Глава 2. Синий день календаря

      — Она тебе снова снилась?       Слова Саши звучали то ли разочарованно, то ли любопытно. Она наклонила голову чуть вбок, выгибая свои тонкие бровки в совершено искренней заинтересованности. Надо же: когда она так делала, была похожа на крохотную собачонку. Локоны её удлинённого каре спадали ей на плечо: чуть приподнятое, прижатое к щеке.       — Ты хмурый, задумался! Тебе снилась Незнакомка!       Она перевалилась через край стола, оперевшись ладошками на его поверхность. Саша не хотела ничего дурного. Разве может она делать глупости намерено, уж особенно назло брату? Но нет, сейчас точно не было время для этих расспросов. Не время и не место.       — Чш! , — Джон поднёс указательный палец к своим губам, нахмурив брови и прильнув к Саше поближе, будто бы давя на неё и заставляя этим её сесть обратно на стул, — А то сейчас кое-кто придёт и будет жаловаться, что мы «мешаем ему».       Он произнёс последние слова с особой издёвкой, очень демонстративно закатив глаза — с длинными ресницами, карие, большие глаза. Действительно, если Саша и Джон с утра были непозволительно громкими, то ворчливых нотаций от отца было не избежать. В этом доме никто не называл его «папа», в разговорах и обращениях он был исключительно «отец», причём без какого-то вложенного в это слово уважения. И на то были причины.       Саша замолчала насовсем и устроилась обратно на своём стульчике, грустно заглядывая в тарелку с пшённой кашей. Она лениво поковыряла её ложкой с полминуты, а потом, будто обречённо, начала есть свой подостывший завтрак: без масла, но с солью и даже на молоке. У Джона в плошке к тому времени не было уже половины каши. Сидел и уплетал за обе щёки, просто из голода после ночи.       Утром за завтраком в их доме не собирается вся семья. Дети встают в школу раньше, чем их отец уходит на работу, что было весьма удивительно. Потому, Саша и Джон собирали себя всегда сами: ели, одевались, закрывали тяжёлую входную дверь на ключ, выбегали из дома и вскакивали на велосипед: Джон за руль, а Саша — на скромное багажное сидение. Тем не менее, перманентное отсутствие их отца на самом начале утренней трапезы вовсе не означало, что он не заявится к её середине или концу, и так же вовсе не значило, что они могут вот так сидеть и громогласно болтать обо всём, что в голову взбредёт — разбудят и прощай, спокойное утро.       После каши следовал чай. Чёрный, крепкий чай из стеклянного заварника, разбавленный крутым кипятком. К этому моменту, впрочем, он уже остыл до комфортной температуры. Саша потянулась к коробке сахара, взяла оттуда два маленьких кубика и бросила в свою кружку. Ложкой она старалась не греметь, аккуратно мешая ей свой чай, не задевая стенок и дна чашки. Джон добавил три кубика, хотя хотелось бы четыре, но три — всё, что осталось.       Сахар всё ещё выдавали по карточкам: один билетик равнялся двум килограммам рафинада в тонкой картонной коробке, раскрашенной в весёлые полоски трёх разных цветов. Однако и этого они получить не могли: по официальным справкам с мест работы их семья принадлежала к самому настоящему среднему классу. И так бы оно и было, если бы свободные финансы не растрясались в игорных домах и карточных соседских баталиях. Потому никаких социальных карт на еду у них не было, ведь бюрократия всегда стояла выше реальных дел, с чем Джон и Саша не могли ничего поделать.       В молчании прошёл весь их завтрак. Джон поставил обе тарелки из-под каши в мойку, где за пару дней уже успела скопиться небольшая гора из посуды. Туда же были поставлены их замытые чашки из-под чая. Или из-под чего-то, что продавалось в магазинах под названием «Чай рассыпной чёрный». Посуду, почему-то, драили только дети: Джон и Саша по обговорённой самостоятельно очереди мыли всё, что множилось в раковине: каждый день, кроме выходных. Сегодня понедельник. Значит среднее количество посуды, использованной ими за день следует умножить в два с половиной раза, и получится та гора стеклотары, что будет лежать к возвращению детей со школы в первый день недели.       Молча они задвинули стулья под стол и молча пошли в прихожую. Не произнеся ни слова оделись: так похожие друг на друга пальто можно было отличить лишь по цвету и размеру. Шерсть, крой бушлат, большие пуговицы и прямые широкие лацканы — одежда на хмурую, скользкую осень. Однако пальто те приходилось носить и в зиму, и в прохладную весну, пока наконец не наступало потепление. Тогда можно было надеть плащи.       Тихо они взяли кожаные сумочки-почтальонки, отворили дверь и вышли из дому. Сегодня пасмурно: им оставалось только надеяться, что во второй половине дня не будет дождя. Переступая порог дома, они наконец оказывались на нейтральной территории, где шуметь было стилем жизни, которому следовали все окружающие: люди ругались прямо на улицах, вели странные беседы с незнакомцами о погоде и делах на работе и в полный голос обсуждали с друзьями планы на вечер. Шумели звонки велосипедов, каблуки туфель, бьющие по мощённым камнями дорогам, трамваи на рельсовых путях, открывающиеся резко форточки и бельё, которое прежде чем повесить на верёвки, нужно хорошенько встряхнуть. И ведь Джон и Саша даже не жили в столице или в крупном городе! Но такая уж у людей тут культура — шум.       Джон без своей обыкновенной припрыжки направился к их скромному гаражу. Хотя это был скорее не гараж, а жалкая пристройка к дому, которая выполняла функции то ли кладовки, то ли сарая. Да и никакой машины там не стояло — только одинокий велосипед. В остальном, это помещение больше напоминало кладбище ненужных вещей, которые было слишком жалко выкинуть, и они пылились там и таили в себе надежду на собственную важность. На дверях гордо висел замок, которому будто было, что охранять… Джон всегда носил крошечный ключик от гаражного замка на связке своих остальных ключей. Потому, из-под его лёгкой руки сезам быстро открылся, и вот уже через пару секунд оттуда выкатился двухколёсный, оранжевый велосипед. Фирменный стиль!       — Ваша карета подана, госпожа Саша! Прошу! Сегодня я, как и всегда, ваш личный шофёр!       Джон немного повеселел, став наконец похожим на собственное «я». Он сделал аккуратный реверанс и пропустил даму к заднему сиденью, чуть отойдя от велосипеда в сторону. Саша с лёгкостью взобралась на багажник, и их маленький личный транспорт тронулся. Цепочка громко трещала, прокручиваясь и приводя в движение заднее колесо. Велосипед этот был довольно старым, перекрашенным Джоном в яркий оранжевый цвет, потому что изначальный голубой он терпеть не мог. Когда ему несколько лет назад этот явно бывший в употреблении велосипед всучили (это, к слову, был самый большой подарок, что он когда-либо получал), первая же его мысль была: «Чёрт, только не голубой!» Повезло несчастному агрегату, что у его нового хозяина руки растут, откуда надо.       Саша схватилась за талию брата, чтобы не слететь на поворотах и возвышениях и, болтая ножками, вытянула шею вперёд.       — Ты всё утро хмурый. Я тебя не узнаю! , — игриво сказала ему сестра, явно используя немного доброй иронии.       — Сны с Незнакомкой задают мне слишком много вопросов! Каждый раз я получаю какую-то информацию, и при этом, я топчусь на месте! Не говорит она ничего дельного. Только подгоняет, вот идиотка.       Джон схмурил брови и дёрнул плечами в раздражении, стараясь не отвлекаться от дороги.       — Разве ты не говорил, что любая информация, даже самая крошечная, может при должном обращении привести к нужным ответам?       Сколько же всего Саша понабралась от брата! И ведь было, что брать! Джон — пример для подражания далеко не самый дурной! По крайней мере, в некоторых вещах.       — Да, но тогда, когда у тебя есть общие знания о том, что тебе предстоит сделать или понять, а так же при наличии различных источников дополнительной информации по теме. А то, что говорит эта нимфочка — нелогично, противоречит само себе! Просит поторопиться, но говорит только загадками! Вот «скоро» — это для неё сколько? Неделя или пара тысяч лет?       — Скоро — это очень скоро, — умозаключила Саша.

***

      Джон крутил в руке маленький карманный календарик. На нём игриво переливалась стереокартинка: смешная такая, со слоником в платочке и полосатой рубашке. «Вовсе это не стерео, а вариокартинка!» — подумал про себя Джон, наклоняя календарь то вверх, то вниз, чтобы увидеть, как слон машет своей ручкой и открывает рот.       На обеденной переменке, Джон всегда старался поесть побыстрее. В столовой кормили бесплатно, что гарантированно давало Джону хотя бы плотный обед: второе блюдо всегда шло либо с супом, либо с салатом, а если вместо чая подавали ещё и ягодный компот, то день точно удавался. Он умял свой булгур с куриной котлетой и картофельный суп за пятнадцать минут, что давало ему ещё сорок пять на подумать. Шум вокруг игнорировать было сложно, да и поза неудобная: на твёрдой скамейке комфортно не усядешься, а встать на руки ему мешала социальная ситуация. Потому, мысли в голове бегали вяло, но всё-таки бегали.       Джон перевернул календарь. Среди множества чисел были те, которые он обвёл в небрежные синие кружочки. Таковым он отметил и сегодняшний, подумав о том, что по приходу в класс ему нужно перезаправить ручку. Обычно, такие календарики с отметками носили девочки — помечали свои критические дни, и на физкультуре могли заниматься с учебником или шашками вместо обычных занятий. А Джон фиксировал там даты, в которые ему снилась Незнакомка. Это — третий календарик. Жаль, что он стал вести их далеко не сразу, однако всматриваясь в отметки, он вновь понимал, что в них нет никакого смысла. Это разные месяцы, разные числа, разные промежутки между днями. Какие бы паттерны он не пытался наложить, какие бы математические действия не проводил, какие шифры бы не применял к числам, пытаясь найти в них какое-то слово — это всё заводило в тупик. Он чуть отодвинул календарик от себя, прищурив глаза. Может, в этих кружочках собирается какая-то картинка или цифра?.. «Нет, это уже называется апофенией», — подумал про себя Джон, кладя календарик обратно в карман брюк.       Осталось ещё пол часа. Мальчишки вокруг громко гоготали, кто-то своротил со стола тарелку (намеренно или нет — загадка), и та громко расколотилась об пол… Джон бы пошёл в женскую часть столовой, где наверняка сейчас сидела Саша, но за такое ему либо вынесут очередной выговор, либо просто в шею прогонят. Вся школа была разделена на мужскую и женскую часть. Пересекаться девчонки и мальчишки могли разве что на физкультуре, когда несколько классов шли заниматься на улицу в тёплое время. Но если мальчик попытается прийти в женское крыло школы, или же наоборот — не миновать тогда дисциплинарного наказания! Потому, ничего Джону не оставалось, как сидеть в одиночестве в углу стола. И вовсе не от того, что его кто-то обижал — это он сам не хотел ни с кем общаться! Что понимали эти глупые микробы? Они не умели ни рассуждать, ни слушать, и хоть Джон и был любителем иногда победокурить, всё-таки ему нравилось ещё и думать. Конечно, и конфликты были: Джонни летел в драку за милу душу, если он или его интересы были как-то задеты. Такая агрессия ему на имидж плюсиков не накидывала, потому, школьные переменки он проводил в гордой компании самого себя.              Минуты уныло тянутся друг за другом, пока Джон дёргает ногой в попытке выплеснуть из себя кипящую энергию. Ему трудно было усидеть на месте даже тогда, когда в его мозгу бурлила деятельность. Он бы с удовольствием встал на руки или пробежался, но за такое его опять поведут в кабинет директора, а его личное дело пополнится новым листком с замечанием дисциплинарного характера. Кажется, из этих листков Джон мог бы собрать не менее сотни оригами-фигурок. Или склеить их в роман о своих проделках. Его мерзкое поведение удивительно сочеталось с блестящей успеваемостью, о которой многие могли только мечтать. Потому, Джона порой ругать было попросту жалко, ведь столь пытливый, грандиозный ум на дороге не валялся… Но что уж с ним делать, когда он кидается в учеников стульями и чернильницами и делает сальто на потеху ребят в коридоре?       Резкий звонок буквально оглушает. Заставляет Джона чуть съёжиться и потянуться к ушам, пытаясь прикрыть их. Омерзительный звук. Джону будто влетело по голове сковородкой. А ведь однажды, такое с ним произошло взаправду, когда он вернулся домой в рубашке, облитой синей пастой…       Оставалась алгебра, основы философии, физика и крикет. Джон терпеть не мог крикет: унылее спорта не придумаешь, особенно, когда тебя ставят на ворота. Стоишь посреди поля, как идиот, и ждёшь, пока в тебя мяч полетит. Джон бы с бóльшим удовольствием поиграл в лакросс: там хотя бы можно было бегать и даже толкаться. Но в лакросс они играли четыре раза в месяц, а в крикет — восемь. «Ещё и идти домой вспотевшим. Никакого грамотного планирования расписания учеников», — сказал Джон самому себе, со скрипом отодвигая скамью от обеденного стола.

***

      Джон держал за ручки своего «железного коня». Катал его туда-сюда тихонько, сам раскачиваясь на месте всем телом. Ветерок гулял в его волосах: трепал, спутывал прядки, гладил по голове. Оранжевые, квадратные очки защищали глаза от обманчивого солнца: такое яркое, но уже не такое тёплое, как летом или ранней осенью. У Саши уже должны были кончиться все уроки. Несмотря на разницу в возрасте и факт обучения в разных частях школы, количество уроков у них обоих было не менее семи ежедневно. У Саши вот сегодня была биология, живопись, домашняя экономика, общая математика, нетбол и зарубежная литература. Джон блестяще помнил не только своё расписание, но и сестры. На все шесть дней учёбы в неделю. Надо сказать, он много что блестяще помнил, только если это не встречи и прочие непостоянные дела. Господин Опоздун приходил на уроки вовремя, но вот позови его на прогулку, и он точно придёт позже на тридцать минут, заявив, что был занят чем-то очень важным…       — Привет! Привет, привет!       Саша подлетела к брату, чуть с ног его не сбив. Обхватила обеими руками, сжала пальцами его пиджак, пропищала что-то невнятное и сразу полезла на велосипед.       — Недавно виделись, Саш. Я тут думал насчёт снов, пока сидел в столовой, — без прелюдий и мелких разговоров начал Джон, садясь за руль, — Сделал новую отметку и попытался снова найти в отмеченных числах какой-то смысл. Ни-че-го. По-моему дура она, эта нимфа.       С чего вообще Джон решил, что это нимфа? Незнакомка никогда ему не показывалась, но Джон заочно оклеймил её водной нимфочкой. Вдруг она на самом деле огненная принцесса или гигантская дракониха?       — Покажи календарик! Это с переливашкой? , — заёрзала на месте Саша, заглядывая Джону за плечо. Ей, надо признаться, скорее интересно посмотреть на переливающуюся картинку, чем на отметки о снах. Он потянулся в карман штанов, достал оттуда небольшую карточку и передал в руки сестре, пытаясь сделать всё максимально быстро, не отвлекаясь от дороги. Саша с улыбкой взяла календарик, одной рукой держась за брата, а другой наклоняя численник туда-сюда.       — Ты знала, как работает такой календарик? Две картинки печатаются с помощью технологии лентикулярной печати. На поверхность особым образом наносят маленькие линзы, каждая из которых — фрагмент картинки. И поэтому, ты видишь два разных изображения в зависимости от угла обзора.       Чем быстрее Джон говорил, тем быстрее он крутил педали велосипеда. Тучи над его головой сгущались, но кажется, они с сестрой успеют оказаться дома прежде начала дождя.       — И кстати! Таким образом можно печатать не только вариокартинки, но и стереокартинки! Вариоизображения создают эффект анимации, а стереокартинки — эффект глубины и погружения. Вообще-то, в вариокартинке и больше двух кадров, если на обратной стороне лентикуляра помещать несколько картинок. А лентикуляр — это цилиндрический растр, проще говоря, совокупность цилиндрических линз. Разный угол обзора на растр — разные картинки.       Его голова, казалось, могла вместить все книжки мира. Или даже нескольких миров сразу. Ноги крутили педали всё скорее и скорее. Руки умело управлялись с рулём, избегая всех препятствий и вписываясь во все повороты. Час-пик мешался под колёсами: везде были люди, машины, трамваи и сигаретный дым. Звоночек велосипеда протрещал, прогоняя с пути прохожих.       — Ты самый умный в мире брат!       Это всё, что она могла ответить. Порой, она была куда лучшим слушателем, чем собеседником, но Джон очень ценил её умение не хлопать ушами. Саша рассматривала календарь, пытаясь представить всё то, что сказал ей брат. Лентикуляр, цилиндрические линзы, угол обзора… Она наклоняла календарь снова и снова, стараясь представить всё и сразу, но поняв, что нарисовать себе такое в воображении вот так с ходу слишком сложно, она оставила эту идею и убрала численник в сумку.       — Я всегда знал, что я гений, — спокойно ответил ей Джон, словно это было совершенно привычно — говорить так о себе. Говорить, как о ком-то исключительном, говорить эгоцентрично, ставя себя на сотни ступенек выше окружающих. Саша, впрочем, никогда с таким чванством не спорила.       — Хочешь, мы потом сходим и купим ещё переливашек? Можем даже специально одну расковырять.       Расковырять что-то — это вообще его любимое занятие. Разобрать игрушку, перелопатить там всё, раскрутить, открепить, перенастроить, и потом собрать обратно, если повезёт. Жаль, что по-настоящему интересных безделушек у Джона с Сашей не было много. Вот покупай им родители электронные игры с лампочками, проводками и забавными механизмами, тогда Джон бы рук от них не отрывал. Но самая классная игрушка, что у них была — это железный большой конструктор, который и так уже разобран дальше некуда. А он бы может хотел морской бой, или радиоуправляемую лодочку на проводном пульте, но это уже совсем смелая мечта высшего класса.       — Хочу!       Саша аж сильнее сжала талию брата, чуть было не слетев с сиденья. Она упёрлась ботиночками в крепление задней кассетки колеса, выпрямившись, не отрывая рук от Джона.       — У меня есть парочка фенсов.       Календарик стоил два кетрала. Кетрал — четвертинка фенса. Им хватит даже на несколько календарей, но Джон не станет так бездумно раскидывать его скромные деньги. Хотя надо признать, что такие календарики — это очень весело. По дороге домой, они остановились у газетного киоска. Не во всех продавали переливашки, но в этом, к счастью, они почти всегда были. Даже несколько. Саша выбрала себе численник сама: забавная картинка с котёнком в огромном банте переливалась в картинку со взрослой, красивой кошечкой. Джон взял первый попавшийся календарь — этот пойдёт на опыты. Ещё схватил журнал «Наука для молодёжи» за три лита. Лит — одна восьмая фенса, или половина кетрала. Сложная денежная система, если ты не местный. Он достал из своей сумки кошелёк и выгреб оттуда несколько монеток. Не густо, но на календарики и журнал, конечно, хватает. Забрал свои «коронки», кинул в монетницу и сложил все обновки в сумку. Коронки — потому что на всех монетах сзади чеканилась корона. Сдачу он забрал, проще говоря.       — Ура, ура!       Саша подпрыгнула, прежде чем сесть обратно на велосипед. Она уже представила, как сидит на кровати и смотрит на переливающуюся картинку. Занятие на вечер было обеспечено. Брат сел за руль и вновь, как морской капитан, повёл их судно по нужному курсу.       — «Ура» будет, когда мы его расковыряем.       Джон успел позабыть о Незнакомке и снах — теперь его разум был наполнен только мыслями о разборке переливашек. Он уже предвкушал этот счастливый кураж маленького исследования…       Дождь так и не начался. Они доехали до дома в спокойствии и сухости, лишь немного замёрзнув в своих пальтишках. Дома пусто. Ужина не было, окна на проветривание никто не распахнул, посуда ожидаемо стояла в раковине, ботинки в прихожей были раскиданы чьими-то неосторожными ногами. Кажется, остаток дня пройдёт не в компании смешных календариков, а в компании плиты, кастрюль и раковины…