Глава 3. Письма томных поклонниц.

      — Семнадцать умножить на три плюс двадцать шесть вычесть девять.       Саша пыталась крутить скакалку так быстро, как только могла. Её ручки уже изрядно утомились, но брат устроил ей такое интересное представление, что глаз оторвать было трудно. Потому, преодолевая усталость, она всё крутила и крутила, всё слушала и слушала…       — Шестьдесят восемь. Это слишком легко, добавь я не знаю… Корней, или уравнение мне скажи.       Ловкости и терпкому уму Джона можно было только молча завидовать. Он прыгал через скакалку горным козлом, умудряясь при этом решать математические задачки. Ещё и делал оба дела с такой скоростью, что было даже любопытно, что быстрее: его ноги или его мозг. Может, ему следовало подключить сюда ещё и жонглирование фруктами? Настоящее соревнование конечностей и разума. Но пожалуй, пока ему хватало скакалки с примерами.       Уравнение? Уравнение… Это пока было выше понимания Саши. Может она и знала простые задачки из разряда линейных, но Джону они покажутся ещё легче, чем те примеры, что Саша лепила на ходу. Здесь уже не обойтись без помощи лучшего друга человека — книги, конечно. Саша остановилась, мысленно радуясь небольшой передышке и, поправив платьице, поспешила к сумке брата, которую он бережно облокотил об стенку гаража. Она чуть было не споткнулась об торчащую из земли палку, что использовалась, как «вторые руки» для скакалки. В конце концов, никто не станет играть с Джоном в «Прыжки и примеры», как это делала Саша. У Джона не было друзей.       Она достала учебник алгебры из портфельчика и сразу же открыла его где-то на последних главах, несмотря на то, что учебный год начался не так давно. Было бы наивно думать, что Джон не сможет решить что-то, опережающее текущую программу. Саша подошла к скакалке и, взявшись за ручку, снова начала крутить её, глазами шерстя учебник.       — Икс в квадрате минус четыре умножить на икс минус двадцать один равно ноль.       Квадратное уравнение, самое то для решения прямо в голове! Смотрите и учитесь, шоу юного гения! И прыгает, и щёлкает задачки, как семечки!       Ботиночки ритмично стучали об землю. Джон прыгал то обоими ногами сразу, то поднимая их по очереди. Казалось, что он совершенно не устал: его энергией можно было запитать небольшой городок. Дня на три.       — Первый икс равен семи, второй равен минус трём. Давай ещё что-нибудь.       Отсидел сегодня шесть уроков, два из которых были алгеброй, и всё ещё голодный до мозговой деятельности.       У Саши невольно улыбка на лицо натянулась. Она завертела скакалку с ещё большим энтузиазмом, готовая сама запрыгать вместе с ней. Саша была в относительных ладах с математикой, но такого точно не умела. Брат к тому же был явно больше технического склада ума, чем она. Саша бы предпочла урок языка, биологии или литературы больше, чем математику или физику — это точно.       — Тебе нужно пойти работать в цирк, когда ты вырастешь. Будешь показывать людям свой талант прыжков и математики.       — В цирк гениев не берут. Там либо уроды, либо фрики. Хотя я ничего и не имею против врождённых мутаций. И мне уже надоело прыгать!       Джон скакнул вперёд, хорошенько оттолкнувшись ногами от земли, и шнур под его ногами остановился. Саша отдала брату в руки его учебник, а сама пошла отвязывать скакалку от палки. Хотел он было положить книгу в свою сумку, как оттуда что-то выпало: видимо было зажато между страничками или между обложкой и авантитулом.       — Ой, у тебя упало!       Саша указала на сложенный вдвое розовый листик бумаги, который, судя по топорщащемуся, но аккуратному краю, был бережливо вырван кем-то прямо из девичьего блокнота. Джон наклонился и поднял с земли несчастную записульку, сразу же раскрыв её. Буквы, выведенные явно с большим старанием перьевой ручкой, были все ровненькие, как на подбор. У автора бесспорная отметка «отлично» по каллиграфии.       Джон прокашлялся, выпрямил спину — ну прям оратор на трибуне, готовый вещать толпе свой манифест.       — «Привет, Джон», какое банальное начало. «Я, честно, сто лет думала, писать или нет. Потому что это вроде бы глупо, но вроде бы уже не могу держать в себе. Ты мне нравишься. Да, вот так. Нравишься — со всеми своими дурацкими шутками, громкими фразами и этими твоими вечными кривляниями», ох, моя ты нежная…       Джон закатил глаза, и Саша это видела. Вечно эти девчонки так: «Ты такой хам, но красивый. Ты такой громкий, но умный.» Хоть раз бы сделали хороший комплимент без двойного дна…       Он продолжил читать письмо несчастной. Подбородок поднят, в голосе — выражение ритора.       — «Я иногда делаю вид, что закатываю глаза», ой надо же, я сам только что их закатил. Какое совпадение, «но на самом деле — улыбаюсь. Просто не хочу, чтобы ты заметил. А теперь вот заметишь. Ну ладно. Уже всё. Если захочешь — поговорим. Если нет — давай просто сделаем вид, что это письмо случайно упало тебе в учебник», ну да, бумаги же так легко падают прямо меж страничек книг. «(Нет, я не подписываюсь. Так хоть немного меньше стыдно.)»       Джон презрительно хмыкнул, не в силах сдержать скривление лица.       — Ну вот и что она хотела этим сказать? Смысл, если даже имя своё не подписываешь? Так же совсем не интересно.       Джон нравился девчонкам. И ему девчонки тоже нравились. Он мог донести какой-нибудь юбочке портфель до дома, или покатать на багажнике велосипеда, но на этом всё заканчивалось. В конце концов оказывалось, что даже самые умные умницы виделись ему слишком скучными. А скука — это то, что нравилось Джону меньше всего на свете. Больше этого он ненавидел только враньё, а ещё когда им помыкали. Потому, он сыскал славу разбивателя сердец и недоступного ловеласа с угодными дамам ухаживаниями, но холодной душой нарцисса, которую никто так и не смог заполучить даже на неделю.       Он разочаровано смял письмецо и пихнул его в свой карман с намерением выкинуть его в камин. Джону удивительно часто подкидывали такие подарки: то ему пишут о том, что его ладони великолепно выглядят в белых перчатках на уроках химии, и его манера речи и показная независимость буквально кружат голову и сводят с ума… То ему рассказывают сказки о заинтересованности его личной жизнью, его вечерами, мыслями, мечтами. Обещают быть с ним, обещают верность, обещают преданность и вешают бесконечную лапшу на уши о желании быть частью рутины Джона. Почему же лапши? Каждая девочка, что засматривалась на него издалека, совсем не знала его настоящего, а если бы узнала, то сразу же сбежала, сверкая пятками и по приходу домой имея желание только отмыться от этой грязи, что он постоянно нёс с собой.       — Что, тебе не нравится? , — мягко, с наивным любопытством, но будто уже зная ответ, спросила Саша.       — А что тут может нравиться? Опять всё, как по инструкции. Все они болтают одно и то же, пишут одинаковые слова на одинаковых, вырванных из блокнотов листах в линейку. А потом ходишь с ними гулять, носишь им рюкзаки, а они показывают всю свою занудность спустя пять минут вашей беседы. Хоть бы одна из них оказалась нескучным собеседником! , — сложил Джонни руки на груди, гордо подняв носик в обиде на весь мир. И на всех девчонок.       И правда. Джон — одарённый. Даже если не сказать «гений». Таким как он ужиться в обществе изначально непросто, потому что быть гением — такая же тяжёлая ноша, как жизнь с труднообучаемостью. Только такой ребёнок будет едва поспевать за всеми, а Джон же, напротив, был настолько впереди планеты всей, что чувство скуки его перманентно душило. Именно поэтому открытие у себя дара мирохождения спасло его от скоропостижной смерти от ощущения, что он слишком быстро узнавал мир вокруг себя. Ведь теперь мир не один, их — бесконечное количество, а значит ему всегда будет, что поглощать.       — Ну и ладно. Может потом встретишь интересную девочку!       Для Сашеньки это не казалось большой проблемой. Подумаешь — подружки. В мире много всего прекрасного: дружба, мороженое в парке аттракционов, озеро на окраине города и зелёная трава около дома. И у Джона было своё понятие прекрасного. Может оно и отличалось от Сашиного, но оно существовало, и явно в нём находились не только девочки. Так чего расстраиваться из-за того, что они все скучные, если вокруг полно других, весёлых вещей? Хотя на самом деле, Джона злило то, что все вокруг скучные. Кроме Саши, конечно. Она его лучший друг.       Вместе со скакалкой и портфельчиками, они направлись к дому. Саша пошла, а Джон запрыгал. В закрытые пальтишками спины им задул холодный ветерок, словно подгоняя ребят к двери. И они, под напором природы, быстро забрались на крылечко. Толкая друг друга плечами, конечно же просто из дурачества, они смеялись, и было им очень хорошо. Джон, как хранитель ключа, отворил деревянные врата. В коридоре брат с сестрой скинули с себя ботиночки и верхнюю одежду и, взглянув на ковёр и на крючки, поняли, что отец был дома. Как бы не нарваться на новые шишки и неприятности за просто так. Лучшим решением будет не вылезать из комнаты, что было практически невозможно, ведь в комнате не стояло холодильника, ванны и плиты, а им хотелось и кушать, и помыться. Джон чуть свёл брови к переносице, строго, как-то по-взрослому взглянул на Сашу и схватил её за руку. Сжал её ладошку в своей и дёрнулся с места, поведя её за собой.       В воздухе стоял то ли перегар, то ли запах дыма. Джон затолкал сестру в комнату и закрыл дверь за собой дверь. Забрался коленями на подоконник, отворил окно, пуская в помещение свежий воздух и кислород, не воняющий алкоголем. Его аж скривило, и он недовольно рявкнул, сжав зубы.       — Интересно, не надоело ему пробухивать деньги? Если у нас опять воду отключат, я буду винить в этом его крошечный мозг.       Он тоскливо засмотрелся в открытое окно, будто ожидая увидеть за ним что-то новое, окромя деревьев и дорог, шума и людей.       Их отцу определённо захотелось снова забыться в бутылке. Когда он не был пьяным, он был просто угрюмым и грубоватым. В его словах всегда пряталась пассивная агрессия, строгость и какое-то безразличие ко всему, что его напрямую не касалось. Впрочем, даже в таком состоянии, у Джона не поднимался язык назвать его приятным человеком, или хотя бы человеком сносным. Но в такие дни, как сегодняшний, когда отец решал влить в себя литр другой мерзкого светлого пива или ещё какой дряни с градусом, он становился ещё и злым. Злость выливать на себя или неодушевлённые вещи неинтересно, поэтому она лилась на детей долгим, сильным дождём. В ход шёл не только ремень: это банально и уже не пугающе. В руки попадали провода, табуретки, стулья, полотенца и всякие тряпки. Словом всё, чем можно было отлупить и что можно было с силой кинуть. Впрочем, происходило это только дома: на людях их отец был человеком порядочным и вполне скромным. На редких фотографиях Джон и Саша улыбались, стоя с огромной сладкой ватой посреди парка аттракционов. Им всегда давали прокатиться только на паре горок и не чаще одного раза в год, а потом совали в руки конус ваты и хвастались направо и налево, что детям посчастливилось с барского отцовского плеча веселиться целый день напролёт.       — Он снова бутылки в коридоре оставил, давай приберём? , — высунула свой нос в щель двери Саша.       Джон, слезши с подоконника, этот нос быстро из щели вытащил, заодно захлопнув дверь.       — Ты давно массаж тела не получала? Или по дому полетать хочешь? , — он сложил руки на груди. Смотрит по-братски строго, но озорство с его лица не уберёшь — и сейчас видит его Саша, понимая, что он дерзит ей лишь из глубокой заботы.       — Ну Джо-о-он! Хватит надо мной смеяться!       Она снова, как тогда, на крыльце, толкнула брата в плечо. Саша не обиделась. Она прекрасно, лучше всех знала, когда её брат шутил, а когда был предельно серьёзен. Он не желал ей зла, ни при каких обстоятельствах бы не стал, и она об этом знала. Поэтому, просто мирясь с его саркастичной, но добродушной натурой, она только лишь по-хулигански шутила ему в лицо — его милое лицо. Мимо Джона её жесты не прошли, и он затолкал её в ответ, и снова они сошлись в странном плечевом бою, цель которого не была до конца известна даже им самим. Брат с сестрой просто бесконечно двигались по хаотичной траектории, пытаясь перетолкать друг друга.       В игре забывалась реальность: она заменялась на смех, размышления и иногда на серьёзность, но та была приятнее серьёзности жизни. Пусть Саша и Джон забудут на пять минут, пихая друг друга в плечи, о печали и всём том зле, что ждало их за парой дверей отсюда. Пусть они забудут о боли, и проведут остаток вечера в тишине и вдвоём. Хотя бы вдвоём.