1 Простите мне мою грубость, мэм

      Огонь по своим       Лондон, Великобритания, 07.21.2017, GMT 02:03AM       Капитан Джон Прайс       22й полк SAS              — Прайс!              Капитан Джон Прайс обернулся на звук настигавших его по коридору шагов. Рядовой Митчел выглядел так, будто ему в тапки насрали, и Прайс заранее не обрадовался тому, что он намерен сказать, хотя еще не знал наверняка, какая очередная хрень произошла за последние три минуты. Он дождался, пока Митчел подойдет. И без того нещедрый на жизнерадостность Митчел вблизи показал совсем хмурое лицо под кепкой. Бросил взгляд на дальний конец коридора, чтобы ушей не было — последнее, чего бы им сейчас хотелось, отдирать конфиденциальные данные от случайных людей.              — Прайс, этот подонок выпилился, — сказал он. Прайс посмотрел на парня, тот оправдался: — Сам. Таблетку сожрал.              — Пес, — скривился Прайс.              Ублюдок под вопросом — Хавьер-еще-пятнадцать-имен-как-принято-у-всех-клятых-колумбийцев-Рохас. Задача в операции сутки тому назад звучала так: Рохас, Мерфи и Эррера могут предоставить данные для зачистки ячейки под самый корень, и помимо цели по декапитации и зачистке стояла задача взять живыми либо всех троих, либо хотя бы кого-то. Прайс с гордостью притащил двоих, что было в два раза больше, чем просто успех.              И Рохас сожрал таблетку. Прайс выругался. Надо было прополоскать парню рот струей под давлением для профилактики, так нет, все были заняты. Черт, а Прайс считал, он своих ребят хорошо натаскал.              — Ты видел Мерфи?              — Нет.              Гоуст сказал, что Мерфи — его клиент, и заперся в комнате для допросов в самом дальнем углу коридора. Прайс дал ему делать, что хочет. Парень едва-едва вернулся к службе и пусть бы развлекался с Мерфи, если ему угодно, а Прайса вообще Рохас больше интересовал по двум причинам. Во-первых, у латиносов к своим выше доверие, он мог знать больше. А во-вторых, у Мерфи еще во время операции наблюдались все признаки отходняка и ломки и при том на фоне деградации сознания: виллу брали две штурмовых группы, от картеля стрелялось дюжины две человек, они подорвали все жилое крыло, а Мерфи интересовала только заначка дури хозяина, которого пристрелили прямо возле постели. Прайс ставил, что у Мерфи без дозы будет полный невменоз после нескольких часов в транспорте. Но теперь Мерфи — единственный источник, и если они его потеряют так же бездарно, Прайс утопит кого-нибудь, скажем, в тазике для грязной посуды.              Митчел указал туда, где допрашивали Мерфи. Они оба пошли по коридору, и Митчел еще качнул головой неопределенно.              — А генерал-майор как с перцем в жопе. Кого-то эта операция страшно беспокоит в верхах, похоже.              — Индж?              — Макмиллан.              Прайс обычно не любил говорить про то, что там на уме у людей в верхах, потому что его это мало занимало, но услышал знакомое имя.              — Мак? Здесь? С какой радости?              Во-первых, Макмиллан его засмеет за то, что они потеряли Рохаса. Во-вторых, Мак не появлялся на базе примерно с пятилетку — он теперь большая шишка.              — Он еще днем прилетел, когда у вас вертушка села.              — Не сказал, черт. И где он?              С Маком переговорить бы не мешало. Чисто человечески и по вопросу, как не потерять единственной нитки, которая у них осталась. Прайс предположил: за дозу вероятнее всего сдаст хоть родную мать. При Мерфи совершенно точно что-то осталось из виллы, потому что чтобы унять психов орудие было одно — прикладом по затылку, и пойти в ход это сокровище в целлофане, которое покоилось в прикроватной тумбочке, пока его не достали шаловливые пальчики Мерфи, не успело.              Митчел снова кивнул на комнату в дальнем углу коридора: на дверь справа от нее, которая вела в небольшую коморку для наблюдателей за непрозрачным со стороны допросной комнаты стеклом. Прайс теперь удивился вполне искренне. Мак наблюдает за Мерфи? Скорее уж за Гоустом — многие спрашивали, почему Прайс его вытащил из академии, хотя парень был просто псих. Да, Мак определенно наблюдает за Гоустом.              — Черт с ним, — сказал Прайс. Митчел с готовностью бросил это обсуждение. Они остановились перед дверями. — Я один зайду.              Митчел и не стремился стать участником этого милого разговора и ушел, и Прайс дернул ручку дверей. Сейчас главное дать Мерфи повод думать, что он позволит вмазаться, если слова сложатся в предложения и предложения в информацию.              Прайс вошел в комнату для допросов, и его намерения посыпались битым стеклом ему же под ноги.              В полутемной комнате с синей подсветкой — она начинает страшно давить на мысли, когда проведешь здесь с двенадцать часов и начнешь быть не в состоянии различать время суток — стоял запах стрельбы. Перегоревший порох при выстреле в таком маленьком помещении Прайс различит в любом случае. Гоуст стоял, уперевшись руками в стол, и его терпение было на исходе.              И Мерфи — Грейс Мерфи, подстилка покойничка Рауля "Марти" Армаса — сидела, закрыв лицо руками и уперевшись острыми локотками в стол. Беспорядочные короткие черные пряди каре, частично измазанные в крови ее любовника, свисали по бокам от лица, закрывая его. Худые тонкие пальцы путали волосы, собирая их и натягивая и отпуская в нервических машинальных движениях без особого смысла. Она сидела, как они ее и вытащили из постели, в черной шелковой — или еще какой, Прайс понятия не имел, — ночнушке, которая и за вечернее платье бы сошла, и у нее были худые угловатые голые плечи, в одного из них была сорвана бретель, и если она разогнется, она откроет ее грудь. Открытые плечи содрогались в плаче, но она боялась и слово произнести. Сидела неестественно, поджимая к себе ноги. Не иначе, ей прилетело от Гоуста под дых или вроде того, и она толком не могла дышать. Как и в вертушке, ее мелко колотило, но плакала она не от боли и не от страха.              Прайс посмотрел себе под ноги.              На полу был рассыпан мелкий белый порошок, и разорванные пластиковые пакетики лежали на столе и возле урны в углу.              Итак, Грейс Мерфи, двадцатилетняя подстилка покойничка Рауля "Марти" Армаса, образцовый торчок со всеми признаками необратимости своей страсти, плакала над разорванными пакетами кокаина, которые она вытащила на вилле из заначки под непрерывным огнем — и все напрасно. Не успела занюхнуть. Гоуст рассыпал ее страсти по полу и топтал сапогами.              На звук открывшейся двери она среагировала не сразу, но Прайс заметил, она подняла взгляд между пальцев. У нее было узкое лицо не стройной, а просто-напросто исхудавшей женщины, впалые щеки, красные слизистые и веки и безнадежный-безнадежный взгляд. Прайс запер за собой дверь. Она медленно опустила руки, показала лицо целиком. Заплаканное лицо, влажное от слез. И крови, стекавшей с губ.              Гоуст не постеснялся.              — Успехи? — спросил Прайс. Гоуст стоял, как будто не слышал его, не шевельнувшись, но Прайс заметил, что он сжимал руками столешницу. И он ничего не сказал, Прайс услышал тихий, слабый, дрожащий даже не голос, а выдох этой женщины:              — Мне нужно принять, — она посмотрела на Прайса, хотя ей видно уже прилетело за такие слова, но кроме дозы у нее ничего не уме нет. Ее не беспокоит перспектива, что кто-то из них ее пристрелит, ее беспокоит только доза. Она даже не торгуется за нее. Она не понимает, где находится и что от нее что-то хотят. Она совершенно точно не додумается, что Прайс здесь, потому что альтернативный источник ничего не назвал, и у нее нет выбора, кроме как все рассказать. У нее в голове только кокаин.              Да, Прайс не недооценил ситуацию: девка конченная.              Гоуст ударил кулаком по столу, едва она открыла рот, вытащил ее из-за стола. Она едва ли весила и пятьдесят килограмм, и Гоуст перетащил ее через стол, как котенка. Она вскрикнула — надо же, в ее выжженном наркотой и передозами разуме оставалось место страху, — когда Гоуст ее тряхнул над столом, и с силой опустил на белую столешницу допросного стола с креплением для наручников. Она ударилась затылком о стол, подтянула ноги, попыталась удержаться, схватив Гоуста за запястье. Все еще была в туфлях, хотя на одной сломался каблук, заметил Прайс.              — Ты, сука, не понимаешь, где находишься, — Гоуст стряхнул ее руки, не дал ей подняться, прижал к столу, тяжело опустив ладонь ей на тонкую шею. Прайс медленно покачал головой: да, она определенно не понимает, где находится.              — Ты чудовище, — это все, что у нее было ему сказать, и она, цепляясь за его запястье, пыталась царапать ему руку, но ей не хватало ни физических сил, чтобы нанести ему хоть какой-то вред (то есть она даже до котенка не дотягивала), ни интеллектуальных, чтобы понять, что ему от нее надо. — Как ты мог, ты, чудовище, — она это выкрикнула ему в лицо, сорвалась, заплакала, но смотрела на Гоуста с вызовом.              — Я тебя убью нахер. Тебя и всех таких, как ты, — Гоуст снова тряхнул ее, ее руки сорвались с его предплечья, он перехватил ее запястья. Прижал к столу, свободной рукой вытащил пистолет. Приставил к ее виску. Прайс, подперев боком стенку, наблюдал, как дуло пистолета коснулось ее кожи. Волосы под тяжестью засохшей крови освободили ее лицо, упав вниз, и Прайс увидел: она улыбается Гоусту в лицо. Она улыбается Гоусту в лицо, она поворачивается к дулу пистолета.              — Убей, — Прайс опустил голову: да, для нее предпочтительно сдохнуть, чем остаться без дозы. Гоуст проиграл. Началось: — Убей, убей, пожалуйста, — и Прайс не вслушивался в то, как ее возбудила мысль о том, что ее ломка кончится, потому что быстрее того кончится терпение Гоуста, и Прайс, когда увидел, что он на грани, произнес:              — Достаточно.              И Гоуст взвел курок, выстрелил Грейс Мерфи почти над самым ухом, и она вопреки тому, что просила, закричала снова. Гоуст выстрелил еще раз, одновременно отпустив ее, и она шандарахнулась со стола, попыталась убраться, когда Гоуст выстрелил ей совсем под ноги. Когда она уперлась спиной в угол, Гоуст собрался стрелять ей по ногам, на этот раз всерьез, но Прайс оттащил на пару шагов прочь от Мерфи: та, закрывшись руками и вжавшись в угол, плакала.              Гоуст бросил пистолет, пихнул Прайса в сторону, схватился за стул, что тот сложился, и грохнул его о пол с ней рядом: снова женский крик резанул по уху, а стул, сложившись, упал с ней рядом. Теперь Прайс выталкивал Гоуста, чтобы тот отступил. Смотрел на забившуюся в угол Мерфи. Стулом ей содрало кожу с руки, и кровь собиралась каплями из ссадин и текла к локтю.              — Сука.              — Выйди вон, — сказал Прайс негромко, вставая между Гоустом и девчонкой. Наступал на Гоуста, чтобы он отходил к двери.              — Надеюсь, ты убьешь ее нахер, Прайс. Убей ее нахер.              — Вон, — велел Прайс. И Гоуст вышел из допросной. Приказы капитана группы вообще принято исполнять беспрекословно.              Он обернулся к Грейс Мерфи: итак, он имеет забитую, конченную суку, которая может ни черта и не знать, которая настолько беспросветная, что Гоуст, видимо, и слова от нее не получил, кроме тех, которые привели его в полное бешенство. Девчонка жалась в угол, но Прайс еще не достал пистолет, а стул сам по себе не был намерен на нее броситься, и она бегала взглядом по комнате. Прайс ставил, что она сейчас с пола соберет кокаиновую пыль на палец и начнет в десны втирать или вообще пол вылизывать вместе с песком, уличной грязью, пылью и ее собственной кровью, которой осталась небольшая лужа на столе, на полу и еще в том углу, где она сидела. Для этого ей придется подползти к его ногам — туда, где кокаина рассыпалось больше всего.              Единственное ее преимущество перед латиносом — это что она по-английски говорит. Рохас едва слова связывал.              Прайс ухмыльнулся такому списку плюсов ситуации, подошел к левой стенке и постучал кулаком по темному непрозрачному стеклу.              — Эй, там, зрители, — обратился он к людям, которые наблюдают допрос. Там Митчел, там командир базы и наверное еще кто-то из ребят. И Мак. — Врача найдите. Любого, — сказал Прайс.              Шикнул микрофон.              — Сейчас отправлю, капитан, — это голос Митчела обозначил в микрофон, и Прайс покачал головой, снова бросил взгляд на Мерфи. Заламывала себе пальцы, сжимала пальцы одной руки в кулаке другой. Влажные ладошки — это знак боли. Дышала сквозь зубы. Плакала от жалости к себе.              — А ты сядь, — сказал Прайс, обернувшись на нее. Она дышала сквозь зубы, и плач ее становился истеричным. Она не могла остановиться. Нет, нельзя же так беспросветно торчать в двадцать лет, чтобы совсем потерять рассудок. — Будь умницей, сядь на место.              Это сработало: она, упираясь руками о стенку, поднялась на ноги. Поняла, что не может стоять, опустилась на корточки. Прайс наблюдал, как она расстегнула туфли, сбросила их и осталась босиком, чтобы не балансировать высоту сломанного и не сломанного каблука и не держать равновесия. Села на место, откуда ее вытащил Гоуст — вот псих, ее стул аж отлетел к противоположной стенке. Но она пододвинула его к столу.              — Мне нужно, — она начала, но побоялась продолжить. Да, Прайс уже слышал, что.              Нет, она вполне функционирует. Не все потеряно. Когда она села, Прайс одобрительно покачал головой.              — Договоримся так. Я задаю вопросы. Простые. Ты отвечаешь. А потом получишь, что хочешь.              Что хочешь — это громко сказано, но по меньшей мере в медчасти должен быть морфин, кетамин, может, какие-то транквилизаторы. Кольнут ее, прежде чем отдать ее кабинетной разведке, органам и врачам. Или по какому кругу ее пустят после этого.              — Мне нужно сейчас. — Она наклонилась над столом, потянула его на себя, но в итоге распласталась по нему в бессилии. Она повернула голову, чтобы лечь щекой на холодный стол. Отвернулась от Прайса. Он поднял с пола тот стул, что полетел в нее. Поставил перед столом. Она долго пялилась в стенку, пока он усаживался. — Мне правда нужно, — произнесла она, почти простонала, и если все прежде звучало как требование или, по меньшей мере, как констатация, то теперь это было просто стонотство. — Пожалуйста, любовь моя.              Прайс посмотрел на нее. Она не смотрела на него, смотрела в стенку — вернее, в стекло, ведущее в комнату для подслушивающих. Как будто рассмотрела там кого-то. Разговаривала с кем-то, кого представляла. С Рохасом или с самим "Марти", кто там ее колол.              — Кто был на встрече в Лиссабоне месяц назад? — Прайс все-таки перешел к простым вопросам.              — В Лисабоне?              Прайс был приятно удивлен: она его слышала, она даже была в состоянии частично или полностью интерпретировать его слова.              — Да.              — Финики. На балконе была пальма, но фиников на ней не было, я много плакала, я хотела ее спилить.              — Сосредоточься. Встреча в Лиссабоне. Ты, Марти, в особняке Отону.              — Было холодно. — Прайс откинулся на спинке стула. Ох непростой же разговор его ждет. Нет, эту женщину нужно не пытать, это не допрос. Это будет просто хирургическое извлечение из нее информации, которую она сама не в состоянии структурированно изложить, но она плавает где-то в ее заплывшей наркотой голове, и она не видит никаких противоречий с тем, чтобы отвечать. Надо просто нащупать, как подвести ее к нужным ассоциациям.              — Четыре дня подряд.              — Вот ты знаешь про Vinte Cinco de Abril. Teve um feriado incrivel já há cinco anos. Fui aluna. Os cravos. São muito mais amáveis e mais amenos. — Лепет на португальском мало что значил для Прайса, но он ее не прервал. Она поднялась, уперлась руками о стол, вдруг перестала говорить и посмотрела на него. — Outono Mansão?              — Особняк Отону, да.              Прайс покачал головой. Она определенно его слышит. Он разобрал знакомое слово среди ее лепета. Она задумалась, посмотрела в стол. Приоткрыла рот: у нее кровь собиралась вместе со слюной, и она не дала ей стечь с губ на стол и проглотила.              — А Марти?              — Мертв.              — Слава богу. — Прайс поднял на нее удивленный взгляд. Она закрыла лицо руками, растерла ладонями глаза, а потом усмехнулась. И Прайс не ошибся в том, что услышал, потому что она повторила: — Господи, спасибо. Наконец-то он мертв. Марти подонок, он настоящий психопат, пусть в аду горит. Он сам и все его дружки.              — Кто? — напомнил Прайс.              Она снова заломала себе пальцы. Сделала глубокий вдох, как захлебнулась воздухом, и со стоном опустила голову: ее прихватил спазм ломки, и она сложилась пополам на столе, чуть не плача.              — Что?              Прайс напомнил.              — Отону. Кто был?              Она посмотрела на него, прямо в глаза, и у нее мелькнула в них осознанность, но она не успела ухватиться за мысль, и ее сознание унесло ее снова в сторону. Она начала говорить про какой-то отпуск в ОАЭ, и Прайс покачал головой. Обернулся к стеклу, посмотрел в него. Людей он там не различит, но пусть поторопят врача. Он, конечно, может двое суток провести здесь, но это будет долгий, отвратительный путаный разговор без четкого результата и без серьезных подвижек. В конце концов, даже применить к ней силу будет без толку.              Прайс, когда снова вслушался в то, что она говорит, понял, что она сменила пластинку.              — Я из дома сбежала. Я из дома сбежала, черт, отец меня убьет.              — Это меньшая из твоих проблем.              — Это большая из моих проблем, — она снова ответила вполне в тему, но только эти точечные попадание были не вовремя. К тому же потом ее снова потянуло куда-то: — Я считаю каждый уважающий мужчина должен пройти Припять. Я всем этого желаю. И то, что ты носишь панаму, не значит, что ты мужчина или бойскаут.              Ее передернуло, и она, вполне довольная этими своими выводами, снова прятала лицо в руках. Прайс поднялся со стула. Она выдала:              — Коррейош.              — Что?              — Correios de São Paolo, Suares Nova de Costa, его жена — полная истеричка, пыталась оттаскать меня за волосы, потому что Марти велел мне пойти и сказать ему, что я без белья. — Потом она повторила две фамилии и следом назвала еще вереницу. Прайс стоял, нахмурившись. Очень похоже на Отону, но список великоват для этого сборища. Принято считать, что там были только ближайшие союзники.              Он ничего не спросил, потому что в микрофон проговорили:              — Врач на месте, Прайс, — голос принадлежал командиру, и Прайс ухмыльнулся. Ему его идея не понравится.              — Пусть он с ней что-нибудь сделает.              — Я могу снять трусы, — сказала она, и Прайс ее проигнорировал, потому что в микрофон начал говорить врач.              — Из того, что я вижу, это опиодная ломка, а не кокаиновая. Спутанность сознания скорее на фоне стимуляторов амфетаминовой группы.              Она навострила уши, услышав знакомые слова, и только поэтому не принялась раздеваться. Прайс посмотрел на нее боковым зрением, потом кивнув в сторону врачу по ту сторону стекла. Вышел из комнаты, и в коридоре врач показался из соседней двери.              — Технически можно уколоть ей смесь из препаратов, частично нейтрализующую когнитивную искаженность.              — Но?              — Спасибо она вам за это не скажет.              — Коли.              Врач покачал головой и ушел по коридору. Видно, собрать "препараты", а Прайс вернулся в комнату. Грейс Мерфи встала из-за стола и снимала белье, и Прайс рявкнул:              — Сядь на место ровно, или будешь в смрительной рубахе сидеть.              Она дернулась. Не успела раздеться, села, сложив руки перед собой. Прайс стоял, подперев стенку у входной двери, и через четверть часа подошли двое ребят. Она спокойно отнеслась к игле и дала ввести себе препараты, и Прайс видел на ее лице блаженство, смазавшее боль и бессознательность. Врач сказал, что концентрация с течением времени будет нарастать, достигнет пика через несколько часов, но сразу после пика почти мгновенно сойдет на нет на фоне состояния абстиненции от более тяжелых препаратов, чем могли предложить врачи. Но даже это в совокупности с чем-то, что уймет у нее галлюцинации и психоз, оставляло Прайсу несколько часов на допрос.              Грейс Мерфи через десять минут сильно изменилась в поведении, во взгляде и в ответах. Смотрела на него исподлобья, осознанно пробежала взглядом по его виду, задержалась глазами на ноже, пистолете, ремне. Много заметила в его виде, в комнате, на себе. Поняла, что у нее порвана бретель, и завязала ее узелком. В волосах ком из крови за несколько минут в разговоре разделила, и сухая кровь осыпалась. Ее черное каре легло в почти безукоризненной форме, и вид у нее стал не беспомощной теряющей рассудок малолетки. Это была злая, напуганная женщина, осознавшая, с кем говорит.              — Я все расскажу, — она это почти сразу сказала, как на нее подействовала та смесь, что ей ввели. И Прайс дал ей рассказывать.              Рассказала она много — Прайс в итоге подумал, что больше, чем мог бы рассказать Рохас. Мерфи рассказывала подробно, как если специально вела наблюдение, и таких сведений не достать из потерянных для мира торчков и комнатных шлюх, которых держат за сувенир — степень детализации, как если бы она вела наблюдение и передавала данные в роли информатора, не считая того, что она долго вспоминала отдельные эпизоды. Насчет некоторых людей и событий отмечала, что не уверена, что это не ее галлюцинации в бреду. Но информаторов не тащат в допросные комнаты, и информаторов обозначают в начале операции, и приказ стоит по-другому.              К черту. Главное, что Мерфи оказалась не бесполезная.              И Прайс провел с ней часов восемь или девять, когда ей резко поплохело, и последнее, что она сказала в сознании, было:              — Меня убьет отец.              Прайс, услышавший все, что ему было нужно, чтобы собрать ребят и сесть в вертолет для следующей цели, усмехнулся. Повторил то, что уже говорил:              — Это меньшая из твоих проблем.              — Это большая из моих проблем, — произнесла она, и Прайс, пожав плечами, вышел вон.              Надо было найти Гоуста, привести его в чувства, сказать, что в следующий раз за такие выходки он оставит его сидеть на базе и думать над своим поведением, раз крышатник едет.              Корги Королевы       Хашхаш, Шехри, 02.18.2022, EAT 11:03AM       Капитан Джон Прайс       22й полк SAS              Митчел развернул стул к комнате, и Прайс швырнул на него их цель на сегодня. Если бы Митчел не стоял, уперевшись руками о спинку, то они бы кувырнулись через спину, опрокинув стул. Учитывая, что их партнер в этой милой беседе, которая предвидится в следующие несколько часов, была великовозрастная, то такого лучше было не допускать: сломается.              Сари аль-Шир — давнишний знакомый SAS, частый портрет на их карманных устройствах, большая шишка в регионе, большая проблема Великобритании, США, Альянса и Содружества. Подонок, считает себя неуязвимым: они прижали его в отеле Бурдж аль-Мусафир ва аль-Машрик, который по слухам ему и принадлежит, как и другие шесть небоскребов в Хашхаш, и сопротивление, которое встретили — это охрана отеля, которая даже за оружие не держится, и увидев винтовки и опознавательные знаки армии, рассыпалась, и еще несколько человек из личной гвардии аль-Шира, которые уже оказали сопротивление, но безуспешное. Прайс ждал, что им даже не дадут заехать на парковку, шарахнут РПГ по машине или будут шить с вертолета — у аль-Шира есть на это ресурс, политическая воля и — больше того — он так уже делал. Отель почти пустовал после терактов на саммите в Шехри — столице Шехри — единственной чертовой стране Ближнего востока, где не шла война, и препятствий теплой встрече было очень мало, и тем не менее ее не произошло.              А теперь он сидит на стуле в собственном номере перед ними — просто старик дрябловатого вида, не выдающего внешне в нем большой преступный авторитет, большой финансовый центр или одного из богатейших людей планеты. Глава Федерации — преступной организации, ответственной за бесчисленное множество говна на Ближнем Востоке и за его пределами, против которой Прайс не помнил ни единой операции двадцать второго полка за последние пятнадцать лет. SAS не вела операций против Федерации.              Митчел, когда он обвалился на стул, едва не запнувшись о длинные полы своей одежды, накинул ему на шею лямку винтовки и нятнул на себя, удержав стул коленом. Тот попытался подсунуть под лямку руки, чтобы не придушили, но ему не хватило времени, и он захрипел почти сразу.              Следом в зал в люкс номере отеле Мусафир, как его зовут приезжие, вошел Гоуст и демонстративно запер дверь. Прайс отвернулся от Митчела — пусть развлекается. У входа дышал сквозь зубы один из охранников этого господина — зажимал рану в животе, дышал быстро. Прайс кивнул на него Гоусту, и Гоуст достал пистолет и сделал один выстрел в голову: пуля вошла почти ровно меж глаз. Скулеж и отдышка прекратились. Прайс бы сам это дело закончил, но его сиг дал три осечки за последние сорок минут, а дергать винтовку для контрольного не хотелось.              Аль-Шир, согнувшись, упирался руками о колени и хрипло кашлял.              — Милосердие, — сиплый голос этого человека раздался еще до того, как задали вопросы. Милосердие. Не пощада. Митчел неправильно понял и оскалился, но напрасно. Это не мольба. Это констатация факта, просто старик не отдышался достаточно, чтобы позволить себе предложение длиннее, чем это. — Главное достоинство солдата.              Прайс бросил взгляд на Митчела, чтобы дал ему договорить. Аль-Шир поднял голову, бросил взгляд маленьких темных глаз на всех в комнате. Потом на труп своего охранника, и указал на него кивком.              — Милосердие, — повторил он.              — Достаточно, — сказал Прайс. — Кто спланировал взрыв на саммите в Шехри?              Приказ брать живым передали сразу. За такие теракты берут ответственность сразу, это заявление и все такое. По горячим следам таких заявлений начинается оперативная реакция. Дельта прорыскала весь Афганистан. Альянс скрутил с две дюжины подозреваемых в Руб-эль-Хали. Даже русские вмешались — но с этими никогда не знаешь наверняка, почему на этот раз человечки во флоре ошиваются тут или там. Британский спецназ и группы SAS работали на месте взрыва по приглашению Правительства Шехри. Ни одного заявления. Союзники обменивались информацией, и достаточно обоснованного заявления насчет хода расследования теракта все еще не было. На аль-Шира указала в конце концов разведка: неясно как, но его местоположение донесли до SAS. Приказ от мистера Мерфи требовал немедленный быстрый вылет в Хашхаш прямо с крыши здания правительства на Площади народов в Шехри. Аль-Шир, по содержанию приказа, — не виновник торжества. Не цель ликвидации. Контакт.              — А как думает ваше, — он не договорил. Вопросы на вопрос — дохлый номер в разговоре с тремя вооруженными людьми. Митчел ударил его ногой в грудь, и стул опрокинулся назад. Старик свалился со стула, попытался подняться. Митчел оттащил его за шиворот и пихнул Прайсу. Прайс поймал его за воротник — или как это называется на его халате — и толкнул к столу. Аль-Шир едва не запнулся о ковер, но устоял на ногах. — Ваше высокое начальство?              Он сильно закашлялся — ударился спиной.              Прайс шагнул за ним следом, и долго своей вседозволенностью психопатического толка наслаждаться ему не пришлось. Прайс тряхнул его, достал с пояса нож. Дело было в чем. Приказ живым конечно был. Но приказа невредимым не было. Прайс воткнул нож в ладонь, которой старик сжимал край стола, чтобы удержаться. Хриплый голос, давно отвыкший от крика, задохнулся в легких, и Прайс отпустил его, дав ему согнуться над рукой. Но старик не опустился на пол. Только судорожно схватился второй рукой за рукоять армейского ножа и склонился над раной. Кровь капала с угла стола на ковер.              — Кому нужен взрыв на саммите, — повторил Прайс, и старик не отвечал, задыхаясь от боли, пока проходил шок от проткнутой ножом руки. — Взрыв в Шехри. Кто? — Прайс поднял голос — просто привычка, потому что люди, когда подломаешь их чувство вседозволенности, часто начинают быть очень чувствительны к крику. Как младенцы. — Соберись, взрыв.              Старик стоял, наклонившись над своей рукой, дышал сквозь зубы. И Прайс собрался напомнить ему о себе: всегда можно сделать больнее, но не успел. Аль-Шир разогнулся резво и вместе с этим резко вытащил из ладони нож. До белых костяшек сжал его, и Митчел и Гоуст оба перехватили пистолеты, но он только швырнул нож Прайсу под ноги.              — Значит они еще тупее, чем были, — произнес он. Его тон изменился. Не насмешливый высокомерный. Злой. Когда больно, так бывает. — Взрыв. Федерация планировала взрыв. Чертов саммит. Восемь стран воюют тридцать лет, такое не должно обсуждать на саммитах. Болтуны забыли про то, что такое война, и решили пойти распинаться. Ну ничего, теперь их долго не посадить за один стол: мертвецам вообще не свойственно вести переговоры.              Он начал со злости на рану и на то, что британский спецназ не выбирает методы, вопреки тошнотворному верховенству права, которое публично проповедуют, но закончил он снова с этим тоном. Не фанатика. Психопата. Сжал руку, проткнутую насквозь, и его кулак затек кровью, которая падала на пол, на его одежду, на белые рукава.              Митчел опустил пистолет — впечатлительный. Гоуст — нет. Держал на мушке подонка — Федерация то, Федерация се, а на деле просто очередная шайка психов, выбирающая террор. Командование велело брать живым вот этого старого маразматика.              Сука. Прайс откровенно разочаровался.              — Опусти пистолет, мальчик, — это аль-Шир сказал Гоусту. — Вы псы своей королевы, и вы не посмеете брать добычу, если вам не приказано, — говорил он. — А я знаю, что вам не приказано, — он растер руками шею, откашлялся, и его кашель медленно обратился смехом — сухим смехом психопата в комнате. — Псы королевы. Коротконогие мелкие суки, которым подстригают хвосты и задницы, чтобы смотреть в умилении.               Прайс потянулся за пистолетом, но его опередил Гоуст: выписал прямой по лицу, и аль-Шир сплюнул кровью на пол справа от себя, показал раскрытые ладони — как если бы примирительно, но его все не отпускал сухой смех.              — Но вы молодцы. Кто из вас командир? — он указал на Прайса пальцем. — Ты. Да, вижу, что ты. Ты молодец. Других мои люди быстро вернули — куда там ваша вера возвращает нечистых?               Три группы вылетели в Хашхаш. На связь перестали выходить две. Убиты?              — И вы все равно ничего не сделаете. И американцы ничего не сделают. Даже после того как подорвали дюжину министров — гори огнем. Жди приказа, капитан, убирай оружие, бери людей, пока живы, и уходи. Сообщи своим боссам, что за взрыв берет отвтетсвенность Федерация. Ты хороший капитан, и ваша разведка умно сделала, что вышла на меня, я даже не понял, как, хотя я непременно узнаю. Но я передам своим людям, чтобы вас пустили. Тогда MI6 придется расплачиваться за ваши жизни, вскрывая свои секреты.              — Капитан Прайс, сообщаю обновление от Лондона: приказываю цель отпустить.              Прайс слышал, что сообщил наушник. Слышал отчетливо, как назло, потому что связь не работала так отчетливо по своему обыкновению. Аль-Шир посмотрел на него, скалился желтоватыми зубами, затекшие кровью.              — Приказали?              — Подтвердите получение приказа: цель отпустить, — снова сказали в гарнитуру, и Прайс вытащил ее из уха. Дернул провод из-за шеи и возможно сорвал собственный микрофон.              — Приказали, — сказал Прайс.              — Пошли вон из моего отеля. Пусть ваши правительства послушают этот разговор и додумаются слать ко мне не шавок, а дипломатов или ту, с которой мы говорили в прошлый раз, — тогда и поговорим.              — Запроси эвакуацию, — сказал Прайс Митчелу, и тот отступил от аль-Шира, потянулся к гарнитуре, чтобы назваться диспетчеру. Старик с усмешкой обернулся на Митчела. Прайс вышел в коридор. У двери лежал мертвый охранник, и Прайс вытащил из его рук пистолет — Макаров, кто бы сомневался. Когда Прайс вернулся, Митчел говорил в микрофон — связь барахлила, как обычно. Барахлила всегда, кроме случаев, когда несли полную ересь.              — Ваш вертолет может сесть прямо на площадку на крыше Бурж. Арабское гостеприимство, — оскалился аль-Шир, и это выражение и застыло на его лице, когда Прайс сделал выстрел, даже не вернувшись в спальню: через комнату и коридор. Старик сложился прямо у стола — с этой поганой улыбкой "арабское гостеприимство".              Митчел отступил от трупа, не ожидав выстрела, и не будь у Прайса рука твердая, могло и ему прилететь, но Прайс не промахивался в таких выстрелах. Он не договорил, что хотел. Гоуст только присвистнул.              — Паршиво, — сказал Райли, и больше ничего не добавил. Кровь из круглого отверстия между бровей текла по лицу, стекала вдоль носа по морщинистым щекам. Заполнила левый глаз — в левую сторону склонилась голова на безвольной шее. Аль-Шир даже не закрыл глаз при выстреле — бесстрашный подонок, считал себя богом.              Прайс не слушал гарнитуру, но диспетчер громко спрашивал Митчела, почему он замолчал, и шипение и шепот динамика было слышно в тишине номера.              — Эвакуация, — Прайс напомнил Митчелу, чтобы не стоял столбом. — Пусть садятся на вертолетную площадку на Мусафир. Нечего топливо жечь.              Митчел опомнился. Сказал в гарнитуру про площадку. Прайс подошел к Гоусту. Тот подал наушник.              — Принято. Ожидайте эвакуацию. Подтвердите статус цели.              Митчел посмотрел на Прайса. Вроде уже не рядовой, а отчитаться перед взрослыми боится. Прайс сказал в гарнитуру Гоуста:              — Цель ликвидирована, — и пока диспетчер не начал галдеж, Прайс закрыл канал: — Конец связи.              И Прайс кивнул им на выход.