телефоне. Это очень знакомая картина, потому что он так делает всегда, когда его что-то волнует, и, как ни странно, точно также поступает и Габриэль. Если подумать, они очень друг на друга похожи.       — Ты чего? — Маринетт ловит взгляд Адриана, когда он в очередной раз       смотрит на дверь кабинета Габриэля, и хмурится. Адриан смущенно проводит рукой по волосам.       — Да я не… — он снова косится на дверь. — Как думаешь, он очень занят сейчас? Какой-то важный проект или что-то такое.       — Насколько я знаю, кроме подготовки к Недели высокой моды у него сейчас ничего такого нет, — пожимает плечами Маринетт, откладывает ткани и подсаживается к Адриану ближе. — Он ведь твой отец, зайди к нему, он будет только рад.       Маринетт ни в какой вселенной не может представить, чтобы Габриэль выгнал Адриана, если тот придет к нему поболтать. Это просто не кажется ей возможным, даже если она не имеет ни малейшего понятия об их настоящих отношениях. То, как Габриэль говорит об Адриане, как смотрит на него, говорит само за себя. Маринетт не уверена, что имеет право это знать, но знает, что Габриэль носит в бумажнике фотографию сына и что для него это действительно важно.       — Конечно, да, но вдруг я отвлеку его, а он постесняется сказать?       — спрашивает Адриан, мимолетно и устало опуская голову на ее плечо, но Маринетт подталкивает его, взглядом показывая на дверь. Она не без оснований подозревает, что вряд ли для Габриэля есть что-то или кто-то важнее Адриана.       — Не переживай об этом, Кот, — тихо говорит Маринетт и, прежде чем отстранить его от себя, почти по-матерински целует в лоб. Адриан замирает, потом поднимает взгляд и рассеянно улыбается. Маринетт видит в его взгляде столько доверия, что на мгновение ей становится очень страшно его подвести.       — Хотя бы об этом.       — Хорошо.       Когда Адриан уходит к Габриэлю в кабинет, Маринетт возвращается к работе, чтобы занять хоть чем-то свою голову, свои беспокойные, беспорядочные мысли о том, что она не может изменить, что совершенно от нее не зависит или кое-что даже ее не касается. И единственный действенный способ, который она знает — полностью отдать свой разум делу.       Вскоре Адриан уходит — они тепло прощаются, и он кажется очень радостным, так что Маринетт немного успокаивается, когда понимает это, — и она остается совсем одна, за исключением Габриэля, который прячется в своем кабинете до самого позднего вечера, когда даже у Маринетт от усталости начинает кружиться голова.       Она даже голову от планшета не поднимает, когда слышит знакомые шаги в пустом помещении. Маринетт просто дожидается, когда Габриэль приблизится к ней, поднимает со стула рядом пакет, который купила в кафе, и, не глядя, протягивает ему.       Шаги стихают. Краем глаза Маринетт видит, как Габриэль неуверенно замирает, не зная, проходить ли ему мимо или принять подношение, но Маринетт чуть встряхивает рукой и он все-таки забирает у нее пакет. От переизбытка кофеина — и, возможно, вследствие этого незначительно подскочившего давления — Маринетт теряет всякое чувство пиетета перед Габриэлем, а также ощущение границ — словно тот факт, что они по восемнадцать часов находятся вместе в одном помещении, делает их близкими людьми.       — Что это? — тихим от усталости голосом спрашивает Габриэль, и Маринетт перестает пялиться в свой далеко не идеальный набросок, на который смотрела уже пол часа, пытаясь понять, сколько у людей пальцев на одной руке. Снова наступает полная тишина.       — Ужин.       — Ваш ужин?       — Ваш ужин, — Маринетт убирает стилус на стол и смотрит ему в глаза. — Я ведь видела, что вы ничего не ели с самого утра. Взяла вам салат, который вы берете чаще всего, рис с морепродуктами, который вы мне нахваливали и советовали — кстати, и правда вкусно, — и шоколадный круассан, потому что вам нужны быстрые углеводы.       Произнести такой длинный монолог в ее состоянии почти подвиг. Маринетт подпирает лицо рукой, чтобы не потерять зрительный контакт с Габриэлем, изумленно смотрящим ей в глаза, и неопределенно пожимает плечом. Да, она наблюдательная — она полжизни в булочной подрабатывала и знает, как определить предпочтения людей, даже менее знакомых.       — С-спасибо, — он внезапно запинается, говоря это, и опускает взгляд, рассматривая пакет. Он смутился? В этот миг пришла пора Маринетт удивляться, она снова садится ровно и умиленно смотрит на него, действительно замечая, как едва заметно краснеет его шея.       — Теперь вам точно придется поесть, — довольно говорит Маринетт, чувствуя, как внутри разливается тепло. Габриэль снова смотрит ей прямо в глаза и улыбается кончиками губ.       — Сложно поспорить, — говорит он и показывает рукой на дверь своего кабинета. — Может, отвлечетесь и выпьете со мной кофе? Не люблю есть в одиночестве, если можно этого избежать.       — Пожалуй, буду вынуждена согласиться, только без кофе, иначе меня стошнит, — со смешком выдает Маринетт, поднимаясь на ноги, и Габриэль улыбается ей кончиком губ, явно сдерживая в себе какую-то мысль. Маринетт становится так интересно, что она замирает на пороге его кабинета, оборачиваясь и встречаясь с ним глазами. — О чем вы только что думали?       — О том, что вы напоминаете мне меня в молодости, — послушно отвечает Габриэль, чуть показав в ее сторону рукой с зажатым между пальцев пакетом, и снова растерянно улыбается. — Я тоже постоянно оставался в мастерской допоздна, рисовал или делал выкройки, а по утрам, когда засыпал у швейной машинки, выслушивал одни и те же лекции о вреде недосыпа здоровью.       — Что ж, мы с вами еще не дошли до лекций, — чуть поведя плечом, произносит Маринетт, проскользнув, наконец, внутрь, и Габриэль внезапно тихо фыркает, проходя мимо нее и опуская пакет на свой стол. Он выдвигает полку, открывает дверцу шкафа у самого угла кабинета и включает электрический чайник.       — Не уверен, что имею право вам их читать. Чай ведь вам можно?       — Ну зато бы я смогла лишний раз вас послушать, и да, думаю, чаем вполне можно рискнуть, — говорит Маринетт, сдерживая улыбку, и, когда Габриэль удивленно на нее оборачивается, торопливо пытается сменить тему, смотря на полностью заполненные книжками полки. — Можно посмотреть? — интересуется она, кивая на них, и слышит нечленораздельное мычание, расцененное ей за согласие. Она подходит ближе к шкафу, проводит пальцами по корешкам, рассматривает названия и авторов и ощущает, как у нее спирает от восторга дыхание. Оригинальные издания, единственные экземпляры энциклопедия, история моды мира на английском — у нее и десяти книг не наберется в квартире, которые не стыдно было бы поставить на один стол рядом с этими.       — Можете брать, что интересно, пока вы в офисе, — Габриэль совершенно неожиданно оказывается прямо за ней, смотря на ту же полку, что и она, таким взглядом, будто видит ее впервые, и Маринетт, к своей гордости, даже не вздрагивает, лишь чуть поворачивает голову, встречается с ним взглядами и быстро, смущенно отворачивается. — Должен же я чем-то отплатить вам за ужин.       — Надо же, надо почаще о вас заботиться, — бормочет Маринетт еле слышно, надеясь, что он ее не услышал, но так и не понимает, осуществилась ли эта ее попытка или Габриэль просто слишком тактичен, чтобы отвечать на подобные высказывания со стороны своих работников. — Почему здесь пусто?       — спрашивает она, касаясь ладонью покрытого едва заметным слоем пыли — что делает этот кабинет внезапно жилым в ее воображении — местечка у края полки в шкафу.       — Здесь раньше стоял сборник сказок, которые я читал Адриану, когда он был маленьким, — Габриэль задерживается на этом месте взглядом, а потом и вовсе подходит ближе. — Недавно он забрал его себе. Одолжил.       Маринетт коротко улыбается. Она не знает, о чем думал Адриан, когда забирал этот сборник, но почему-то ей становится необъяснимо тепло при мысли, что когда-то Габриэль читал ему сказки. Она довольно мало знает об их взаимоотношениях — единственное, что она понимает, так это то, что в школе Адриан уже не был близок с отцом, во всяком случае в том понимании, которое в это вкладывает Маринетт. Он никогда на него не жаловался, тем более, что Габриэль выполнял любую его просьбу, какой бы она ни была, просто щелчком пальцев. Адриан захотел учить китайский? Ему нашли учителя. Захотел работать моделью? Тут же получил контракты. Захотел свозить друзей в Лондон? Поездка на четверых человек была оплачена вместе с самым шикарным отелем, в котором Маринетт когда-либо была. И, в конце концов, сейчас Маринетт здесь — тоже по просьбе Адриана.       Ему никогда и ни в чем не отказывали, так что Маринетт могла только удивляться, как Адриан вырос таким понимающим, скромным и милым человеком. Он совершает ошибки, как и все, но он удивительно хороший, и Маринетт не перестает радоваться, что когда-то они начали общаться.       — Я бы душу продала за такую библиотеку, — с тихим смешком говорит Маринетт, переводя тему, потому что вряд ли Габриэль хочет разговаривать с ней о взаимоотношениях с сыном — они почти посторонние друг другу люди. — Примерно как-то так я ее и получил, — с тихим смешком произносит Габриэль, свободно поведя плечом, и Маринетт заинтересованно и чуть насмешливо приподнимает бровь. — Вы думаете, такой дизайнер, как я, может быть просто человеком? Нужны космические усилия, чтобы остаться в модной индустрии и при этом не выгореть.       — Вы очень скромный человек, — позволяет себе маленький сарказм Маринетт, но Габриэль не злится, лишь улыбается ей кончиками губ, так искренне, как она никогда прежде у него не видела. Чайник щелкает, погружая кабинет в тишину, и они оба неловко оборачиваются на него. — На вашем месте с таким отношением к еде я бы в контракте на продажу души мелким почерком дописала бы постоянную доставку прямо в организм или что-то такое. Вот за что я бы правда продала душу, не за библиотеку… — внезапно осознает Маринетт и задумчиво прижимает пальцы к губам. — У вас тут не осталось оккультных книг, по которым вы вызывали демона?       — Можете связаться через меня, — говорит Габриэль, отходя от неё в сторону чайника, и Маринетт делает еще несколько растерянных шагов вслед за ним, прежде чем замереть посреди кабинета. — К сожалению, предоставить вам еду без необходимости ее есть я не могу, но просто доставку в офис — пожалуй. Вам так подойдет?       — Теперь вы хотите заботиться? — она, честно, пытается сдержать эту игривую нотку, которая постоянно просачивается в диалог с Габриэлем, но просто не может, поэтому вопрос звучит с таким явным намеком, что Маринетт на мгновение даже становится неловко, но она, увидев, что Габриэль скорее больше растерян, чем разозлен, торопливо добавляет, стараясь не терять этот тон голоса: — Я не могу отказаться, если вы предлагаете.       — Если вы останетесь довольны, то я буду рад вам угодить, — говорит Габриэль таким незнакомым, глубоким тоном, что у Маринетт странно покалывает на кончиках пальцев и слабеют колени. — Так что, надеюсь, этого будет достаточно, — он поспешно отворачивается и начинает разбирать пакет, бросив чайник, который снял с подставки, на столе.       Маринетт наблюдает за ним с настороженным интересом, пытаясь засунуть свои чувства поглубже и развязать этот загадочный узелок, в который в один миг превращаются их отношения.       — А если нет?..       — У вас будут еще пожелания? — осторожно спрашивает Габриэль, коротко на нее смотря, и Маринетт приходится сесть, потому что от его взгляда у нее вполне натурально начинают подгибаться ноги. — Буду рад услышать.       Маринетт не может поверить, что это все снова с ней происходит, что вообще решилась с ним флиртовать — он же буквально самый недостижимый человек в ее жизни, а тут такое… Она не уверена, что сможет выдержать такую игру, что это ей по зубам.       — Одинокие ужины в офисе — это так печально, — с наигранной грустью говорит Маринетт, пряча за актерством подводящий ее, срывающийся голос. — В наш контракт не будут входить выездные мероприятия?       — Возможно, — уклончиво отвечает Габриэль, продолжая чем-то заниматься на столе — Маринетт не осознает и не понимает, что именно он делает, потому что не может отвести глаз от его профиля. — Если это поспобствует улучшению рабочей деятельности, в конце концов, я за это в ответе.       — Д-да, конечно, — торопливо поддакивает Маринетт, чуть натянуто улыбаясь. — Все ради работы.       — Не удивлен, — мягко говорит Габриэль, садясь в кресло и все же решаясь на нее посмотреть. — Вы постоянно все делаете ради работы. Вам стоило сказать, что вы так часто остаетесь здесь допоздна без ужина и отдыха, и я добавил бы вам сверхурочные или хотя бы попытался смягчить ваш трудоголизм.       — Но я… — Маринетт теряется и не находит, что сказать, поэтому просто смотрит на него в упор. — Прошу прощения, а как вы узнали?..       Она искренне верила, что он даже не понимает, что она перерабатывает, а если вдруг и понимает, то так же, как и она, находит это естественным, ведь ей так повезло, нескончаемо повезло, и упустить любую возможность получить больше опыта было бы бесконечно глупо. Маринетт не думает, что за это ей что-то вообще нужно платить, ведь она получает несравнимо больше, чем способна дать — странно уже то, что Габриэль в принципе взял ее на оплачиваемую практику, что не так уж часто случается, особенно в этой индустрии.       Габриэль отвечает не сразу, кажется, так же искренне озадаченный ее удивлением.       — Ну, тот факт, что иногда я позволяю себе уйти раньше обычного, не означает, что я не знаю, что происходит в моей мастерской, — Габриэль произносит это таким тоном, что Маринетт каким-то образом понимает, что он лукавит, поэтому приподнимает брови, и он неожиданно сдается под ее взглядом и вздыхает, скрывая улыбку. — Мишель сказала.       — Как это неэтично — сдавать коллегу начальнику, — вопреки недовольству, которое она пытается добавить в голос, Маринетт начинает улыбаться. — Это несколько забавно, потому что вы сами очень часто остаетесь в мастерской допоздна. Неужели никогда не замечали, что я все еще на рабочем месте?       — После длинного дня я не могу вспомнить даже собственное имя, — осторожно отвечает Габриэль, улыбнувшись ей в ответ кончиком губ, и Маринетт, опомнившись, вздрагивает и протягивает ему планшет и стилус. — Прошу прощения, если вы могли подумать, что я халатно отношусь к своим сотрудникам. Я действительно не лучший начальник, но труд моих людей честно оплачивается. Меня смущает, что какая-то часть вашей работы уйдет впустую, я не люблю пользоваться чем-то даром.       — Никогда не думала, что смогу вас смутить, — бормочет вконец растерявшаяся Маринетт. Она сцепляет руки перед собой и замирает. Маринетт не знает, что ей дальше делать и говорить, потому что Габриэль, конечно, прав, и его кристальная честность восхищает ее, но ей как будто что-то мешает на самом деле получить вознаграждение за свой труд. — Вы дали мне в руки оружие.       — Должно быть, потому что верю, что вы им не воспользуетесь, — говорит       Габриэль, и Маринетт чувствует, что они пересекли очередной рубеж — очень и очень быстро, потому что краем взгляда она замечает, как растерянно и задумчиво он гладит пальцами край планшета, который крепко сжимает в руках. Она медленно поднимает голову, цепляясь за незначительные детали его одежды, будто подсознательно желая оттянуть момент; они встречаются глазами и она перестает дышать. Габриэль такой красивый и удивительно открытый перед ней, то молчание между ними более красноречиво, чем слова. — Или потому что это никому неинтересно.       — Мне интересно, — срывая все барьеры, чуть улыбается Маринетт, и Габриэль отводит взгляд, улыбаясь ей в ответ. Соглашается.       

***

             Примечание к части       Поддержать автора:       4276 3000 4648 4070       Глава девятая, в которой Маринетт еще разбирается с чувствами              

***

      Всякий раз, когда появляется Натали, Маринетт не может не чувствовать себя на голову ниже. Эта женщина кажется невероятно собранной, холодной и стоящей, и это всякий раз довольно неприятно отражается в глубине ее души. Натали Маринетт встречала не в пример чаще, чем Габриэля, когда приходила к Адриану в гости, и всякий раз она вызывала в ней это странное чувство.       Теперь, когда она смотрит на нее, сидя у Габриэля в кабинете с планшетом — и с четким осознанием, что о ней, вероятно, забыли, — к этому чувству примешивается раздражение. Габриэль относится к Натали, как к очень близкому человеку — должно быть, так и есть, и Маринетт следует за него порадоваться, но радоваться почему-то получается не полностью. Несомненно, она рада, что у него есть друг, и, естественно, если он может ей довериться, Маринетт не имеет права на какие-либо внутренние претензии, но все же, смотря на нее и понимая, что Натали во многом — если не во всем — ее лучше, Маринетт кажется, будто она в этом кабинете лишняя. Даже не в кабинете, а словно бы во всем мире — чувство собственного меньшинства в сравнении с ней ощущается непривычно ярко и очень неприятно. Маринетт старательно пытается избавиться от этого чувства, пока вырисовывает в планшете линию, но даже та все никак не выходит.       — …я перенесла вашу встречу с инвесторами с четырех пятнадцати на четыре сорок, чтобы выкроить вам время на поздний обед, а месье Шаторн обещал подойти к четырем сорока пяти, если на встрече будет Мишель. Кажется, он хочет попробовать переманить ее к себе, думаю, стоит дать ему поиграть с возможностями на момент подписи бумаг, это займет около недели, — произносит Натали спокойным, ровным голосом, и Маринетт приподнимает голову, давя внутри себя восхищение ее собранностью, потому что это тоже начинает ее раздражать.       — Хорошо, спасибо, — откликается Габриэль, листая что-то в ее планшете, который она ему передала для просмотра расписания. — На шесть тридцать окно, кто там был?       — Адриан спрашивал, когда у вас будет свободное время, и я отменила просмотр тканей в ателье, чтобы оставить вам вечер свободным, — тут же откликается Натали, флегматично смотря в пустую строку расписания, и Маринетт проводит стилусом по экрану так резко, что почти царапает защитное стекло.       — Это… это замечательно, спасибо, — удивленно и будто бы с неуверенной радостью говорит Габриэль, опуская планшет, и Натали улыбается ему кончиком губ. — Я даже не знаю, что сказать… Может, хочешь дополнительных выходных? Еще один отпуск?       — А этот Модный дом проживет месяц без секретаря? — с долей иронии интересуется она, и Маринетт, не сдержавшись, мысленно ее передразнивает.       Она чувствует себя маленькой девочкой, которую заставили поделиться вкусными конфетами. — Ничего не нужно, просто хорошо проведите время.       — Месяц не проживет, — с улыбкой говорит Габриэль и сжимает ее руку, поймав ее, когда Натали склоняется, чтобы убрать нитку с его плеча. Маринетт давно заметила, что он не любит, когда к нему прикасаются, но, видимо, это распространяется только на незнакомых, а близким это более чем разрешено. — Но на этот вечер тебя освобождаю, пусть у тебя тоже будет хороший день.       — Спасибо, Габриэль, — с легкой улыбкой говорит Натали и забирает у него планшет. — Для вас с Адрианом что-нибудь заказать на вечер?       Габриэль внезапно бросает быстрый взгляд на Маринетт, но та усердно делает вид, что работает, набрасывая эскиз. Видимо, решив, что она для него не опасна — к тому же, что Адриан и так все ей расскажет, что было чистой правдой, ведь она знает о его планах на вечер, — он снова смотрит на Натали.       — Да, я… закажи его любимую пасту из нашего ресторана и камамбер, — говорит Габриэль немного неуверенным тоном, и Маринетт едва не давится, когда понимает, что это для Плагга. Она прекрасно помнит тот день, когда Кот Нуар признался ей, что рассказал о своей тайной личности отцу, но почему-то до этого момента никогда не углублялась в эту мысль. Она поднимает взгляд, мельком смотрит на Габриэля, но не замечает на его лице ничего особенного, что могло бы его выдать. Да и что она там собиралась увидеть? — И… А он не говорил, чем хочет заняться?       — Нет, месье, мне уточнить?       — Не думаю, что это…       — Хотел показать вам варианты монтажа рекламных роликов, — вмешивается Маринетт прежде, чем понимает, что именно она делает. Габриэль смотрит на нее, и улыбка будто бы растворяется на его губах, поэтому Маринетт поспешно поясняет: — Он сам их монтировал и снимал в рамках своего проекта, хотел посоветоваться именно с вами. Если это важно, ему особенно нравится тот, где с уткой, вы поймете, когда увидите.       — Думаю, неформальный ужин будет уместен, — добавляет Натали мягким тоном, и Маринетт чуть благодарно кивает ей в ответ, потому что Габриэль снова кажется расслабленным.       — Да, пожалуй, — соглашается Габриэль, снова на нее посмотрев, и Натали коротко ему кивает, собираясь уходить, но Габриэль кидает ей вдогонку очередное: — Спасибо.       Натали кивает еще раз и открывает дверь, выходя в коридор. Габриэль почти сразу разворачивается и садится на свое место, пока Маринетт, почти забывшись в своих запутанных чувствах — непонятном восхищении к женщине, вызывающей в ней непонятное чувство ревности к Габриэлю, — ведет кривоватыми линиями подол юбки на эскизе в планшете.       — Спасибо за совет, — внезапно говорит Габриэль, заставляя Маринетт замереть. Она медленно поднимает голову и непонимающе приподнимает брови, но не так, чтобы это было похоже на издевку. — Я про утку.       Маринетт кивает, все еще не понимая, почему это так важно, но ничего не спрашивает, чувствуя, что эта территория для нее закрыта. Все, что она знает, так это то, что Адриан очень его любит и пытается наладить отношения. Видимо, и Габриэль тоже старается.       — Пожалуйста, — говорит Маринетт, возвращаясь к работе. — Еще он любит круассаны и макароны с маракуйей, обычно тоннами их ест, когда к моим родителям в гости приходит.       — Скажу Натали, чтобы заказала, — бормочет Габриэль, хватаясь за свой телефон, когда Маринетт уверенно кивает, хотя не уверена, что ей вообще стоит продолжать отвечать ему. Маринетт поправляет ворот рубашки, отстраненно замечая, что в кабинете становится совсем душно. — А о его страстной любви к сыру вы, полагаю, тоже знаете, — внезапно говорит Габриэль, не отводя взгляда от телефона, и это, правда, последнее, что она ожидает от него услышать, потому что в его голове очень явственно чувствуется намек. — С самого пубертата он скупает его килограммами. Он говорил, что у нас для него есть отдельный холодильник?       — Да, я видела, — слабо улыбается Маринетт и проводит пальцами под воротом, вздыхая чуть глубже. — Ну, это очень вкусный сыр, так что…       — Вы ведь в курсе, да? — резко спрашивает Габриэль, убирая телефон и смотря на нее с прищуром. Маринетт прижимает к себе планшет и широко распахивает глазами, даже не зная, как притвориться, что она не понимает французского и понятия не имеет, кто такой Кот Нуар, если он снова спросит. — Ни к чему так бояться, Маринетт, Адриан сказал, что вы знаете, что он Кот Нуар.       — Да? — слабо интересуется Маринетт, чуть приподняв брови, не в силах отвернуться. — Тогда зачем вы спросили?       — Не знаю, испугался сразу прямо сказать, — Габриэль вздыхает, откидываясь на спинку своего стула и сгорбившись — Маринетт впервые видит его не с ровной осанкой. Он переплетает пальцы рук и опускает на них подбородок. — Это так странно, не находите?       Для Маринетт это давно не странно, для нее это почти вся жизнь, пусть и знает о его личности она не так долго, как является героиней Парижа. Она прикусывает губу и еле слышно выдыхает, все еще не зная, как правильно реагировать. Ей, и правда, очень не по себе, будто бы Габриэль на шаг ближе к ее тайне, будто в следующий миг он улыбнется и скажет, что им ни к чему притворяться и он знает, что она Ледибаг. Ей приходится выдавить из себя улыбку, чтобы скрыть замешательство.       — Да, это… — Маринетт все-таки запинается и делает поверхностный вздох прежде, чем продолжить. — Странно думать, что ему приходилось все это время бороться со злом. Адриан говорил… Вам, должно быть, очень тревожно за него.       Адриан рассказывал, что Габриэль не очень хорошо воспринял эту новость, что он очень сильно расстроился, и Маринетт вполне способна его понять. Ей тоже стало в два раза страшнее, когда она узнала, что это не просто Нуар, а еще и самый близкий, самый любимый ее человек. Но тогда страх затмило еще и желание быть с ним, такое сильное, что она едва не разрушила собственную жизнь. И, кажется, почти разрушила жизнь Адриана.       — Да, с этим непросто смириться, — вздыхает Габриэль. — Когда он был маленьким, я прятал от него книги про полицейских, потому что не хотел, чтобы он в будущем рисковал своей жизнью. А в итоге он в четырнадцать лет получил такой груз ответственности… до сих пор не могу сложить дважды два и понять, что это мой сын.       В его голосе столько боли, что Маринетт становится не по себе. Она снова чувствует себя лишней, но теперь лишь потому, что не думает, что должна была увидеть Габриэля таким невероятно уязвимым. Он потерян, и это ожидаемо — кто угодно будет чувствовать себя потерянным, если его ребенок прыгает по крышам небоскребов и на досуге имеет возможность слетать в космос без скафандра. Маринетт тоже чувствует себя потерянной, когда думает о том, что Адриан где-то ходит по ночам без нее.       — Он всегда очень осторожен, — аккуратно говорит Маринетт, пытаясь подобрать ответ, если Габриэль спросит, с чего она это взяла, но он не спрашивает, просто смотрит на нее из-под ресниц. — За все эти года ничего не случилось, потому что он умный и знает, что может положиться на Ледибаг.       — Ее давно не видно, — говорит Габриэль и чуть пожимает плечами. Это почемуто бьет Маринетт на поражение. — Адриан никогда не говорит, что ему сложно, от него не дождешься, но я просто надеюсь… не знаю, что он, как и Ледибаг, начнет жить своей жизнью.       — А вы знаете, кто она? — с замиранием сердца, но как можно небрежнее спрашивает Маринетт и мысленно чуть ослабляет тиски, сжимающие ее грудь, когда Габриэль смотрит на нее без малейшего узнавания. Не знает, даже не догадывается и предположений никаких нет. Маринетт улыбается. — Ну, я просто подумала, что у знаменитых людей могут быть общие тайны.       — Конечно, втайне она моя жена, просто нам приходится скрываться, чтобы никто не узнал, — с легкой усмешкой говорит Габриэль, но тут же резко выпрямляется, замечая с каким искренним изумлением смотрит на него потерявшая дар речи Маринетт. — Я… Простите, это глупая шутка, я просто устал, конечно, мы не женаты, и я даже не знаю, кто она. Никаких общих тайн, да и Ледибаг мне не так чтобы нравится, — он, кажется, становится еще прямее, и лицо его приобретает совсем непонятное выражение. — Она, несомненно, красивая и сообразительная, но ведь нельзя влюбиться только в образ? Нужно понять человека и узнать его прежде, чем на самом деле полюбить.       Маринетт согласно кивает. От его слов в груди у нее что-то расцветает. Он находит Ледибаг красивой, а, значит, и ее тоже, пусть и не знает об этом. Но она-то понимает, что нет никакой разницы — если он находит привлекательной       Ледибаг, значит, у нее есть шанс. И он не хочет любить лишь образ — то, чего Маринетт больше всего боялась, когда Нуар раз за разом признавался ей в любви. Порой ей кажется, что Адриан до сих пор влюблен только в Ледибаг, и это тоже останавливает ее от того, чтобы вернуться назад к тому, с чего они начинали.       — Вы правы, — говорит Маринетт, радуясь, что все еще может владеть своим голосом. — Не переживайте, я поняла, что вы шутите.       Габриэль смотрит на нее все еще пытливым, встревоженным взглядом. Ей приятно, что он чувствует себя обязанным перед ней оправдаться, значит, она правда ему интересна настолько, что он боится потерять ее расположение.       — Хорошо, — кивает Габриэль и опускает взгляд, явно все еще чувствуя себя очень неловко от собственных оговорок. — А то это звучит так, словно я сошел с ума и представляю то, чего нет. К тому же, это было бы странно, ведь Нуар и Ледибаг…       — Нуар и Ледибаг? — Маринетт напрягается и садится ровнее, вглядываясь в его лицо, но Габриэль упорно не смотрит ей в глаза. — Что вы хотите сказать? Адриан ведь встречается с Кагами.       — Нет, не сейчас, раньше, — говорит Габриэль, поворачивая в пальцах телефон и в какой-то момент едва не роняя его на пол, но так ловко подхватывая его, что Маринетт остается только удивленно моргнуть. — Ходили всякие слухи, вы, должно быть, помните.       Еще бы ей не помнить. Это когда-то изрядно портило ей жизнь, и лишь то, что их личности были и остаются в тайне, чуть нивелируют последствия этих слухов.       — Ну, Адриан никогда об этом не рассказывал, — говорит Маринетт, снова начиная нервничать. Габриэль еле слышно, но тяжело вздыхает.       — И мне, — он трет лоб рукой и внезапно смотрит на Маринетт, так смотрит, что она подсознательно понимает, что он сейчас снова скажет что-то очень личное. — Впрочем, это, должно быть, не новость для вас. Мы не то чтобы близки, и это целиком моя вина.       — Я не думаю, что… — тихо начинает Маринетт, но замирает, подбирая слова. Они с Адрианом были так в этом похожи — привычка искать вину там, где действовали обстоятельства или где они не могли поступить иначе. — Не думаю, что для вас все потеряно. Не так давно он говорил мне примерно то же самое, так что… Вам незачем отчаиваться.       — Вы так много о нем знаете, — тихо произносит Габриэль, чуть устало проводя пальцами по краю стола, будто не уверенный, что может об этом говорить, и Маринетт отводит взгляд, продолжая рисовать. Ей хочется сказать «Натали о вас тоже», но она не понимает, что это за чувство, почему оно возникает, на какой почве и что с ним делать, если это не ее дело. — Он, наверное, все вам рассказывает.       — Даже больше необходимого, — говорит она быстрее, чем успевает подумать, но слова не вернуть — Габриэль смотрит на нее с интересом. — Ну, например, про свой первый поцелуй или первый опыт в сексе. Боже упаси, в такие моменты я просто затыкаю ему рот подушкой!       — Никогда не думал о том, что у него уже был секс, — говорит Габриэль, судя по всему, совершенно случайно, потому что шея его моментально становится красной. Он отводит взгляд и запускает руку в волосы. — Маринетт, мы можем притвориться, что я этого не говорил?       — Что не говорили? — быстро ориентируется Маринетт, опуская голову. — Простите, у меня проблемы со слухом, недавно отит был, нужно восстановиться.       — Конечно, это неприятное заболевание, — лишенным интонации тоном подтверждает Габриэль и после недолгой, полной неловкости паузы, добавляет так быстро, будто не может сдержаться: — Вы сказали, что Адриан делится с вами… он говорит обо мне?       — М-м-м, — тянет Маринетт, не очень уверенная, что вообще может говорить об этом, ведь Адриан рассказывал это, как секрет, но, увидев, с каким выражением на лице смотрит на нее Габриэль, решается осторожно ответить, продолжая делать вид, что вырисовывает линию оборки, которой, вообще-то, не должно было быть: — Да, говорит.       — Я понимаю, глупо спрашивать у вас, это ведь ваш близкий друг, — говорит Габриэль бесконечно странным тоном, и Маринетт все-таки выключает спасительный планшет и сжимает стилус в пальцах, поднимая на Габриэля взгляд. — И вряд ли вы слышали что-то хорошее, чтобы вам вообще пришло в голову со мной об этом разговаривать.       Маринетт чуть хмурится. А затем мысленно просит у Адриана прощения за то, что собирается сказать.       — От него я не слышала ничего плохого, — осторожно говорит Маринетт, тщательно подбирая слова. — Я и правда не думаю, что могу с вами это обсуждать, но поверьте, вы зря беспокоитесь о том, что он может сказать чтото, портящее вашу репутацию.       — Поверьте, репутация — это последнее, о чем я думаю, — слабо улыбается Габриэль, и Маринетт наконец садится ровнее, убирая ноги с кресла, на котором сидела в позе лотоса. — Я волнуюсь как отец.       — Как отцу вам не о чем волноваться, — мягко отзывается Маринетт, позволив себе чуть улыбнуться ему в ответ. — Возможно, ваша работа говорит о вас как о строгом, безэмоциональном человеке, но я знаю вас еще и по словам Адриана. Он не ошибается в людях, — добавляет она чуть задумчивее, отведя взгляд в окно и постучав пальцем по планшету. — Значит, вы хороший человек.       — Спасибо, — говорит Габриэль так тихо, что это почти похоже на шепот. Маринетт чувствует, что сказала что-то очень важное, и еще чувствует, что становится к нему ближе, даже если они ни о чем таком не говорят. И ей очень нравится это ощущение. Когда она смотрит на него в следующий раз, он встречает ее взгляд, не пытаясь спрятаться. — Простите за этот разговор.       Маринетт кивает, опускает на мгновение глаза, потом снова на него смотрит и, наконец, решается.       — Знаете, — она крепко сжимает в пальцах планшет, — вы мне тоже кажетесь хорошим человеком. Вне того, что я знаю о вас от Адриана. Мне кажется, не многим везет увидеть вас настоящим, но мне повезло. Так что…       — Но все же вы меня не знаете, — осторожно говорит Габриэль, и Маринетт, проглатывая эти слова как замечание, покорно кивает, стараясь не показать досады, и включает обратно планшет, поспешно возвращаясь к работе. — То есть, я не это хотел сказать… Вы знаете меня больше остальных, но все равно недостаточно, и я…       — Все в порядке, Габриэль, — перебивает Маринетт предательски дрогнувшим голосом. Она чувствует, что атмосфера, стоявшая в кабинете, меняется почти неуловимо быстро. — Вы правы, прошу прощения.       — Я не хотел, чтобы это так звучало, — говорит Габриэль таким же ровным тоном, по которому совершенно нельзя определить, что он чувствует на самом деле, а поднять голову Маринетт больше не решается. — Это моя вина, что я завел личный разговор, так что вам не следует извиняться.       Маринетт коротко усмехается, стирает ненужные линии и ведет плечом, словно хочет также легко сбросить с себя этот диалог и его последствия. Она чувствует себя разочарованной. Только недавно они говорили о том, что их связывает, о том, кем они могли бы быть друг другу, и хотя это всего лишь намеки, они столь явные, что их нельзя никак иначе интерпретировать. Почему он снова пытается ее оттолкнуть?       — К вашим услугам, если что-то еще понадобится, — говорит Маринетт, едва владея своим голосом, и с нарочитым спокойствием добавляет совершенно ненужные детали в эскиз. Она тут же удаляет все, что нарисовала и касается дрожащей рукой лба. — Могу я взять перерыв?       — Маринетт, простите меня, я не знаю, почему так сказал, — тихо говорит Габриэль и смотрит ей прямо в глаза, когда она опускает ладонь. — Но совсем не потому, что вы не имеете значения, поверьте мне. И да, конечно, вы можете взять перерыв, когда захотите.       Маринетт смотрит на него так долго, что у нее начинают слезиться глаза, а затем поднимается на ноги.       — Спасибо, — Маринетт прижимает к себе планшет и выходит из кабинета, с трудом заставив себя не обернуться, потому что Габриэль выглядит таким уставшим и расстроенным, что ей сложно осознать собственные чувства. Ей просто нужно немного подумать. Маринетт практически бросает планшет на свой стол, хватает сумочку, чтобы выйти на улицу, но у самой двери ее вдруг нагоняет подъехавшая на стуле Мишель.       — Поругались?       — Мне кажется, то, что происходит у нас с Габриэлем, это не твое дело, — цедит она, перехватывая кресло за подлокотники и отодвигая в сторону, и, уже переступив порог, слышит ехидное «Я ничего не говорила про Габриэля». Маринетт лишь отмахивается от нее рукой и, проигнорировав лифт, сбегает вниз по лестнице. Как только Маринетт оказывается в духоте очередного летнего дня, она достает телефон и набирает Алью по видеосвязи.       — Детка, быстро, от меня требуют лонгрид через полчаса, а у меня муха не валялась, — Алья подкидывает в воздух орешек и ловит его ртом. — Что случилось?       — А почему сразу что-то случилось? — возмущается и так взмыленная Маринетт.       — Может, я про твой лонгрид узнать хочу?       — Да, конечно, ставлю сотку, что ты о нем не помнила, — Алья делает паузу.       — Даже я о нем не помнила до момента, пока не позвонил главный редактор. Так что-о?..       — Габриэль, — бурчит Маринетт, сдаваясь, и резко садится на скамейку в небольшом сквере в двух шагах от офисов. — Все теперь вертится вокруг него. — Один Агрест сменился другим — какое постоянство, девочка.       — Самое время для подколов, — бурчит Маринетт очень недовольно и смотрит на Алью прищуренным глазом, наполовину прикрытым щекой, в которую она упирается ладонью. — Сначала разговаривает нормально, мы общаемся, как люди, а потом бам, — она говорит это исковерканным голосом, пытаясь показать все свое раздражение. — Ты задеваешь что-то в его чувствах, и он моментально закрывается. Хотя, я уверена, с Натали он ведет себя свободнее…       — Ой, кто-то ревну-ует, — тянет Алья и приближает к себе экран телефона ближе. Маринетт раздраженно фыркает и отбрасывает со лба надоевшие волосы, которые в жару обязательно выбиваются из прически, будто и без того проблем недостаточно.       — Не стану с тобой спорить, — Маринетт вздыхает. — Она красивая и умная, а я кто? Девочка, которая все время пытается добиться его внимания. Он сказал, что я его не знаю, и тут же пошел на попятную, но разве это не говорит лучше всего о его намерениях? Боже, только не говорите мне, что я снова ошибаюсь…       — Он не выглядит таким человеком, — замечает Алья, приподняв брови, и Маринетт недовольно на нее смотрит, стараясь выразить взглядом все свои далеко не положительные чувства. Алью не пронимает, и Маринетт просто вздыхает. — По крайней мере, по тому, как ты описывала ваши отношения. Я знаю, что ты не станешь придумывать того, чего нет на самом деле.       — Иногда так бывает, что люди годами скрывают очень страшные вещи от своей семьи, — говорит Маринетт и проводит рукой по лбу. Палящее сверху солнце раздражает ее все сильнее и сильнее. — Может, он прав, и я в самом деле его не знаю?       — Такое иногда случается, — спокойно говорит Алья и смотрит ей прямо в глаза. — Но что подсказывает тебе сердце? Я не хочу, чтобы ты потом жалела о том, что не попробовала узнать его получше.       — Думаешь, стоит? Я так глупо влюбилась, Алья, — стонет Маринетт, и Алья внезапно тихо смеется, прикасаясь к экрану, будто хотела дотронуться до ее носа.       — Поговори с Нино, девочка, — предлагает она с улыбкой. — Все-таки он твой лучший друг, к тому же, парень. Может, он чего посоветует, пока меня ест мой лонгрид?       — О, точно, а он дома? — переключается Маринетт, думая при этом о том, что просто хочет к Нино, хочет, чтобы он ее обнял, прижаться к его плечу, услышать его «не кипишуй, сис» и расслабиться. От этой мысли у нее даже комок в горле встает.       — Нет, детка, набирай ему, — Алья склоняется к телефону. — Давай, я знаю, о чем ты думаешь, так что беги скорее. Напиши мне, как закончишь работать, я тебя повеселю.       Маринетт сбрасывает звонок и почти бессмысленным взглядом смотрит, как ползет по краю скамейки улитка. Она наблюдает, как медленно, никуда не спеша, она двигается, то раздвигая в сторону усики, то снова их сдвигая, и внезапно понимает, что на короткий миг завидует ей. Маринетт тоже хочется хоть на мгновение остановиться, замереть и посмотреть вокруг себя. Чисто почеловечески она устала, пусть и занимается любимым делом, пусть это и приносит ей нескончаемое удовольствие и удовлетворение, но это не значит, что бессонные ночи, сон урывками и постоянная работа не сказываются на ее состоянии.       Она ведь правда не очень хорошо отреагировала, если признать реальность такой, какая она есть. Что подумает Габриэль? Что она странная, взбалмошная девочка, с которой нельзя иметь дел? Сердце неприятно сжимается от мысли, что после этого она перестанет быть ему интересна. Да и почему вообще он выбирает ее? Натали намного симпатичнее и интереснее, и они знакомы так давно, что для них явно не стоит вопрос о том, как хорошо они друг друга знают. Достаточно хорошо, чтобы Натали понимала, какие у Габриэля приоритеты и как складывается повседневная жизнь.       Улитка неспешно переползает под скамейку, и Маринетт со вздохом отворачивается, снова снимая телефон с блокировки. Она набирает номер Нино и думает, что ей ведь тоже есть к кому обратиться и кому позвонить, что ее тоже знает кто-то лучше, чем Габриэль, но это не значит, что она выбрала бы Нино в романтическом ключе. Это немного поднимает ее моральный дух, и когда Нино берет трубку, она уже не чувствует себя настолько потерянной и расцветает на глазах от привычного «привет, сис», сказанного таким мягким и нежным тоном, что Маринетт забывает обо всех своих заботах, будто снова возвращаясь в их общее детство.       Мысленно она опускает голову на его плечо и позволяет себе выдохнуть. Почти все можно исправить, если желать этого, а упорства Маринетт не занимать. Даже если Габриэль не такой, каким она его представляет, Маринетт хочет его узнать, хочет попробовать, потому что иначе всю жизнь будет думать о том, что упустила.       Маринетт улыбается, склоняясь к экрану телефона, и смотрит Нино в глаза: — Привет, бро, мне нужен совет мастера по советам…       

***

      Маринетт закрывает на ключ комнату, где хранятся ткани, и на мгновение прислоняется лбом к двери. После длинного рабочего дня она чувствует себя настолько уставшей, будто кто-то повернул рубильник в ее груди и погасил свет. Много недель беспрерывной работы, постоянный стресс, переживания, а теперь еще и внезапно начавшиеся месячные вытянули из нее остатки энергии. Маринетт кажется, что она не сможет дойти до дома, настолько она вымоталась.       Полутьма коридора немного ее успокаивает. Она считает до десяти раз за разом, прислушиваясь к пульсации в висках. Голова болит просто невыносимо, и Маринетт не помнит, когда она последний раз не болела. Она уговаривает себя еще немного поработать, совсем чуть-чуть, говоря себе, что тогда она сможет со спокойной совестью приехать домой, лечь в кровать и посмотреть какое-нибудь глупое шоу на YouTube. Она уговаривает себя собраться с духом и вернуться назад в пустую мастерскую, пока подсознание шепчет: «Давай присядем здесь, возле этой прекрасной, теплой двери». Поддаться ему хочется до внутреннего скрипа.       — Маринетт! — слышит она за своей спиной, и резко выпрямляется, выдергивая ключ из замочной скважины.       — Габриэль, — спокойно отзывается Маринетт, поворачиваясь, хотя сердце ее, несмотря на усталость, начинает биться чаще. После их маленького разногласия они так и не виделись больше — когда она вернулась после разговора с Нино, Габриэль уже уехал, а на следующий день с утра в офисе не появился, отправившись на встречу с инвесторами. — Не ожидала вас сегодня увидеть.       — Адриан сказал, что вы здесь, — Габриэль явно переживал, что не застанет ее, и очень спешил. Маринетт сжимает в пальцах ключ и опускает взгляд, когда Габриэль останавливается в нескольких метрах от нее.       — Вы что-то хотели?       Маринетт не может отделаться от мысли, что этот разговор ей не понравится. После очень долгого обсуждения с Нино, которое плавно перетекло в вечернюю посиделку на кухне — почти как раньше, когда у них у всех было чуть больше свободного времени, — они пришли к выводу, что ей стоит мягко пояснить, почему она ушла, и уточнить, что Габриэль имел в виду, но теперь, когда он стоит перед ней, такой непривычно растерянный, Маринетт не может заставить себя вымолвить ни слова. Она просто хочет, чтобы они забыли об этом и вернулись к прежним робким прикосновениям и флирту, тем более, что спустя сутки все это не кажется ей такой уж катастрофой. Но, видимо, Габриэль не собирается оставлять все как есть.       — Да, но это покажется вам странным, — говорит Габриэль на тон тише обычного, и это заставляет Маринетт вскинуть на него глаза. Боль тянет низ живота еще сильнее, отдаваясь в ноги. — Я хотел поговорить.       — Поговорить? — Маринетт медленно отходит от двери и кивком головы предлагает вернуться в мастерскую. Ей срочно нужно сесть.       — Вчера ночью, пока я работал, — начинает Габриэль, покорно направляясь следом за ней, — у меня из головы не выходил наш разговор. Точнее, то, как я себя повел. Вы застали меня врасплох.       — Простите еще раз, я… — Маринетт смотрит на него, приподняв брови, но почти сразу отворачивается. — Мне жаль, что так получилось. Вы… вы важны для меня, и если вы считаете, что я знаю вас недостаточно, то я просто хотела бы узнать вас лучше, если вы позволите.       — Я хотел бы этого больше всего на свете, — говорит Габриэль и открывает перед Маринетт дверь. Она, чуть пригнувшись от странной неловкости, проскальзывает в мастерскую, и выдыхает, лишь когда дверь снова закрывается. — И я должен попросить у вас прощение за свои слова и за то, как я себя веду в последнее время. Это не то, что я хотел бы…       — Я ведь все понимаю, — тихо отвечает Маринетт, поворачиваясь к нему. Она смотрит ему в глаза, и с удивлением отмечает в них неловкость и тревогу. Он качает головой. — Мы недостаточно близки, но, думаю, я понимаю, что заставило вас это сказать.       Теперь это не кажется ей просто догадкой, когда она видит, как он на нее смотрит. Он боится быть уязвимым, боится открываться, боится, что она узнает его ближе и что ей не понравится то, что она увидит. Она хорошо его понимает, она думает: всем страшно оказываться за пределами своего маленького мирка, всем страшно делать шаг навстречу чему-то новому. В большей или меньшей степени, но все они уязвимы перед необходимостью открыть свою душу. Делать шаг в темноту всегда страшно, ведь никогда не знаешь, каких чудовищ можешь встретить.       — Значит, вы все-таки достаточно меня знаете, потому что я верю, что вы в самом деле понимаете, — говорит он, не отводя взгляда. — Я ни перед кем не был так откровенен, как перед вами.       — Кроме Натали, — вырывается у Маринетт. Она тут же жалеет об этом, но Габриэль не злится на нее, лишь чуть приподнимает брови, выражая удивление. — Я заметила, что вы очень близки.       — Она очень помогала мне с сыном, когда у меня не было возможности и сил делать это самостоятельно, — отвечает Габриэль и делает шаг к Маринетт, сокращая расстояние между ними, на подкорке сознания ощущающееся, как нечто неправильное. — Разумеется, наши отношения выходят за рамки деловых.       — Она, видимо, очень хорошая женщина, — тихо произносит Маринетт и коротко ему улыбается. Внезапно его слова отзываются в ней благодарностью к Натали. Когда ему нужна была помощь, она была рядом, и Маринетт с большой теплотой думает о том, что Габриэль был не так одинок в той темноте, в которую повергла его жизнь. Натали помогла ему, когда это было необходимо, и в их близости нет ничего удивительного — Маринетт уверена, что если бы они захотели, они бы давно шагнули за пределы дружбы.       Живот не вовремя пронзает новый спазм, и Маринетт неосознанно прикусывает губу, пытаясь справиться с болезненным ощущением. Она садится на пустующий стул Мишель и чуть подгибает ноги, чтобы уменьшить боль. Краем глаза она видит, что Габриэль отходит к кулеру в углу. В тишине его шаги и размеренное бульканье воды, когда он наливает ее в стаканчик, звучат успокаивающе.       — Натали для меня как младшая сестра, — внезапно говорит Габриэль, возвращаясь к ней, и ставит стаканчик на стол рядом с ее рукой. — Вам стоит больше отдыхать, Маринетт. Я не хочу, чтобы вы работали в таком состоянии и доводили себя до крайности.       — Я последую вашему совету, — шепчет Маринетт и прикрывает глаза прежде, чем взять стаканчик. От его заботы ей становится немного легче, как и от слов о том, как он относится к Натали. — Как прошел ваш вечер с Адрианом?       — Замечательно, — говорит Габриэль с улыбкой и теплом в голосе. — Разве Адриан вам не рассказал?       — На самом деле, рассказал, — слабо улыбается Маринетт, делает глоток и поднимает на Габриэля глаза. Когда он так улыбается, совершенно свободно и спокойно, будто внутрь себя, будто в темноте вдруг разгорается огонек, он кажется намного более настоящим, чем прежде. Маринетт не может отвести от него взгляда. — Он был в таком же восторге.       — Признаться, я счастлив это слышать, — говорит Габриэль, тоже не отводя глаз. — Спасибо, что помогли. И простите за то, что я сказал. Адриан говорит, что мы видим в других то, что уже несем в себе.       — Это не всегда работает, — слабо отрицает Маринетт. — Это применимо только к тем, кого мы не знаем.       — Но мне все же кажется, — очень тихо говорит Габриэль, — что то, каким вы меня видите, больше говорит о вас, а не обо мне.       — Вы не считаете себя хорошим человеком?       Маринетт отставляет стаканчик на стол и рядом опускает ключ. Они оба смотрят на него, будто он может дать им возможность понять, кем они являются на самом деле, будто он помог бы им разрешить этот спор, диалог, у которого нет правды и нет лжи.       — Я не считаю, что кто-то может меня таким видеть, — говорит Габриэль. — Но надеюсь, что я хороший человек.       Она смотрит на него и думает о том, какой он, оказывается, травмированный, раз не может поверить в то, что кто-то станет относиться к нему с добром без какой-либо причины. Маринетт становится очень жаль его, она проникается к нему очень глубоким и искренним сочувствием, заполняющим всю ее душу.       — Ваши надежды оправдывают себя. Может быть, я не слишком хорошо вас знаю, но я тоже разбираюсь в людях, — говорит Маринетт, упираясь локтем в стол и вытирая со лба испарину. В висках все еще упрямо стучит боль. — И мне жаль, что наше недопонимание стало причиной ваших переживаний.       — Думаю, иногда это полезно, — Габриэль коротко улыбается и проводит рукой по лбу. — Вы выглядите неважно, Маринетт, вам плохо?       — Немного, — соглашается она, чувствуя внезапно подступающие от усталости слезы, и сразу же замечает в его глазах вновь вспыхнувшую тревогу. — Не беспокойтесь, ничего серьезного, просто устала и чувствую недомогание, только и всего.       — Я отвезу вас домой, — Габриэль протягивает ей руку, и Маринетт, неуверенно ухватившись за нее, встает. — Я приехал сюда на машине, и мне несложно совершить для вас что-то хорошее в благодарность за все, что вы делаете.       — Не так уж много я делаю, — смущенно бормочет Маринетт, забирая сумочку с Тикки и свой портфель со стола. — Вы ничего мне не должны.       — Вы уже говорили это, — Габриэль обходит мастерскую, проверяя все электроприборы, и возвращается к Маринетт. — И я принял это как данность. Так что позвольте и мне позаботиться о вас в этот раз.       Маринетт поднимает на него взгляд и смотрит ему в глаза. Удивительные и бездонные глаза, в которых так много света, что он способен осветить каждый уголок ее души. Они так долго стоят, что Маринетт теряется во времени и забывает даже о боли — она, кажется, и правда отступает, загнанная в угол теплом, которое расползается в ее груди.       — Спасибо, — тихо говорит она и касается его руки. Габриэль улыбается и склоняет голову прежде, чем открыть перед ней дверь. Когда она пытается убрать руку, он поднимает свою чуть выше и берет ее ладонь в свою. Даже не задумываясь о том, что делает, Маринетт переплетает с ним пальцы, и Габриэль в ответ крепко сжимает ее руку.       Дверь за ними с тихим щелчком закрывается. В тишине этот звук почему-то кажется Маринетт очень уютным, как закипающий в предрассветной темноте чайник, или шелест костра летней ночью, или стрекотание цикад приятным весенним вечером. Она наконец чувствует себя успокоенной, словно все, что нужно ее душе — это легкое прикосновение его щеки к ее волосам, когда они останавливаются в ожидании лифта.Глава десятая. Свидание *** Она складывает последние вещи в сумку и убирает со стола лишнее. Дома она не особо стремится к минимализму, хотя все и всегда лежит на своих местах, но здесь — именно на своем рабочем месте, а не в кабинете Габриэля, в котором она проводит большую части времени — Маринетт просто не чувствует себя достаточно комфортно, чтобы позволить проявиться своей индивидуальности. Маринетт убирает ножницы в стол и поднимает сумку. Она уже собирается уйти, но замечает Габриэля. В тишине он неспешно ходит по мастерской, с вниманием разглядывая незаконченные работы, оставленные выкройки, брошенные образцы тканей и лент. Он делает это каждый раз — небольшой ритуал, за которым Маринетт всегда наблюдает с внутренним трепетом. Она не раз видела, как он ходит вот так по мастерской, потому что почти постоянно засиживается допоздна, но почему-то именно сегодня его присутствие здесь, в этом большом зале, кажется ей очень одиноким. Габриэль поправляет криво подколотую ткань на манекене, разворачивается к столу и принимается что-то на нем раскладывать. Маринетт замирает. — Вы не торопитесь домой? — осторожно спрашивает она, и Габриэль оборачивается в ее сторону, улыбаясь кончиком губ. Маринетт смущенно улыбается ему в ответ, просто потому что не может иначе, просто потому что когда он смотрит нее так, словно только и мечтал услышать ее голос, словно надеялся увидеть ее сейчас в этой мастерской, ее губы сами ему улыбаются. — Может, вам нужна помощь? — Мне немного осталось, — кратко отвечает Габриэль, продолжая поднимать со стола распечатки и просматривать их. — К тому же, ваша работа закончена, Маринетт. Она чуть пожимает плечами. Как будто это проблема — она постоянно остается до самой ночи и берет работу на дом. Но Габриэль говорит с такой заботой и тактичностью, что к ее лицу от приятного ощущения и смущения приливает жар. Ему далеко не все равно, сколько она работает и отдыхает, и ей нравится это проявление чувств — такая простая и привычная забота говорит о его отношении к ней лучше, чем любые слова. — Я буду рада побыть с вами и помочь, если это требуется или если вам хочется, — подбирая слова, но все равно в итоге недовольная тем, как звучат ее мысли, произносит Маринетт. В ее голове все предельно просто, в ее голове он в ответ обнимает ее, прижимает к себе и говорит, что хотел бы, чтобы она никогда не уходила, чтобы она всегда была рядом. В ее голове он признается ей в любви и она отвечает, что чувствует к нему то же самое, потому что ей не хватает смелости признаться первой. Но он, конечно, ничего из этого не делает, хоть и откладывает в сторону очередные распечатки и делает к ней шаг. — Вы никогда особо не торопитесь домой, — тактично замечает Габриэль, 103/376 замирая в нескольких метрах от нее у стола Мишель. — Что? — немного глупо спрашивает Маринетт и, заметив, что он собирается повторить свою фразу, торопливо добавляет: — Меня там все равно никто не ждет. А здесь вы. — А здесь я, — тихо повторяет Габриэль за ней с задумчивостью, а потом снова отворачивается, ничего не добавляя, и Маринетт смущенно сжимает пальцами лямку сумки. Она не должна этого делать, не должна, не обязана, но, боже, она так хочет… Поэтому находит себя делающей осторожный шаг ему навстречу и замирает. — Внизу по дороге есть круглосуточное кафе, может, хотите зайти? — она сама не понимает, что говорит, но Габриэль опускает на стол сложенные бумаги и смотрит на нее с удивлением. — Там подают вкусный кофе. А потом можем вернуться, и я помогу вам. Или я просто могу принести вам кофе сразу сюда?.. — Ну, не думаю, что кофе на ночь — хорошая идея, — начинает Габриэль, но, заметив ее выражение лица, тут же торопливо поправляется: — Прошу прощения, я не понимаю, как вы со мной все еще общаетесь, я иногда веду себя, как грубиян. С удовольствием схожу с вами, не могу отказать. — Можете, конечно, если хотите, — говорит Маринетт, сжимая крепче лямку сумки, и Габриэль улыбается ей так, будто она сказала что-то невероятно милое. — Но не хочу, в этом и суть, — произносит Габриэль. — Просто иногда сложно осознать, что кто-то о тебе заботится. — А вы любите пофилософствовать о мотивах людей, верно? — спрашивает Маринетт с улыбкой, все-таки подходя ближе, и они с Габриэлем, смущённо отвернувшись друг друга, в четыре руки начинают быстро раскладывать на столе ткани и проверять заметки. — Мое, видимо, не лучшее качество, — спустя некоторое время бормочет Габриэль с неловкостью, и Маринетт краем глаза замечает, как краснеют его скулы. Это настолько ее смешит, что она несдержанно фыркает, чем привлекает его внимание — Габриэль поднимает голову с таким непонимающим выражением на лице, что ей становится еще смешнее. — Вам смешно от моего смущения? — Да, вы очень милый, особенно, когда краснеете, — Маринетт касается его щеки чуть дрожащими от волнения пальцами, но тут же убирает руку, испугавшись собственной смелости. Габриэль не отстраняется и не отворачивается, поэтому она, собравшись с мыслями, добавляет тише: — Я забочусь о вас, потому что мне не все равно и потому что я хочу, чтобы вам было хорошо. — Я вас понимаю, — мягко откликается Габриэль, и Маринетт наконец опускает взгляд обратно на стол, чувствуя себя слишком эмоционально взбудораженной происходящим, чтобы вернуть себе трезвость разума. В его присутствии она постоянно говорит о том, о чем думает, а это не всегда умные мысли или мысли, которые стоит в самом деле произносить вслух. Она боится, что спугнула его своей прямолинейностью, но когда смотрит в его сторону, наблюдая, как он заканчивает с уборкой и отключением приборов, не находит его напуганным или 104/376 желающим сбежать. Это немного успокаивает воспаленное сознание, хоть и незначительно — Габриэль все еще нравится ей настолько, что она хочет производить на него исключительно хорошее впечатление. Когда он отходит в дальний угол, чтобы выключить свет, Маринетт торопливо поправляет воротник рубашки, юбку, и волосы, заправляя их за уши и подравнивая удлиненную челку так, чтобы она ровно лежала. Она прячет руки за спиной, стоит только Габриэлю повернуться в ее сторону. — Я ведь порой совершенно невыносим, вы уверены, что хотите себе такую компанию? — интересуется он с такой широкой и довольной улыбкой, что даже если бы он действительно был невыносим, она не смогла бы ему отказать, и берет с вешалки свой пиджак. — Если вы не будете задавать такие глупые вопросы, то да, — фыркает неловко Маринетт, плотнее запахивая тонкую кофту и выходя в коридор, когда Габриэль услужливо придерживает ей дверь. На улице после удушающе жаркого дня все еще немного печет от асфальта, но дышать уже можно намного свободнее, и даже кофта приходится очень кстати. По сравнению с теми разами, когда Маринетт выбегала за кофе, такая погода кажется почти благословением. — Нам туда, — Маринетт показывает на небольшое узкое здание, над котором уже начинают загораться вечерние огни. — Вам ведь нравится кофе оттуда? Я хожу туда всякий раз, когда кто-то его заказывает. — До сих пор не задумывался о том, где вы его берете, — невпопад говорит Габриэль. — Думал, создаете из воздуха, когда выходите за дверь, или что-то вроде того. — Конечно, у меня есть свой чудо талисман, как у Ледибаг, — фыркает Маринетт и тут же осекается, когда Габриэль быстро на нее смотрит. — Нет, я просто захожу в это кафе. Оно ближе всех, и там действительно вкусно. За столько лет вы там ни разу не были? — Я его даже никогда не замечал, — говорит Габриэль, рассматривая здание с таким видом, словно оно и правда выросло прямо из-под земли. Маринетт удивленно приподнимает брови. — Ну я не очень часто выхожу через главный вход, обычно спускаюсь на подземную парковку. — Ах да, большой начальник с личным водителем, — понимающе кивает Маринетт. — Наверное, большим начальникам не положено сидеть в таких непримечательных заведениях со своими стажерками? — Не знаю, я никогда не сидел в таких непримечательных заведения со своими стажерками до вас, — замечает как бы между прочим Габриэль, снова открывая перед ней дверь, и Маринетт приходится собрать все свои силы и оставшиеся трезвыми остатки разума, чтобы проскользнуть внутрь и не споткнуться о порог или собственную ногу от такого многозначительного замечания. Внутри помещение загорается настенными, разноцветными лампочками, в воздухе стоит приятный аромат сладких кофейных зерен, а людей даже вечером не очень много, поэтому Маринетт кажется, что это место идеально им подходит, хоть и думает она об этом намеренно, чтобы игнорировать любые 105/376 другие мысли о Габриэле. Она тянет его за рукав пиджака к столику в самом углу у витрины, подальше от легкого шума, а он отодвигает для нее стул быстрее, чем она успевает сообразить. Вот откуда это у Нуара, думает Маринетт, присаживаясь на стул, и внимательно смотрит в светлые глаза Габриэля. Невероятная галантность, видимо, передается по генетической линии. Нуар уж точно последний, кто сядет, пока девушка будет стоять. — Вы очень похожи с Адрианом, — вырывается у Маринетт, когда Габриэль садится напротив. Он замирает. Смотрит на нее настороженно, словно ожидая насмешки, но Маринетт не усмехается, отвечая ему таким же серьезным взглядом. — Точнее, наоборот, конечно, это он на вас похож, просто… только сейчас я это заметила. — Надеюсь, вы имеете в виду хорошие качества, — отвечает Габриэль с дрожащей усмешкой, и официант с тихим приветствием опускает перед ними меню, на которое он тут же отвлекается. — Что ж, большой начальник совершенно не знает, что здесь можно выбрать. — Теперь вы до конца моей практики будете мне напоминать это выражение, да? — смущенно спрашивает Маринетт, прячась от взгляда Габриэля за меню. — Простите, — сдерживая смех, отвечает тот. — Я предупреждал, что я бываю невыносим. — Ничего, я готова потерпеть, — стараясь, чтобы ее голос звучал ровно, бормочет она и добавляет: — Я люблю здесь сэндвичи с ветчиной, карамельные яблоки, стейки, которые из отбивной, и деревенскую картошку, — Маринетт называет свой стандартный заказ и смотрит на Габриэля, который так явно собирается снова пошутить, что она быстро его опережает: — Да, у меня специфические вкусы, что же теперь? — Стейк прикусываете яблоками? — А вы, я вижу, совсем повеселели, — фыркает Маринетт и чуть наклоняется, упираясь локтями в стол. — Видимо, комфортно себя чувствуете в непримечательном заведении? — Дело не в кафе, а в вас, — моментально ориентируется Габриэль, упираясь руками с меню в стол и легко улыбаясь. Маринетт внезапно находит, что очень любит, когда он ей улыбается. — С вами мне комфортно, — он осматривать помещение. — А вот насчет заведения не уверен. — Здесь все неплохо и на уровне среднего ресторана, только в три раза дешевле. Так что рискните попробовать что-нибудь, что вы еще не пробовали, — Маринетт поднимает голову и смущенно вспыхивает, потому что лицо Габриэля оказывается близко. — Если теперь вы решили от меня избавиться, то где спрячете мое тело? Здесь нет подсобки. И какие у вас мотивы? — Отравить вас и занять ваше место, конечно же, — серьезным тоном 106/376 произносит Маринетт, стараясь не выдать ни одной своей эмоции. — А ваше тело я спрячу в рабочем холодильнике персонала. — Как заботливо, — чуть улыбается Габриэля. — Мы ведь о вас говорим, и я уже обещала заботиться о вас, — добавляет Маринетт, приподнимая брови. — А вы не хотите попробовать мне довериться? — Я сделал это уже давно, — послушно произносит Габриэль. Ему, кажется, хорошо с ней, потому что он продолжает веселиться, и Маринетт благодарно на него смотрит, сдерживая себя, потому что испытывает почти невыносимое желание взять его за руку. — Можете заказать что угодно для меня, я вам доверяю. — Даже если я в самом деле планировала вас отравить и спрятать ваше тело в холодильнике персонала? — Там не будет столько места, — говорит Габриэль и вдруг опускает руку на ее ладонь, смотря на их руки. Маринетт повторяет за ним, перестав от волнения и неверия дышать, и, игнорируя бешено забившееся сердце, сжимает его ладонь в ответ и переплетает их пальцы. Когда она снова смотрит на Габриэля, он так нежно улыбается, что Маринетт смущенно закрывает глаза. — Давайте попробуем заново, больше я не испорчу наше рабочее свидание и вам не придется думать, куда меня прятать. — Это была очень глупая шутка, — бормочет Маринетт, садясь ровнее, и смотрит на него из-под ресниц. — Я вовсе не собираюсь делать ничего такого. — Я знаю, — говорит Габриэль, хотя в его словах все равно звучит доля смеха, но Маринетт готова ему это простить, когда он смотрит на нее таким взглядом. — Просто люблю смотреть на вас, ваше лицо так ярко передает ваши эмоции. Вы красивая. — С-спасибо, — очень смущенно лепечет Маринетт, сжимая сильнее его пальцы. Повисает странная пауза. Маринетт по инерции поднимает взгляд, и замечает, что Габриэль все еще на нее смотрит, но так, как, пожалуй, никто еще на нее не смотрел. Она даже не понимает смысла этого взгляда, но он вызывает в ней новую волну волнения. — И ваши удивительные глаза… — Габриэль склоняется к ней очень близко, замирает, не договаривает мысль, порывисто выдыхая, и Маринетт понимает, что у него просто сперло дыхание от этой интимной близости. Она протягивает руку и касается костяшками пальцев его щеки, ласково поглаживая по едва чувствующейся щетине. Она заворожена его взглядом, его горячим дыханием, приятно и волнующе оседающим на ее запястье, его мыслями, так свободно читающимися в каждом движении, что ему ничего не нужно произносить вслух. — Одного взгляда хватает, чтобы я забыл все слова, простите. — Вы сказали достаточно, — шепчет Маринетт и склоняется, прижимаясь губами к его щеке. Она чуть поднимает голову, проводит по его коже носом и глубоко вздыхает, когда он вздрагивает и сильнее сжимает ее руку. У него чуть подрагивают пальцы. — Больше, чем вы можете себе представить. 107/376 — Маринетт… — вздыхает он и тянется к ней, свободной рукой касаясь ее волос. Она склоняет голову ему навстречу, даже не пытаясь притворяться, что ей не хочется большего. — Я так часто о вас думаю. — И я о вас, — шепчет Маринетт севшим голосом, потому что его слова равносильны признанию, самому прекрасному признанию, которое она только может представить. — Каждый раз, когда вы не рядом, я жду сообщения от вас. — Порой я часами смотрю на телефон, — признается Габриэль, отстраняясь и смущенно проводя рукой по своим волосам. Без его прикосновений Маринетт теперь чувствует себя неправильно, но это совершенно не пугает ее. — Надеюсь, что вы напишете или позвоните. Это так нелепо… — Почему? — Маринетт нежно гладит его руку поверх своей, почти не способная дышать от того, как сильно и громко бьется сердце. — Я испытываю то же самое. Вам совершенно нечего стыдиться. — Для вас это допустимо, — он опускает взгляд, и собирается добавить что-то еще, но тут к их столику подходит официант, смущая его сильнее. Маринетт делает над собой невероятное усилие, отдает подошедшему официанту меню и быстро диктует ему заказ. Как только они снова оказываются в одиночестве, она опирается локтем о стол и подпирает ладонью щеку, глядя за окно на медленно темнеющее небо, сейчас окрашенное в какие-то невероятные оранжево-голубые, почти зеленые цвета. — А почему для вас нет? — Не знаю, — почти шепотом отвечает Габриэль и снова смотрит ей в глаза. Она тонет в его взгляде. Он самый потрясающий человек в ее жизни. Она так благодарна судьбе за него, что обещает себе больше никогда и ничего у нее не просить, лишь бы не потерять его. — Разве вы никогда не стыдились быть собой? Маринетт неопределенно качает головой. Порой стыдится. Порой ей кажется, что она не заслуживает то, что имеет. Наверное, это нормально для человека, живущего в таком несправедливом мире. Но она точно знает, что нельзя стыдится за чувства, которые она испытывает. Он гладит ее пальцы и не отводит глаза от ее лица. Они никогда не были ближе, никогда не прикасались так тесно к душам друг друга, никогда не открывались настолько. Маринетт не чувствует себя уязвимой рядом с ним, ей не хочется спрятаться в раковину после каждого откровенного слова, и она позволяет себе быть с ним собой, даже если ей тоже очень страшно. — Вы замечательный человек, — Маринетт снова к нему склоняется. В неровном свете этого кафе его глаза тоже кажутся оранжево-голубыми. — Я понимаю, что вы имеете в виду, но вам не следует переживать об этом слишком сильно. Я не знакома ни с кем лучше вас. — Зато я знаком, — он приподнимает ее руку и касается тыльной стороны ее ладони долгим, мягким поцелуем. У него очень теплые и сухие губы, а каждое их прикосновение отзывается в ней дрожью. Она хочет, чтобы он никогда не отстранялся, и тем не менее он делает это, вновь осторожно опуская их сцепленные руки на стол. — С вами. 108/376 — Вы мне льстите — невольно улыбается Маринетт, ощущая, как изнутри ее охватывает трепет. — Спасибо… — О нет, ни капли, все мои слова правда, — он улыбается ей в ответ с таким искренним восхищением, что она верит каждому его слову. Габриэль так на нее смотрит, словно с его губ вот-вот сорвутся слова о любви, но он молчит, и Маринетт тоже больше ничего не добавляет. Она не чувствует себя смущенной, скорее ошарашенной этим явным увлечением, этим открытым диалогом, сметающим все их границы. Тонкий лед их отношений идет трещинами, и изнутри поднимается что-то невероятно горячее, живое и пульсирующее. Маринетт так сильно этого желает, что ей даже страшно, что в последний момент ниточка, соединяющая их, может оборваться. Все еще может. Они так и молчат до момента, пока не приносят еду, хотя Маринетт больше всего на свете хочется, чтобы Габриэль не переставал говорить, но никак не может подобрать правильные слова, чтобы не спугнуть атмосферу. Они ужинают, изредка делясь друг с другом улыбками, смущенными и нежными, и постепенно робко, будто ступая по канату, пытаются нащупать пролегающий перед ними путь. чтобы узнать друг друга. Понемногу Габриэль снова расслабляется и даже начинает шутить, и Маринетт больше не думает о том, что все это может закончится ничем. Она знает Габриэля достаточно, чтобы понимать — он никогда не стал бы шутить с теми, кто ему безразличен. — Кажется, вы не выглядите отравленным, — с улыбкой говорит Маринетт, когда их пустые тарелки забирают и Габриэль откидывается назад на стуле, довольный и трогательно расслабленный. — Даже наоборот, я бы сказала. — В вашем обществе невозможно иначе, — говорит он, возвращая ей улыбку, и поправляет растрепавшиеся к вечеру волосы. — И у вас прекрасный вкус. Это в самом деле было очень недурно. — Недурно, — Маринетт смеется, по-доброму передразнивая тон его голоса, и прикрывает губы рукой. — Сударь, вы, часом, веком не ошиблись? — Нет, сударыня, мой век там, где живете вы, — подхватывает ее шутку Габриэль и тоже смеется. Смех у него тихий и низкий, с бархатными переливами. Когда он так смеется, ей хочется отдать этому миру все, что у нее есть, лишь бы он никогда не утратил эту способность. — Я путешествовал во времени целых двадцать лет, чтобы мы встретились. — Надо же, какое совпадение, — Маринетт упирается локтями в стол, ближе к Габриэлю, и он повторяет ее жест. — Я ведь тоже. — Как хорошо, что все получилось, — говорит он и накрывает ее руки своими. Она смотрит ему в глаза, чувствуя себя самым счастливым человеком на свете. — Просто замечательно, — соглашается Маринетт, не переставая улыбаться. Габриэль поднимает обе ее руки, складывая их вместе и сжимая своими пальцами, и прижимает к губам. Маринетт тихо вздыхает, когда он спустя несколько очень долгих мгновений отстраняется, и смущенно окидывает взглядом опустевший за время их беседы зал. — Знаете, у меня есть подозрение… 109/376 — Что ждут только нас, чтобы закрыться? Да, у меня тоже мелькнула такая мысль, — Габриэль приподнимает руку, показывая официанту, что они готовы расплатиться, и смотрит на Маринетт с сожалением. Она хорошо понимает этот взгляд, потому что тоже не хочет уходить, не хочет, чтобы этот вечер кончался. Она так давно не чувствовала себя такой любимой и важной, что теперь напоминает себе человека, который внезапно после многолетней ледяной стужи оказался под южным солнцем. Они выходят на улицу, под свет вечерних фонарей, и Габриэль берет ее за руку. Маринетт крепко сжимает его ладонь и ежится под довольно прохладными порывами ветра, подставляя лицо навстречу вечерней свежести. Без раздумий Габриэль накидывает ей на плечи пиджак, который не успел надеть, и проводит ладонью по ее плечу, останавливаясь. — Спасибо, что вытащили меня, — говорит Габриэль, ласково ей улыбаясь. — Сам бы я никогда никуда не пошел. Можете поверить, я нигде не был примерно с тех пор, как родился Адриан. Ну, всякие приемы не в счет. — В это легко поверить, — улыбается ему в ответ Маринетт, смотря на него, чуть прищурившись. — Это был прекрасный вечер, спасибо вам за все. Встретимся завтра? — Непременно, — Габриэль смотрит на нее совершенно невероятным взглядом, будто бы она ненароком вдыхает в него вдохновение, будто он внезапно находит в ней что-то совершенно особенное и боится упустить. — У нас нет выбора, но если бы был, я бы выбрал вас. — Тогда я буду ждать завтра, — мягко откликается Маринетт и коротко смотрит в сторону дорогу. Она так сильно не хочет уходить, но не знает, как попросить его остаться с ней. Габриэль, кажется, не так понимает ее взгляд, потому что чуть отстраняется, убирая руки с ее плеч. — Я могу вас довезти. Или вызвать вам такси, — предлагает Габриэль, но Маринетт слабо отмахивается, кивая в сторону обочины. — Там стоит несколько, сяду в одно из них. Габриэль смотрит туда, куда она показывает, с некоторой настороженностью, и неуверенно кивает. — Все хорошо, — добавляет Маринетт. — Вам не о чем беспокоиться. — Напишите мне, на всякий случай номер машины, в которую сядете, — говорит Габриэль и чуть склоняется. Маринетт кивает, тянется к нему, чтобы поцеловать в щеку, но он как раз в этот момент немного поворачивает голову и она попадает в уголок его губ. Они замирают, смотря друг на друга широко распахнутыми глазами, а в следующее мгновение Маринетт, чуть прикрыв глаза, одновременно с движением с его стороны касается губами его губ уже намеренно. Она дотрагивается кончиками пальцев его щеки, но не пытается сделать поцелуй более серьезным, чем простое прикосновение губ к губам. Проходит не больше пяти секунд, когда они также одновременно отстраняются и Маринетт убирает руку с его лица. Даже если этот поцелуй похож на тот, которым обычно 110/376 обмениваются друзья или родственники, он точно не был таковым. Маринетт смущенно улыбается, опуская голову, и прикладывает пальцы в губам, пытаясь то ли скрыть улыбку, то ли ощутить кожей тот жар, который остался после поцелуя. — Я напишу, — тихо обещает она, бросая на него быстрый взгляд, и замечает, что Габриэль смущен не меньше, чем она. Она улыбается еще шире, снова опуская голову. Это невероятно приятно — знать, что для него это не менее важно. Маринетт думает о том, что если он сейчас сделает шаг, поцелует ее и попросит поехать с ним, она сделает это, не задумываясь. Но он не просит. Первые мгновения он вообще ничего не говорит, будто потеряв дар речи, но стоит только Маринетт сделать шаг назад, как он неуловимо тянется за ней. — Я посажу вас в машину, — говорит Габриэль, направляясь вместе с ней. — На всякий случай, хочу убедиться. Если позволите? — Конечно, — соглашается она, пожалуй, даже слишком радостно, улыбаясь ему, и Габриэль с нежностью улыбается ей в ответ. — Можете даже пригрозить водителю, раз так беспокоитесь, то есть, я не хочу, чтобы вы угрожали ему, я просто… — Вы просто хотите, чтобы этот вечер не заканчивался, я понял, — говорит Габриэль и тихо смеется. — Ведь иначе после этого мы отправимся прямо в полицейский участок. — Интересное будет продолжение у нашего свидания, — смеется Маринетт в ответ, чтобы скрыть, как бешено начинает биться ее сердце после того, как он невзначай, пусть и в шутку, озвучил ее собственные мысли. Габриэль крепче сжимает ее руку. — А это было свидание? — А нет? Боже, простите, мне, наверное, надо было спросить? Просто вы ведь сами сказали… — Маринетт довольно внезапно начинает паниковать и, останавливаясь рядом с тротуаром, смотрит на Габриэля широко распахнутыми глазами. Она даже не подумала, что он может считать иначе, ведь столько всего произошло между ними, столько было сказано, что Маринетт просто приняла как данность, что они этим вечером вышли на новый уровень. — Я вовсе не хотела ставить вас в такое положение, мне так жаль… — Нет-нет, Маринетт, прошу вас, — Габриэль ловит ее взмахивающую в воздухе руку и коротко целует ее пальцы. — Я просто не был уверен. К тому же, у меня не было свиданий лет двадцать, так что вы не могли бы мне напомнить, они все еще выглядят как-то так, как мы провели сегодняшний вечер? — Ну, обычно они намного скучнее, чем сегодняшний вечер, — бормочет Маринетт, смотря на свою ладонь, все еще лежащую в его руке. — Рад, что вам не было скучно, — улыбается Габриэль, крепче сжимая ее пальцы. Он явно хочет что-то сказать, но не знает, как сформулировать — Маринетт терпеливо ждет, рассматривая, как он нервно гладит тыльную сторону ее ладони большим пальцем. — С вами все так… Мне было невероятно 111/376 хорошо, я проводил бы так все вечера в своей жизни. — Надеюсь, так и будет, — с замиранием сердца от собственной смелости произносит Маринетт, улыбаясь, и Габриэль кивает, наконец открывая ей дверь. Маринетт больше не пытается его поцеловать, хотя ей очень и очень хочется, поэтому она просто послушно садится на заднее сиденье, неохотно выпуская из пальцев его руку. Габриэль что-то говорит водителю и, не успевает Маринетт даже возмутиться, оплачивает ей такси. — Просто назовете ему адрес, — произносит Габриэль, снова смотря на нее, и Маринетт, сдерживая смущение, кивает ему. — Спасибо, вам не стоило… — все-таки не очень уверенно добавляет она. Габриэль качает головой и одними губами произносит: «Стоило». Маринетт улыбается и заправляет волосы за ухо. — Спасибо. — Я буду ждать вашего сообщения, — говорит Габриэль и выпрямляется прежде, чем она успевает что-то еще ему сказать. Она понимает его поспешность, видит в его глазах, что если он задержится еще хоть на пару мгновений, то уже не сможет ее отпустить. Маринетт чувствует то же самое. Как только дверь такси за ней захлопывается и машина трогается, Маринетт прижимает руки к лицу и беззвучно вздыхает. Это был самый прекрасный вечер в ее жизни, и все, что произошло, кажется сном, потому что они говорили по душам и почти признавались друг другу в симпатии, открывая такие сокровенные мысли, что их невозможно интерпретировать никак иначе. А еще и этот поцелуй… Всю дорогу до дома Маринетт прокручивает в голове весь вечер, весь диалог между ними, и никак не может поверить, что это действительно случается в реальности, что они настолько близки и с каждым днем становятся все ближе. Она знает, Габриэль желал этого поцелуя не меньше, чем она. Он тянулся за ней, он смотрел на нее так, что у нее до сих пор замирает сердце, когда она думает об этом моменте. Маринетт думает об этом и думает, почти не слыша ничего вокруг и не ощущая ничего из этой реальности. Она словно существует за ее пределами, в мире, где есть только Габриэль, его объятия, прикосновения и этот первый поцелуй — самый трепетный и нежный из всех, что она когда-либо получала. Телефон пиликает, когда она поднимается по лестнице, и Маринетт едва не упускает его вниз на лестничную площадку, когда торопливо выхватывает его из кармана. Г: У нас ведь все в порядке? Я ничем вас не обидел? Маринетт нервно хихикает. Она не представляет, в каком мире она могла бы обидеться на проявление любви и заботы, на такую деликатность и нежность, с которой с ней обращаются. Она влюбляется в него с каждым днем все сильнее и сильнее, и не может остановить эту пришедшую в движение махину своих чувств. Да и не собирается. Она открывает дверь одной рукой, другой уже набирая ответное сообщение, чтобы он не придумал себе лишнего — из того, что она уже о нем знает, 112/376 излишняя тревожность обо всем на свете вполне подходит его характеру. Все было замечательно, с чего бы мне обижаться? Я зашла домой, кстати, только что. Маринетт не успевает даже снять второй кроссовок, когда Габриэль отвечает. Это вызывает в ней сокрушительную волну чувств даже до того, как она читает сообщение, просто от факта, что она настолько ему интересна. Г: Хорошо! Простите за этот вопрос. Я просто не хочу вас ни к чему принуждать. — Это так мило и глупо, — вслух произносит Маринетт, широко улыбаясь, и прижимает телефон к груди, не сдерживаясь, издавая влюбленный звук на грани писка. Не переживайте об этом, мне было очень хорошо. Спасибо за вечер Маринетт нажимает кнопку «отправить» и вслух говорит своему отражению в зеркале в прихожей: — А было бы еще лучше, если бы он зашел чуть дальше, — Маринетт проводит рукой по волосам и вздыхает. — Любой другой мужчина уже понял бы, что я хочу оказаться с ним в одной спальне. Но любой другой мужчина не был Габриэлем, и никогда не смог бы стать таким откровенным и искренним. Маринетт нравится его нерешительность, его деликатность, его попытки сделать все, как надо, даже если она сходит с ума от каждого его прикосновения, которое ни к чему не ведет. Она не променяла бы это ни на что другое. Она так любит его, что ее сердце, кажется, готово выпрыгнуть из груди, когда она об этом думает. Г: Я уже хочу вас увидеть. Маринетт прижимает телефон к груди и падает на кровать спиной назад, счастливо жмурясь. Он не смог бы сказать о своих чувствах к ней лучше, даже если бы попытался, потому что все, что действительно имеет значение — то, что он все еще больше всего на свете хочет ее увидеть. *** Примечание к части Поддержать автора: 4276 3000 4648 4070 113/376 Глава одиннадцатая. Знакомство с Анри *** Когда дверь в офис открывается не как обычно, а как будто с беззвучными фанфарами и оркестром, Маринетт понимает, что у них какие-то особые гости — стоит ей обернуться на сдавленный вдох Мишель — которая, казалось, вообще не способна испытывать какие-то яркие эмоции, — и заходящий в мастерскую Анри Левонт недовольно отмахивается от какой-то вспорхнувшей к нему девушки. — Кир, скажи на милость, почему я опять должен ждать? У меня весь день по минутам расписан, где это парикмахерское недоразумение? Маринетт удивленно вскидывает брови, когда девушка, зашедшая вместе с Анри, с непроницаемым выражением на лице подставляет руку как раз в тот момент, когда он стягивает с себя прозрачные очки и выкладывает в ее ладонь — и все это не останавливаясь ни на мгновение на пути к кабинету Габриэля, который, к слову, выходит в ту же секунду, что Анри подходит к двери. — Я думал, ты там зачах! — без предисловий недовольно выдает Анри, даже не протягивая Габриэлю руки, и тот вдруг громко фыркает. — Где ткани, ты мне их покажешь наконец, или я должен импровизировать, как в тот раз в Греции? — Прости, не успел заказать красную дорожку и сорок рабочих, которые держали бы перед тобой образцы, — с долей ехидства замечает Габриэль, и Маринетт, которая даже не представляла, что между ними такие отношения, чуть откатывается на своем стуле одновременно с Мишель, чтобы видеть лучше. — Зайдешь, или мой кабинет для тебя слишком прост? — Если ты нальёшь мне виски, то я закрою на эту простоту глаза. — Налью хоть воду из святого источника ради этого, — ухмыляется Габриэль, показывает Анри на дверь и тот проходит мимо него внутрь. Габриэль же находит Маринетт взглядом и кивает ей с немой просьбой подойти. Она тут же подскакивает, роняя карандаш на пол, едва не катится на нем вперед, вовремя отпихнув под стол, и оказывается рядом с Габриэлем в два счета. — Помню, вы хотели познакомься, это наш шанс. Минут через десять занесёте ткани, которые мы с вами отбирали? Маринетт поспешно кивает, и Габриэль исчезает в своем кабинете, плотно прикрыв дверь. От удивления пару мгновений она даже не может вдохнуть. — А-а что, он всегда такой? — тихо спрашивает Маринетт у Мишель, когда возвращается назад к своему столу, потому что все образцы бережно хранятся у нее. — Кто, Левонт? Само совершенство, правда? — Мишель смотрит на закрытую дверь с таким непередаваемым выражением на лице, что Маринетт в первые мгновения даже не улавливает в ее словах сарказма. 114/376 — Так-так, и что значит это твое лицо? — спрашивает Маринетт, выразительно приподняв брови, и Мишель оборачивается на нее, поднимая свой неизменный стаканчик и шумно из него отпивая. — Не понимаю, о чем ты. — Удивительное дело: Мишель что-то не безразлично, — Маринетт вдруг улыбается, заметив, как та недовольно закатывает глаза и отворачивается к своему столу. — Ладно-ладно, храни свои секреты. — Да нет, какие секреты, просто твое лицо интереснее, когда ты смотришь на Агреста, — фыркает Мишель и снова шуршит трубочкой, пока Маринетт перебирает образцы внезапно задрожавшими от волнения пальцами. Маринетт лишь отмахивается и закатывает глаза в ответ на эту подколку, явно призванную, чтобы ее смутить, но Маринетт уже не трогает эта давняя песня — тем более, после всего, что между ними с Габриэлем происходит. Дождавшись минута в минуту нужное время, она поднимается, аккуратно берет образцы, молясь богам швейного дела, чтобы не споткнуться и не раскидать их по полу — лишних десяти часов, чтобы разобраться, какой образец к какому эскизу, у нее сейчас просто нет, — и идет к кабинету Габриэля. Она не стучит перед тем, как зайти, но ее встречает такая тишина, будто они могут видеть через стены и знали, что она сейчас зайдет. — Месье Агрест, месье Левонт… — здоровается она несколько неуверенно, когда Анри без особого интереса поворачивается в ее сторону, бегло оглядывает с головы до ног, и тут же отворачивается обратно. — Прошу, Маринетт, стол свободен, — Габриэль убирает папки, которые, видимо, они просматривали перед ее приходом, и Маринетт послушно опускает ткани на поверхность, раскладывая их чуть дрожащими руками, когда внезапно, будто гром среди ясного неба, Анри не спрашивает: — Так это вы та самая Маринетт? Сначала Адриан прожужжал мне все уши, с недавнего времени — Габриэль, правда, весьма завуалированно, что я бы даже не понял, если бы его не знал, — Анри на этот раз смотрит чуть более пытливо, будто оценивая, и Маринетт замирает, позволяя ему это, будто даже боясь. — Правильные черты лица, азиатские корни, изящные губы. Вы могли бы стать прекрасной моделью макияжа, не хотели никогда попробовать? — он произносит эти слова так, словно пытается ее задеть, словно знает, что ей не понравится, и наступает на те кирпичики в кладке, которые заведомо должны провалиться под его ногой. Маринетт бросает быстрый взгляд на Габриэля, чувствуя себя очень неуютно под испытующим, цепким взглядом Анри, а затем заставляет себя как можно более очаровательно улыбнуться, потому что совершенно не понимает, в какую игру он пытается с ней играть. — Благодарю за интересное предложение, если вам будет это интересно и впредь, то мы могли бы это согласовать, — спокойно говорит Маринетт, про себя едва не крича от осознания, насколько же это нагло звучит. Она снова бросает взгляд на Габриэля, но тот еле заметно ухмыляется, наблюдая за ними с 115/376 нечитаемым выражением на лице. — Анри, ты ей не нравишься, — внезапно говорит Габриэль и садится ровнее. — Так что вернёмся к нашим тканям. — Раз не нравлюсь, значит, хорошая, — упрямо отвечает Анри уже заметно спокойнее, смотря в его сторону, и вдруг вытягивает вверх руки, потягиваясь и зевая, а затем упирается локтем в стол, следя за тем, как Габриэль подвигает к нему ткани. — Адриан совсем перестал писать, нормально у него все? — Ага, ты ему просто надоел, — как-то довольно произносит Габриэль, смотря на устало прищурившегося Анри с иронией. — Вот так, значит, да, — также вяло бормочет Анри, отодвигая сразу три образца ткани. — Эти мне не нравятся, что за цвета вообще? Откуда ты их достал? Даже самый отвратительный цвет в мире менее отвратительный, чем этот образец. Сходим на ужин куда-нибудь? — Интересные у тебя ассоциации, куда ты меня вести собрался? — говорит Габриэль, и Маринетт смотрит на него с огромным любопытством. Она никогда не видела его таким. Он словно преобразился на глазах, стал более едким, напористым, и это так не сочетается с тем Габриэлем, которым он бывает на работе, и с тем, которого она знает лично, что она будто бы открывает новую шкатулку его личности. — Надеялся, что ужин заставит тебя отказаться от этой ерунды, — Анри толкает еще один образец пальцем и откидывается назад в кресле. — С этим невозможно работать, ты испортишь любой макияж. — Ну ты ведь лучше всех, — Габриэль смотрит на него спокойно, с тенью улыбки, но не улыбаясь. — Всегда можешь спасти мои провальные коллекции. — Ага, — соглашается тот как-то равнодушно. — Ты меня намеренно избегаешь? — Нет, так что прости, — моментально отвечает Габриэль, не поднимая на него взгляда, будто ожидал этого вопроса весь их диалог. — Не прощаю. Я пишу тебе всю неделю, и мне все равно, что здесь стоит твоя протеже, я пытаюсь понять, все ли с тобой в порядке, а ты меня просто игнорируешь. Я был на кладбище. А ты? Габриэль сжимает в пальцах подлокотник и смотрит на него так, будто Анри с размаху ударил его по лицу. Маринетт бесконечно жаль его таким видеть, но она не понимает, нужно ли ей делать хоть что-нибудь и что вообще между ними происходит — Анри не выглядит, как человек, готовый сделать Габриэлю больно, но почему-то делает. — Прекрати. — Ведешь себя как засранец, — говорит Анри, глядя на него неотрывно, словно бы желая добить. — Каждый чертов год. — Я не игнорировал тебя, если уж на то пошло, мог бы заехать ко мне, — вяло парирует Габриэль, избегая его взгляда, как и взгляда Маринетт. — Но тебе 116/376 теперь не до этого, верно? Проще написать сообщение. — Я приехал, — отвечает Анри ровным голосом, чуть касаясь пальцами края стола. — И сижу здесь. Проще не написать сообщение, Габриэль, проще сделать вид, будто тебя ничего не касается. — Я не делаю вид. — Габриэль, мне выйти?.. — тихонько спрашивает Маринетт, сжимая пальцами свое запястье, и Габриэль бегло смотрит на нее, отрицательно мотая головой. Анри, неприятно прищурившись, закрывает глаза, и несколько десятков секунд они все просто замирают в тишине кабинета. — Думаю… — севшим голосом начинает Анри, не отрывая глаз, и Кира, все также стоящая рядом с ним, подает ему очки. Анри надевает их, чуть промассировав виски, и со вздохом садится ровно, снова смотря на ткани. — Думаю, можно использовать теплые оттенки в верхней части лица, и холодные — на губах. Чтобы макияж подходил ко всем цветам тканей. — Послушай, Анри, я не могу… — произносит Габриэль, очевидно, решив продолжить прошлую тему, но Анри внезапно вскидывает руку, призывая его к молчанию, как обычно делает сам Габриэль. Маринетт чуть сжимается, наблюдая за тем, как он послушно перестает говорить. — Все в порядке, Габриэль, у каждого из нас свой способ проживать горе, ты свое, видимо, уже давно прожил, и мне не в чем тебя обвинять, — Анри поднимается на ноги, чуть кивает в сторону стола, и Кира ловко и быстро собирает образцы. — Если тебя устраивает идея, я набросаю примерное соотношение цветов и отправлю документом Натали. Можешь не пересиливать себя и не писать мне. Габриэль тоже поднимается. Он смотрит на него, растерянный, и разбитый, и так откровенно не понимающий, как они к этому пришли, что пытается подобрать слова, а у него не получается. Маринетт, не удержавшись, берет его за руку. Габриэль тут же крепко сжимает ее ладонь. — Много лет прошло, Анри, — очень неестественным, тихим голосом говорит Габриэль и выпускает руку Маринетт. — Но это не значит, что я что-то забыл. Я не буду тебе писать, как скажешь, но мы все-таки должны поужинать. — Тебе отправят мое расписание, — бросает Анри, и та кивает, показывая, что услышала — Анри не ждет ни мгновения больше, только кидает слова прощания, такие торопливые и равнодушные, что Маринетт даже не может принять их в реальности, а через мгновение выходит за дверь. От пустоты в кабинете Маринетт становится почти нечем дышать, и она беспомощно поджимает губы, смотря себе под ноги с четким ощущением, что она здесь лишняя, что она не должна была этого видеть, что она вообще не должна находиться рядом с Габриэлем и узнавать его жизнь, и от того, что все это в принципе приходит ей в голову, ее начинает тошнить. — Мне жаль, что вам пришлось все это выслушивать, — наконец прерывает молчание так и не севший Габриэль, и Маринетт робко на него смотрит. — Мне жаль, что вам пришлось все это пережить. 117/376 — Каждая наша встреча… — Габриэль качает головой и встречает ее взгляд. Он касается руки, которую она сжимала, пальцами, и прикрывает глаза. Маринетт видит, что руки у него немного дрожат, но тут же отводит взгляд, снова утыкаясь им в носки собственных туфель. — Он сложный человек, и с годами становится только сложнее быть с ним рядом. — Я могу что-нибудь для вас сделать? — беспомощно спрашивает Маринетт, еле-еле выдыхая от напряжения, скопившегося как в ней, так и в кабинете. Ей очень хочется обнять его и просто погладить по голове. Так сильно, что она решается спросить то, на что прежде у нее никогда не хватило бы смелости. — Я… я могла бы обнять вас, если бы это помогло. — Я не… да, пожалуйста. Маринетт не медлит ни мгновения, разделяя между ними расстояние и крепко обнимая его за талию, и прижимается щекой к его груди так сильно, как будто это первое и последнее объятие, которое они смогут разделить в этой жизни, как будто больше никогда не будет других, как будто после этого он не позволит ей даже смотреть в его сторону. Она обнимает его, желая показать ему, что он никогда не будет один, что у него есть она и что она хочет быть с ним рядом. Габриэль устало прислоняется к ней, будто не уверенный, и кладёт одну руку на ее плечо. Это не похоже на ответное объятие, но Маринетт, правда, все прекрасно понимает — он боится, он ни в чем не уверен, он не хочет ее спугнуть или показаться странным. Он знает, что она желает его объятий, знает о ее отношении, но делать новый шаг всегда страшно. Маринетт тоже едва дышит, поднимая руку выше и осторожно поглаживая Габриэля по спине. — Вы всегда можете поговорить со мной, если вам это нужно, — тихо произносит Маринетт, продолжая медленно его гладить, с каждым жестом все увереннее. — И я никогда не стану вас осуждать. — Я знаю, — выдыхает Габриэль в ответ, и Маринетт жмурится, обнимая его еще сильнее, почти отчаянно, желая передать ему всю свою геройскую удачу, если с ней ему станет легче. Габриэль вдруг обнимает ее обеими руками в ответ, тоже так крепко, что почти больно, но это приятная боль, правильная, практически нежная, потому что полностью наполнена чувствами. — Спасибо вам. — Я могу быть вашей подругой, если вы позволите. — Вы уже моя подруга, — шепчет Габриэль, в бессилии, словно не желая больше сопротивляться, опускает голову и зарывается лицом в ее волосы. Маринетт гладит его по спине с ощущением, что все делает правильно, что это важно для него не меньше, чем для нее, гладит и думает о том, как уязвимы и растеряны перед реальностью даже очень сильные люди. — По крайней мере, я так считал… Маринетт слабо улыбается в его плечо, медленно поднимает одну руку и зарывается пальцами в его волосы. Габриэль с готовностью прижимается к ее руке, чуть вздохнув, и Маринетт ласково его гладит, наслаждаясь каждым мгновением этой щемящей душу нежности. — Так и есть, — слабо улыбается Маринетт. — Когда бы я вам ни понадобилась, я буду рядом. 118/376 — Просто Анри, он… — Габриэль вздыхает, неохотно отстраняясь, и Маринетт послушно делает шаг назад, скользнув ладонью по его плечу и взяв его за руку. — Понимаете, Маринетт, он тоже очень любил мою жену, они были как брат и сестра, и пару лет назад я наконец начал ее отпускать, а он, видимо, не смог мне этого простить. У меня были Адриан и заботы о нем, у Анри только мы и Эмили, так что я, возможно, могу его понять. Габриэль сжимает ее пальцы, и она накрывает их сцепленные руки другой ладонью, чуть поглаживая его кожу. — Он злится на вас за то, что вы пошли дальше? — осторожно спрашивает Маринетт, и Габриэль кивает, опуская голову со странной, дрожащей усмешкой. — Может быть, вам стоит это обсудить? Простите, я не знаю, какие у вас отношения, но, похоже, вы не часто об этом говорите. — Мы вообще об этом не говорим, я всегда избегаю этого, потому что боюсь, что он может не понять меня и тогда… — Габриэль неопределенно ведет плечом и смотрит в сторону, поворачивая голову. — Я не хочу потерять связь с ним, но чувствую, как она ускользает. Чувствую, когда мы сидим друг перед другом, что нам больше не о чем разговаривать, нечем поделиться, даже если происходит много важного, и в итоге мы говорим о всякой ерунде, а то, чем хотелось бы поделиться, никогда не звучит. — Я уверена, что вам нужно поговорить, — настойчиво повторяет Маринетт. — Иначе никак не получится, ничего не решается само по себе. Вам нужно обсудить это не так, как сегодня, а наедине, нужно поступать с осторожностью и ни в коем случае не обвинять, ведь вы понимаете друг друга, вы давно знакомы, и вы знаете, что вам обоим было тяжело. Я уверена, что если вы сделаете шаг, расскажете, что вы чувствуете, он тоже пойдет вам навстречу. — Вы очень мудрая, Маринетт, — отстраненно замечает Габриэль, и Маринетт тоже слегка рассеянно улыбается ему. — Мы с Адрианом тоже ругались, и это была очень долгая ссора и очень серьезная, и я до сих пор жалею, что позволила обиде взять верх. Мы могли бы избежать многого, если бы не обвиняли друг друга в чувствах, которые не можем контролировать, — Маринетт произносит это и тут же думает, что и они тоже толком эту ситуацию не обговорили, не попытались ее прожить, а просто закрыли глаза на то, что причиняет им боль. Она раздает советы, но сама им не следует — сказать гораздо проще, чем сделать. — Я постараюсь думать о вас каждый раз, когда чувства будут брать верх, — говорит Габриэль, приподнимает ее руку и целует пальцы, одновременно прикрывая глаза. Маринетт успевает погладить его губы большим пальцем прежде, чем он опускает ее руку, и Габриэль вздрагивает, неосознанно чуть подавшись вперёд. Она видит, он боится переступить черту, которую сам же для себя провел, а Маринетт очень хочет, чтобы он это сделал, будто бы этот шаг уменьшит боль, которую он испытывает, будто бы это все исправит. Как же она хочет перестать контролировать чувства, которые невозможно больше держать на расстоянии. Но сейчас не время, Маринетт понимает это, поэтому сдерживается, оставляя только невинные касания и обещания без слов. 119/376 — Тогда я всегда буду с вами, когда вам будет сложно, — говорит Маринетт. — У вас все получится, Габриэль, я в этом не сомневаюсь. Все, что нужно, это открыться перед ним так же, как сейчас передо мной. — Перед вами почему-то проще, — признается тихо Габриэль, и Маринетт снова ему поддерживающе улыбается. — Спасибо вам. Вероятно, теперь я должен вам ужин. — Мы могли бы сходить как-нибудь, если у вас есть время, — говорит Маринетт, опуская взгляд. Она очень хочет, чтобы он согласился, чтобы он отвел ее куданибудь, где она могла бы сделать еще один крошечный шаг к нему навстречу, погрузиться глубже в их отношения, узнать его лучше и рассказать о себе. Ей кажется, что теперь самое время, даже если он все еще боится того, что между ними происходит. — Для вас я его найду, — отвечает Габриэль с надеждой в голосе, с такой открытой радостью, что в этот миг Маринетт кажется, что он снова готов ее обнять. Он этого не делает, но когда она поднимает глаза, то понимает, что их разделяет только страх и убеждение, что они не могут себе этого позволить. Маринетт находит это довольно ироничным — то, как два взрослых человека могут упрямо игнорировать собственные чувства и желания, чтобы не показаться уязвимым или, не дай Бог, оказаться отверженным. Было бы даже забавно, не будь это ее жизнь. Маринетт снова делает шаг к нему и опускает одну руку на его плечо, а другой тянется к его волосам и убирает дрожащими пальцами пряди, упавшие ему на глаза. Габриэль тихо вздыхает и улыбается ей. Она не понимает его улыбку, никогда не может понять, но ее свет проникает в самые темные уголки ее души. — Тогда нам нужно поскорее разобраться с работой, — говорит Маринетт, осмелившись, гладит его по щеке и опускает руку на второе его плечо. — А вам с Анри. Разве вам самому не будет легче идти дальше? — Идти дальше? — Габриэль, кажется, в этот миг даже не дышит, и Маринетт тоже замирает, почти испуганно глядя ему в глаза. Она не может предсказать, что он скажет, что сделает, и ей страшно, что одно неловкое слово может все разрушить. Но он не отталкивает ее, не отстраняется и не отводит взгляд. — Может быть, и легче. Но мне кажется, мне больше не нужно никуда идти. Если бы он мог сказать более прямо, то даже это не звучало бы настолько пронзительно. Маринетт проводит руками по его плечам, не зная, куда себя деть от щемящего ощущения, сдавившего горло, и приподнимается на носочках, осторожно целуя его в челюсть. Габриэль тянется за ней, когда она отстраняется, опускает голову и приближается так близко, что почти касается ее губ губами. Ей остается только двинуться ему навстречу и поцеловать — так же, как в первый раз, невинно и нежно. Ни один из них не решается двинуть губами, поэтому они отстраняются и просто смотрят друг другу в глаза. — Я тоже думаю, что можно остановить поиски, — бормочет Маринетт и опускает голову. К ее волосам тут же прижимаются его губы, и она перемещает ладони чуть ближе к его груди, почти падая в его объятия. — Вы уверены, что хотите? — спрашивает Габриэль. Его голос немного дрожит. 120/376 Маринетт прикрывает глаза и вдыхает глубже запах его тела и парфюма, создающего вместе легкий особый аромат, от которого у нее подгибаются ноги и кружится голова. Она поднимает голову вновь и ведет пальцем по его щеке, неотрывно глядя на его губы. Она знает, что не получит больше, чем уже имеет, не сейчас, потому что он не станет делать следующий шаг, а она не осмелится просить, и все же не может перестать думать о том, что она на самом деле хочет. Он так преданно и терпеливо ждет ее ответа, что у Маринетт начинает першить в горле от чувства, которое, кажется, намного больше и сложнее любви. Она смотрит ему в глаза и видит отражение собственных эмоций. — С вами я хочу всего. ***