10. Зеленый чай

      «А если он что-то сделает? Или узнал о чём-то? Или опять начнет приставать?» — всё не унималась Эрсель, а в голову лезли самые отвратительные мысли. Ещё только начав собираться, она обратила внимание на свежий шрам над ключицей. Пугал, и именно он навевал плохие мысли…       — Будь осторожна. Если этот белобрысый опять что-то сделает, звони. В прошлый раз получил по морде, так месяц тебя не трогал, — отвлекла её Ильза, шипя около стенки коридора.       Она с трудом отпускала подругу в лапы зверя, но искренне надеялась, что это будет последняя их встреча. Да и хотелось бы, чтобы ещё не зажившие на её веснушчатом теле синяки и пара шрамов были последними. Ильза смотрела на неё, бледную, как труп, и уже тогда чуяла что-то неладное.       — Я позвоню, как выйду от него. А когда вернусь, то всё обсудим, — Эрсель улыбнулась ей до ужаса нелепо, и тяжело было не заметить, что она делает это из последних сил.       — А вот вечером вряд ли получится… — замялась Ильза, обводя потолок взглядом и хитро улыбаясь.       — Опять командировка? — спросила подруга, завязывая на шее шарф, да потуже. Брюнетка коротко кивнула, — В следующий раз предупреди заранее.       — Всего-то на десять дней, да и не особо далеко. Позвонишь тогда, как домой вернёшься. И смотри там, дави на него как следует! Нахер пошли! — она обняла подругу на прощание, пусть отпускать и не хотела.       — Обязательно, Ильза, — сделала то же в ответ, и совсем скоро прикрыла дверь, лишь на прощание взглянув в её черные глаза, а беспокойство в них будто бы предсказывало всё самое ужасное. «А может… Может, мы просто поговорим и спокойно разойдемся? А если он начнет спорить, то уйду. На этот раз навсегда.» — все-таки пыталась уверить себя в лучшем исходе Рихтер, но бешено стучащее сердце и туманная погода за окнами подъезда говорили об обратном…       Стук в дверь. Ещё один. За ней, тонкой и старой, послышался шум, а потом и знакомый до боли в прямом смысле этого слова, слегка нахальный голос.       — Иду, щас открою! — крикнул тот, кого она рассчитывала увидеть последний раз в жизни.       Входная дверь со скрипом открылась, а в дверном проëме стоял он. Альберт, ещё хромающий и опирающийся о стенку, хмурый и бледный до ужаса. Белокурые пряди спадали на одно плечо, губы были искусаны, а носом с еле заметной горбинкой он шмыгал из-за насморка. А глаза… Глаза, голубые, ярчайшие, смотрели прямо в душу и ими он хитро-хитро улыбался.       — Проходи, я чайник вскипятил, — радушно принял её Рау, почесывая затылок. Он сделал два шага назад, не спуская взгляд с неё.       С его птички.       Птаха залетела в клетку, сделала это так неуверенно, что ему пришлось захлопнуть дверь за ней, еле идущей. Дверь закрылась, замок щёлкнул ровно три раза, и беззащитная птичка начала понимать свое положение. Эрсель оглянулась по сторонам, пытаясь найти что-то новое в стенах квартиры. Старый ремонт, легкая влажность, шумящий из комнаты телевизор и едкий фруктовый запах.       — Альберт, ты так и не завязал с электронными сигаретами? Ты же только из больницы… — с разочарованием вздохнула она, пытаясь хоть как-то разбавить обстановку.       Рау только закатил глаза. Он кивнул в сторону кухни и первым прошёл туда. Рихтер скинула с плеч пальто, повесила его на крючок на стене вместе с сумкой, и сняв ботинки, шагнула следом. И каждый шаг ощущался ею как верный путь к… Наверняка, смерти. Или что ещё хуже — полной потере свободы.       — Опять свою шарманку завела. Курил её и буду курить, и не надо мне тут советы давать. Нашлась, мамка, — раздражённо закатил глаза парень, и достав из кармана домашних штанов электронную сигарету, сделал затяжку.       Рихтер уже не понимая, что творит, взяла горячий чайник в руки сама. Казалось бы, она — гостья, он — хозяин, и именно Рау должен был разлить кипяток по чашкам перед разговором. Но то ли она быстро сработала, то ли он не горел желанием, не ясно. Обожглась, шикнула и чуть не уронила железный чайник, но всё же залила кипяток в две чашки, а после закинула в каждую по пакетику зелёного чая. Зелёного. Его она не любила, пила какой угодно, кроме зеленого, вот только у него дома всегда был только этот. Самый обычный, пакетированный, без всяких добавок, зелёный чай с запахом трав. Чай вскоре заварился и гостья поставила две кружки на стол, заново начиная диалог:       — Альберт… Я хотела спросить тебя о тех сектантах, которые сделали это с тобой, — Эрсель начала неуверенно и бросила такой же взгляд на руку парня, на котором уже заживало знакомое ей слово из трёх букв. Раб.       — А хрен ли тогда в больнице не расспросила сама? Я тебя видел. Ходила там по коридору, а подослала мне своего следователя, — шикнул он, ещё больше хмурясь и спрятал раненную не так давно руку под стол.       — Леви сам настоял на том, что проведет допрос. Он старше меня по званию, а я всего лишь помощница. Да и тем более… Он беспокоился за меня.       — Беспокоился? Подожди, а чего меня боятся? А бы тебе разве что-то сделал?       — Альберт, Леви видел мой шрам, и он прекрасно знает, от кого я его получила. Ты думаешь… Я не боюсь тебя после всего того, что было? — еле сдерживалась она, постукивая ногтями по горячей кружке и хорошо ощущала, каким противным, змеиным и яростным взором сверлит её Рау.       — Да чего боятся-то. А в той ситуации была виновата ты. Столько месяцев прошло, разве ещё не поняла? — бурчал на гостью он.       И оба ощущали ужасное напряжение между друг другом. Альберта раздражало её поведение, упоминание нового коллеги, слова о том, что она боится, но в то же время тот страх и её присутствие приносили неподдельное удовольствие.       — А ещё друзья мои рассказывали, что этот твой Леви их побил на днях. С хрена ли он вообще к ним лезет?        — Альберт, твои друзья приставали ко мне. Я работаю почти без выходных, расследую серьёзное дело об убийстве полицейских, устаю, а они предлагают заняться с ними сексом. Леви защитил меня от них, потому-что иначе они бы изнасиловали меня, — уже с трудом держала в себе всё то, что накипело за последний год. И всё равно, продолжала она говорить мягко и неуверенно, боясь даже слово лишнее сказать, чтобы ситуация с избиениями не настала вновь.       — Ты ж не давалка какую-нибудь. Ничего бы они не сделали. Тем более, знают, что ты со мной встречаешься, — так отчаянно уверял её Альберт, покачивая здоровой ногой.       По кухне расходился лёгкий аромат зелёного чая, за окном шел снежок. О, как же Рихтер хотела оказаться в тот момент там, на улице, заснеженной, белой и чистой…       — А почему… Почему ты не сказал им, что мы расстались два месяца назад? — с трудом спросила она.       — Расстались? Не говори глупостей, мы только поссорились. За этим я тебя и позвал вообще-то, — усмехнулся Альберт и растянул губы в змеиной улыбке.       — А я… Я тоже хотела обсудить кое-что серьёзное. Но пожалуйста, давай ты сначала расскажешь мне про тех сектантов, — Рихтер подсела поближе, взяла его ладонь в свою, как бы сильно не хотелось. Ледяная, костлявая. От его ответных касаний закружилась голова.       Рау повторно засмеялась, взял её ладонь в свою, а потом навис над нею пугающим силуэтом и прошептал на ухо:       — Птичка, я ничего тебе не расскажу. Ты ведь не хочешь, чтобы я потом умер, как и все ваши менты? Нужно было допрашивать меня изначально, а не соглашаться на условия своего коротышки следователя.       Рихтер вся тряслась. Она же… Она всё испортила. Если бы она тогда допросила его, ничего бы не случилось в стенах больницы. Альберт немного поканючил бы, да потом рассказал, что к чему. А теперь было поздно о чём-то думать, спрашивать. Она знала, насколько Рау упрям, и ни один следователь, который работает больше, чем она живет, не выбил бы из него признание о преступнике. Слишком упрям, труслив и недоверчив он был.       — Как скажешь, Альберт, — сдалась она и с трудом вырвала свою руку из чужой хватки. Ладонь уже начинала потеть, глаза бегали в разные стороны и становилось до ужаса страшно от того, что ждало впереди…       — Начинай уж первая, чего хотела? — он сделал вид, будто бы между ними пару секунд назад не царила такая атмосфера, будто он убийца, а она будущая жертва, над которой издевался, наслаждаясь.       — Мы давно не общались. Да и за последний год я много чего поняла. У меня появилось много работы, которая отнимает все силы. И… Альберт, знаешь, мы с тобой просто не созданы друг для друга. Твоя мама говорит, что ты хороший и милый парень, ты даришь ей подарки и пытаешься найти работу… Но пожалуйста, пойми меня хотя бы сегодня. Мы просто не созданы друг для друга, — сердце билось бешено, и в почти полной тишине на кухне Эрсель слышала. Тук-тук, тук-тук, тук-тук…       — Так, подожди, чего за хуйню ты несешь. Столько раз ссорились, и че, сходились же заново?       — Альберт, подожди. Я ещё не закончила, — она перебила его впервые, и оттого становилось страшнее.       Рау даже опешил, чуть не выронив из рук чашку с горячим чаем. Он уже давно просёк, что его властвование близилось к концу. Что раненная и за то столь обожаемая им птичка уже готовилась покинуть клетку. Сжал край футболки в руке и даже не планировал слушать её, настолько всё злило, а в голове кипело…       — Альберт, я уверена, ты ещё найдешь себе какую-нибудь девушку и у вас всё будет хорошо. Но нам пора расходится, уже давно… Я долго терпела и больше портить свою жизнь и тратить нервы не хочу. Прости… Может, всё это было слишком резко. Но я долго терпела и очень устала. Альберт, прости, ты ещё найдешь себе кого-нибудь, — может, какие-то слова она и не говорила от чистого сердца, но извинения были искренними.       Эрсель из последних сил подняла на него испуганный взгляд. Дрожала, готовилась к самому ужасному, но Рау… Рау лишь выдохнул, тяжело и с разочарованием. Он схватился за голову, вцепился в белые пряди волос и весь сгорбился. Она, словно заботливая мамка, подскочила со стула и ринулась к нему. А он пытался выдавить из себя хотя бы слезу. Играл хорошо, гад, так отлично играл на её чувствах, словно это было пианино во владении самого гениального композитора. Прикрыл лицо рукой, весь покраснел и хныкнул несколько раз.       — Да как ты… Мы же столько пережили, столько было… Эрсель, разве тебе совсем меня не жалко? — жалостливо тянул он, глядя на неё с такой обидой.       Рихтер села рядом, на мягкий пуфик, приобняла Рау. Как бы противно и страшно не было это делать, но она продолжала, будто бы сделала и сказала ему что-то отвратительное. Успокаивала только мысль о том, что это была их последняя встреча, последний кошмар… Эрсель обняла, прижала к себе, провела мягкой ладонью по волосам, а в глазах было пусто. Карие глаза смотрели куда-то вдаль, были мутные и полные слёз, которые она не могла выпустить, пока Альберт выдавливал слёзы в её объятиях. Битый не битого вёз.       — Альберт, прости, я виновата. Но и меня пойми… Я больше не выдержу ни дня, — подняв его худощавое лицо за подбородок на себя, прошептала она.       Они просидели полчаса в полной тишине, не проронив ни слова. Эрсель боялась, а Альберт пытался справится с накатившими чувствами. А именно, с яростью. Яростью, которая разрывала изнутри, из-за которой он краснел и не находил себе места. Руки чесались, чтобы ударить в очередной раз… Эрсель отстранилась, села на свой стул и нехотя сделала пару последних глотков, чтобы хоть как-то смочить пересохшее горло. Вряд ли смогла бы в таком состоянии поднять, не уронив, тяжелый графин.       Альберт вскоре расслабился. Закурил, выпил ещё чаю, который ему любезно заварила Эрсель. Взял трубку, когда ему позвонил друг, немного поболтал с ним. И его вид быстро поменялся: ранее обиженный своей бывшей, ноющий мальчишка превратился в озлобленного парня, держащего себя в руках еле-еле, чтобы не устроить очередной скандал.       Рихтер поднялась из-за стола, прошла к раковине, чтобы помыть за собой кружку. Пальцы дрожали, но холодная вода приводила в чувства. И она четко ощущала, как Альберт сверлил её взглядом позади. Он усмехнулся, и тот смешок был похож на лезвие ножа, которое вонзается в горло.       — Ты всё ещё носишь эту юбку? Я же говорил, что она тебе не идет, — без капли стыда вслух подметил Альберт, глядя на юбку карандаш, что так обтягивала столь нелюбимые им широкие бёдра.       Эрсель выронила губку из рук, боялась обернуться. Только не это… Разум туманился ещё больше, и перед глазами всё плыло. Закончив с мытьем кружки, она вытерла руки и от стыда спустила юбку пониже, попыталась поправить, а после уселась обратно, сведя колени.       — А Леви… Леви сказал, что мне даже идёт и у меня не такие уж и плохие бёдра, — не осозновая, что говорит, она смущённо хихикнула и взглянула на шокированного всем происходящим Альберта.       Леви. Чёртов Леви. Он был тем, кто так и норовил забрать его птичку из клетки. Кто отвлекал от звонок с ней своими расследованиями. Тем, кто занимал теперь её голову, давал советы и был против их общения. Против власти Рау. И это ему ужас как не нравилось. Внутри всё бурлило, кипело, от одного только упоминания имени Аккермана. Они с Эрсель были знакомы ещё не так давно, но Альберт понимал, что для него ничего хорошего из этого сотрудничества не выйдет. В душе бушевала ярая верность, сжигающая, от которой он весь раскраснелся.       — Позволяешь ему на твою задницу засматриваться? — нахмурился он, испепеляя её суровым взглядом, — Я ж сказал, не идет. Хрен ли ты эту юбку ещё носишь. Я — твой парень, вот и право смотреть и критиковать имею. Вот и говорю, что задница у тебя откровенно толстая. Вот эта твоя… Мари, девушка Ильзы, ну огонь же! Хотя, есть минус, лесбиянка.       — Альберт, не говори так пожалуйста. С моим телом всё не настолько плохо, да и вешу я всего пятьдесят два… — всё мялась Рихтер, а его едкие слова настолько больно ранили, что хотелось лишь одного…       Хотелось сбежать к нему. Обнять его, чтобы он защитил. Чтобы он вновь рассказывал ей про различные мелочи работы следователей, ворчал и хмурился. Чтобы она пила чёрный чай с бергамотом именно с ним, а не зеленый с Рау.       Как же ей хотелось оказаться в любом месте, где не было Альберта и яркого запаха того чая.       — И следователь твой, коротышка охеревший. Ещё и извращенец. Дело всё это раскрыть не может, нашёлся тут, профессионал. Ещё и тебе какие-то советы даёт! Лезет, куда не надо, — уже не сдержался Рау и ударил кулаком по столу, от чего гостья вздрогнула и забилась в угол между стеной и холодильником.       — Альберт, говори сколько угодно гадостей про меня, я стерплю. Но не приплетай к этому Леви. Он… Он самый…       — Да хватит ты уж его расхваливать, дура доверчивая. Вот уйдёшь ты к нему, и что? Окажется такой же, как я, вот только во мне ты уже разочаровалась, идиотка, — всё больше повышая тон с каждым словом, чуть ли не кричал Рау.       Оба затихли. Альберт от того, что вновь не сдержался и сорвался не во время, а Эрсель от страха. Нужно было выбираться…       Пять минут, десять. Ни звука не издали, только украдкой поглядывали друг на друга. Лежащий телефон Рихтер на столе прервал «идиллию». Завибрировал, послышалась знакомая песенка, а на экране высветилось то имя, которое Эрсель именно в тот момент боялась увидеть.       Леви. Альберта аж передёрнуло, лицо скривилось от отвращения и он потянулся, чтобы взять телефон, еле держался от ещё более накипающей злости. Может, хотел разбить, но потом одумался. Эрсель дрожащими руками взяла телефон в руки, и было, хотела сбросить звонок, но нахальный голос остановил её:       — Бери, бери, послушаем, чего твоему следователю в выходной день от тебя надо. И на громкую поставь, — приказал ей Альберт.       Женская ладонь держала ещё вибрирующий телефон, и Рихтер из-за всех сил надеялась, что Леви не дождётся её ответа, сбросит и не перезвонит. Но звук не утихал, и ей пришлось нажать на зеленую кнопку на экране. В голове шумело, она отчетливо чувствовала своё сердцебиение, как у испуганного зверька, готовящегося к смерти. Голос Аккермана прозвучал, как приговор.       — Алло, ведьма, — начал он, а Рихтер поставила звонок на громкую связь.       Рау шустро отобрал у неё телефон. Положил его посередине стола, не сводя глаз с Эрсель.       — Да, Леви? Я немного занята… Ты что-то хотел? — сглотнув от волнения, с трудом выпалила она.       — Сможешь съездить сегодня до участка? Комиссар просит забрать некоторые документы, а я занят, — по ту сторону экрана слышался посторонний шум, разговоры других людей.       — Ох, прости… Я сегодня занята, совсем не смогу съездить в участок, — она говорила с паузами, пытаясь сохранять ледяное спокойствие, но внимательный следователь уловил волнение в её голосе.       — Где ты? — вопрос его звучал сурово, будто бы его коллега пошла туда, куда не должна была.       Леви наказывал ей больше не ходить к Альберту, не отвечать ему, уж тем более, не распинаться перед нии. И Эрсель прекрасно понимала, что её ждет ярость обоих мужчин. Она подняла взгляд на Рау, а тот уверено кивнул ей.       — У Альберта… Я зашла не на долго обсудить… Кое-что важное… — заикалась она, чуть ли не плача.       — Ведьма, я кажется говорил тебе не ходить к этому подонку больше? — не скрывал своей злости он. —       Говорил. Но Леви, это последний раз… Я говорила тебе, что постараюсь закончить с этим, — Альберт на её слова сдержанно посмеялся, прикрыв рот ладонью. Вот только его тихий смешок Аккерман услышал.       — Он заставил тебя поставить звонок на громкую? — быстро доходило до него, а Эрсель лишь сдержанно пискнула в ответ.       — Не беспокойся, всё в порядке, я скоро поеду домой. Мы поговорили и…       — Дай ему трубку, — приказал Леви сурово и твердо.       Рихтер несколько секунд сомневалась, канючила, да и Рау отмахивался, не собираясь говорить лично со столь нелюбимым следователем. Вот только последний продолжал стоять на своём, и ведьма всё же протянула телефон Альберту, а тот не хотя принял.       — Че надо? — проработал он, выключив громкую связь и убавив звук звонка. Вот только сидящая совсем рядом Эрсель всё равно прекрасно слышала весь разговор.       Слышала ругань Аккермана, и понимала, что он впервые так зол. Они были коллегами всего ничего, но она впервые слышала, как он повышает голос так яростно, как не стесняется матов перед Рау. Слышала угрозы и предупреждение о том, что он скоро приедет и сам поговорит с ним. Аккерман не сдерживался, и времени не терял, судя по звукам, шагая к своей машине.       — Да ори сколько хочешь, хрен я тебе открою! — только шикнул напоследок Альберт и сбросил телефонный звонок.       Телефон Рихтер он с шумом положил на стол, может, изначально хотел бросить его в стену, сломать, но с трудом сдержался. Он вздохнул, схватившись за голову, нахмурился и бубнил себе что под нос. А Эрсель… Она сидела напуганная, подобно овечке. И только хотела подать голос под предлогом того, что ей уже пора ехать, забирать документы от комиссара Арлерта, но Рау опередил её. Он поднялся из-за стола, сделал пару шагов и навис над нею, подобно дикому хищнику. Даже своим взглядом ярких глаз вжимал в стену, не то, что движениями. Выдохнул прямо в её губы, а после, чутка отстранившись, начал:       — Эрсель… Я бы ведь не стал столько времени терпеть тебя, твои обиды, если бы не любил. Птичка, милая, ты же знаешь, как я всё это время скучал. В больнице без тебя… Один, в тишине. Все эти два поганых месяца, когда ты игнорировала меня. Все эти года, когда ты обижалась по мелочам, бросала меня. Я ведь скучал, любил и всё ещё люблю. Но ты это и так знаешь, верно? — Альберт шептал сладко, пытаясь показать все свои нежные чувства хотя бы голосом.       Но руки говорили о другом. Руки блуждали по её телу. Сначала коснулись лица, подняв на себя властным и резким движением. Провели по щекам, погладили их, потом спустились к шее, обласкали её. Но каким бы нежным он не пытался быть, настоящие намерения ощущались отчётливо. Его касания были отвратительными, змеиными, жаждущими чего-то, что Рау пытался отчаянно скрыть за словами о скуке и любви.       — Я же люблю тебя, птичка, люблю не меньше, чем твой Аккерман. Он же так настойчиво лезет к тебе, ты не замечаешь? Не нужны нам такие, нееет… Забудь про него, птичка, пожалуйста, ради меня. Ты же тоже любишь меня, верно?       Руки спустились ниже. Приподняли ткань коричневого свитера, коснулись стройной талии, провели чуть выше. Ледяные пальцы вызвали табун мурашек по всему телу. Эрсель задрожала под ним, не видела ничего, ничего и не понимала, пока он поднимался всё выше и выше. Костлявые пальцы пробрались к бюстгальтеру, шустро расстегнули его.       — И ты же дашь мне возможность показать свою любовь, птичка? — всё также шептал он.       Но сладкие речи быстро закончились. Рау резкими движениями потянул её на себя, всё также нависая. Властно придерживал за горло, пока сам целовал, хмурясь. Его язык сразу пробрался внутрь, пытался сплестись с её, что получалось плохо. Он целовал уверенно, страстно, и в тоже время отвратительно. Рихтер ощутила себя обычным мясом в руках мясника, когда он с силой прижал к себе, коснулся грудей и продолжал целовать, так настойчиво, лишь изредка хватая воздух.       «Всё не закончится хорошо» — чуяла исход она и прекрасно понимала, что не должна оставлять это так. Должна бороться, хотя бы попытаться выбраться. Но всё окружающее, все его касания, слова о том, как давно желает её, всё это пугало, убивало какую-либо надежду.       Змей повыше задрал её свитер, а бюстгальтер наоборот, спустил до последних ребер. Губами прильнул к небольшой, но мягкой груди, вторую сжал в ладони.       — Альберт, хватит, прошу… В любой другой день, только не сейчас, пожалуйста, пожалуйста… — всё хныкала она, пока Рау не обращал на это особого внимания и продолжал своё дело.       Он ослаб на пару секунд. Поднял голову на неё, напуганную и бледную, как труп. И заулыбался. Хитро, во все тридцать два зуба. Кровожадно. И впрямь, перед ней сидел никто иной, как хищник, нашедший свою добычу и расправляющийся с ней. Он делал это не спеша, подобно медведю наслаждался каждой минутой, смаковал её вкус на своих губах. И улыбался…        «А что скажет мама, если узнает» — на мгновение задумался Альберт и даже остановился. Поменялся в лице, замер в раздумиях. Нет… Она не узнает… Нет, он всё делает правильно…       И Рихтер понимала, что если не сейчас, то никогда. Если не сбежит сейчас, то останется здесь навсегда, или уйдёт использованной по неволе. В голове был туман, она толком не понимала, что творит, но ладонь коснулась затылка Рау, провела по белокурым прядям, и он, кажется, даже был рад её ласками. Вот только они длились не долго. Белые пряди она резким движением намотала на кулак, ударила его прямо лицом об стол! Всего один удар, зато какой. Шум, грохот. Чашка с зелёным чаем, запах которого вонзился в нос, разбилась об пол на острые осколки. Альберт завыл, а по столу начала растекаться алая краска. Он схватился за нос, из которого хлестала кровь, в голове звенело и Рау перестал понимать, что происходит вокруг.       Эрсель поняла — это шанс. Её последний шанс. Она наспех спустила свитер, даже не тратила время на расстегнутый бюстгальтер. Главное было выбежать, хотя бы в подъезд. Просто покинуть логово зверя, без разницы, в каком виде. Она пробежала в коридор, шатаясь, наспех запрыгнула в ботинки, даже не завязывая их. Из сумки достала только связку ключей, которые так мерзко шумели. И сразу скрылась за скрипучей дверью квартиры семьи Рау.       Последним, что она услышала, была ругань Альберта и его попытки подняться с колен. Он встал, вот только потом упал с грохотом, ударившись головой об стену. В таком состоянии он бы вряд ли побежал за ней, уж тем более не стал бы ловить её на улице, искать и бегать. Остался бы дома, оправляясь от позора.

***

      Погода на улице так и оставалась пасмурной с самого утра. Рихтер выбежала из подъезда, ноги двигались сами. Она бежала, бежала, несколько минут без передышки, не оглядываясь и даже ни о чем не думая. Была только одна цель — уйти по дальше. Сердце стучало бешено, было холодно и страшно, она рыдала, убегая всё дальше и дальше от того ненавистного дома. Голова закружилась…       Эрсель остановилась около одного из подъездов домов того же района. Оперлась об лавку, тяжело дыша и бегая глазами по дорогам, по улице, боясь увидеть там его. Начал приходить здравый смысл. Сумки при себе не было, как и телефона в руках… Шлепнула по бокам, по плечам, убеждаясь в отсутствии вещей собой. Только на ногах были ботинки, мокрые и грязные от беготни по лужам, и связка ключей в руках. Да и она бы никак не помогла. Ни пальто, ни шарфа. Ничего. А на улице шел снег. Было сыро, белые хлопья падали с неба и Эрсель ощутила только тогда, как же холодно было, как же продрогли колени, шея и руки. Красные от холода пальцы еле сжимались.       А дом… Дом находился в нескольких километрах от этого района. Идти пешком — явно не вариант, просить подвезти — опасно, а денег на проезд не было. И казалось, что и выхода тоже не было. Она схватилась за голову, вновь разревелась, давая волю чувствам, и всё ещё ощущала его касания на себе. И чувствовала себя такой… Отвратительной и грязной.       Но как бы плохо не было, а нужно было что-то делать. Она с трудом поднялась с лавки, спрятала ладони в рукавах свитера, который еле согревал в ледяной февраль. Плакала, не собиралась прекращать. С сумбором мыслей в голове зашагала, сама не понимая куда. Почти ничего не слышала, вот только…       Мимо проехала машина. Полицейская, кажется. А Рихтер шла, качаясь, выходя на асфальт. Водитель бибикнул ей, раздался мерзкий и громкий звук. Она не обратила особого внимания, только отошла в сторону, но потом до неё дошло. Оглянулась, а сзади на машине красовались знакомые номера! Это был он, он! Её следователь, который совсем недавно звонил ей.       Аккерман замер за рулем машины, нажав на тормоз. Всего пару секунд просидел на месте, убеждаясь в том, что это была точно она. Без раздумий, вышел из машины, даже не запер её. И было плевать, что возможно, она кому-то помешает, что автомобиль был рабочим и ему могло бы прилететь от начальства за его использование вне рабочих целях.       Он почти побежал ей на встречу, боясь, что опоздал. Леви с испугом взглянул в её глаза, пустые, без жизненные, на бледную кожу и льющиеся слезы.       — От него так отвратительно пахло зеленым чаем…