Часть 13

Где я? «Мы ее теряем!» Почему я здесь? «Пулевое? Тащите на стол да поживее».  Отчего мне холодно? «Обгони ты этого урода! Он плетется как черепаха. Если она тут откинется, я лишусь головы». Откуда такая боль? «Девчонку — в Минато. О любом изменении состояния сообщать лично мне». Что произошло? «Даже не вздумай подыхать у меня на руках, слышишь? Не вздумай! Это будет твоя самая идиотская затея». Кто-нибудь ответит? «Ханами, прошу тебя». Хоть кто-нибудь, эй. «Живи». Я здесь. Темнота несмело расступается перед тонким просветом — тот режет по глазам, заставляя щуриться и смотреть на мир сквозь маленькую щелку. Вокруг много белого цвета. Похоже, это потолок. Сил хватает только на то, чтобы лежать и смотреть на него, медленно осознавая, как, оказывается, бывает иногда тяжело и неприятно дышать. Курой в больнице, это очевидно. Одиночная палата со светло-желтыми стенами полностью в ее распоряжении — в ней всего одна койка, и та занята девушкой. Почти сразу после пробуждения к ней приходит врач с медсестрой; первый интересуется о самочувствии, рассказывает что-то, уточняет, пока вторая возится с капельницей. Спутанное сознание мешает быстро улавливать суть слов говорящего, но из объяснения она понимает, что ей крупно повезло: пуля не задела артерию. И в целом все довольно неплохо. Ей обещают, что при желании она даже сможет бегать, когда закончится этап восстановления. Правое бедро, будто поддакивая, ноет. Когда она говорит о боли, доктор кивает и заверяет, что скоро неприятные ощущения пройдут. Они и правда начинают ощущаться гораздо меньше, как только Ханами вновь оказывается в палате одна. Похоже, действует лекарство — ее снова клонит в сон. В следующий раз Курой пробуждается далеко не по собственному желанию. Она слышит чьи-то голоса и смутно находит их знакомыми. Открывает глаза и сначала не верит увиденному, думая, что наблюдает кошмар наяву: в ее палате находится старший Хайтани. Он сидит на табуретке в районе ног девушки, облокачиваясь предплечьями об изножье больничной койки.  — Доброе утро, спящая красавица, — слащаво голосит Ран, заметив копошение больной. — Как здоровьице? Если старший здесь, то младший тоже должен быть рядом. Ханами уводит голову вбок — и правда: Риндо стоит у стола, расположенного недалеко от головы Курой. Он счищает с красного яблока кожуру — та вьется извилистой спиралью на подставленное вниз блюдце. Острый складной нож, которым ловко орудует парень, бликует на свету, задорно подмигивая девушке. Привлеченная его сиянием, она хрипло произносит: — Добивать пришли? Ран смеется: — Да нет, проведать и извиниться за небольшое недопонимание. Санзу сказал, что ты чиста и не несешь угрозы «Бонтену».  — Санзу так сказал?.. — Для меня это тоже стало неожиданностью, Курой! Тебе повезло так, как не везло многим, — Ран роняет быстрый взгляд на конечности девушки, скрытые тонким одеялом. — Ну, относительно. В любом случае мы тут не изверги — яблочки вон принесли. Или, может, что другого хочешь? Апельсины? Цветы? — Я хочу в «Бонтен». — Чего?..  — Санзу ведь сказал, что я чиста. Я прошла проверку. И хочу, чтобы Майки принял меня в «Бонтен», — уверенно выдает девушка. Она смотрит в глаза Рана Хайтани, понимая, что из двух братьев именно он имеет большую привилегию и силу слова. Если и просить о невозможном, то просить его. Парень удивлен и заинтересован. Он молчит, вглядываясь в ее лицо пронзительным взором, выискивая на нем признаки то ли сумасшествия, то ли другого «разумного» объяснения неожиданной просьбы девушки. Риндо, не менее озадаченный словами Курой, кидает вдруг: — Да она бредит, Ран. Напичкали дурью, — кивает на капельницу парень, — вот и мается херней. — Погоди, — бросают ему в ответ, после чего старший Хайтани поднимается с табуретки и, держа руки в карманах брюк, смотрит на лежащую в больничной койке с высоты всего своего впечатляющего роста. В его облике что-то меняется, но Ханами не может осознать что. — Зачем тебе в «Бонтен», крошка? — слышит она и вдруг понимает: он не улыбается. Хайтани Ран впервые обращается к ней серьезно — она не видит на его лице вездесущую улыбку плута. Когда он снимает с себя маску повесы, его глаза, не сдобренные обаятельной мимикой, оказываются до невообразимости холодные и проницательные; неуютные — от их внимания хочется скрыться. Ханами Курой за свою короткую жизнь приходилось говорить разную спасительную ложь. Многие принимали неправду из ее рук — раздавать ту было непросто. Но врать в лицо Рану Хайтани… С этим по тяжести не сравнится ничто. Парень смотрит на нее так, что ей кажется, он уже знает про нее все и лишь ждет ее слов, как хорошую шутку или анекдот, мол, давай, позабавь меня, девочка, развлеки, а иначе — в расход. Он смотрит и ждет, не торопит. Риндо сбоку тоже перестает копошиться, заинтересованный происходящим. Курой набирает воздуха в грудь — не подававиться бы, не закашлять — и говорит: — Мне нужны деньги. Я знаю, какие суммы проходят через «Бонтен». Они не сравнятся с теми копейками, что нам платят в участке, — девушка мнется, взвешивая, стоит ли говорить задуманное, а после решает: у нее на кону слишком большая ставка. Большие ставки требуют большого риска. Ей придется упомянуть семью. Она будет корить себя за это после, не сейчас: — Мой брат хочет поступить в крупный университет здесь, в Токио. Суммы несусветные. Мне нужны деньги, чтобы помочь ему. Я хочу работать на «Бонтен». — Сестричка любит братика? — глумится Ран, и Ханами видит что-то вроде снисходительного одобрения, когда тот, мимолетом оглянув своего младшего, возвращает все внимание к ней. — Как мило, — парень затихает, ожидая продолжения, но оно не звучит. Тогда он вновь тянет обворожительную улыбку, окликает Риндо, мотнув ему головой в сторону выхода, и говорит:  — Набирайся сил, Курой. Мы с тобой еще поговорим. Когда Хайтани уходят, Ханами уводит голову в сторону окна. Взгляд зацепляет блюдце на столике — на нем лежит очищенное и порезанное дольками яблоко. Позади него находится пакет с другими фруктами, а спереди — ее личные вещи: мобильник, удостоверение и все остальное, что Ран забрал при первой встрече. В голове закрадывается мысль, что телефон, ранее побывавший у преступников, лучше бы сменить. Не факт, что они не установили прослушку, зная, кем является его обладатель. Не факт, что вся эта комната тоже не напичкана скрытым оборудованием. А может, ей просто чудится? Может, она становится излишне подозрительной? Как бы то ни было, она не знает, сколько времени прошло с момента ее исчезновения. Ее ведь могли уже хватиться в участке, а дома… Мистер Царапка! Черт, он же остался там совсем один! Курой тянется к мобильнику на столе, но, взяв его в руки, почти тут же кладет обратно с недовольным вздохом — потухший экран сообщает хозяйке об отключении гаджета. Возможно, позже удастся одолжить зарядку у врача или медсестры. Она откидывается назад на подушку и, закусив губу, думает о разговоре с Хайтани. Ран ведь не сказал ей нет. Значит, шанс оказаться в «Бонтене» действительно существует. Если ей удастся проникнуть в ряды участников группировки, это во многом упростит пути для достижения главной цели, а еще позволит чаще видеться с Санзу. Харучие, вероятно, очень удивится, когда узнает о ее желании пополнить состав «Бонтена». Наверное, ей бы стоило злиться на него за случившееся, но доводы собственного рассудка ясно дают понять, что парень тут ни при чем и, в общем-то, его самого следует считать скорее жертвой обстоятельств. Если кого и нужно винить, то только себя, ведь к пленению и выстрелу привели ее собственные опрометчивые поступки. Курой вздыхает и обреченно смотрит на ногу, укрытую одеялом. Как бы ни хотелось, избежать нудного этапа восстановления в ближайшее время ей не удастся. Каждый день, проведенный в центральной больнице Минато, напоминает день сурка — одни и те же лица, одни и те же события. Досуг скрашивают только книги, позаимствованные у медсестер из их местной библиотеки, и собственные весьма успешные попытки снова встать на ноги. Состояние девушки улучшается настолько стремительно, что удивляется не только ее лечащий врач, но и все его коллеги в отделении. Курой всем своим существом противится спокойно лежать на больничной койке, поэтому, когда в ее палате появляются костыли и инвалидная коляска для удобства передвижения, она чувствует себя почти самым счастливым человеком в мире. «Почти» — потому что Санзу Харучие за все время ее пребывания в больнице к ней не приходит, хотя желание видеть его велико. Зато приходят Хайтани, видеть которых ей хочется гораздо меньше.  — Рад, что тебе лучше, крошка! — голосит не в меру оживленный Ран. — На улице прекрасная погода. Нам всем не помешает подышать свежим воздухом, — неожиданно заключает он. — Риндо, подсоби. Парень реагирует быстро. Курой с ужасом замечает, как ее спасительное покрывало разом летит в сторону. Она начинает верещать и упираться, когда ее без особых усилий и долгой возни берут на руки и несут к коляске, возле которой с пледом возится довольный Ран, поглядывая на уморительную картину перед собой: девушка на руках брата отчаянно толкает того в сторону, требуя, чтобы ее отпустили сейчас же. Риндо, которого определено бесит, что ему орут прямо в ухо и пихают, в принципе, туда же, закатив глаза, на миг уводит руки вниз, заставляя свою ношу ощутимо покачнуться — та, пискнув, машинально вцепляется пальцами в его пиджак, опасаясь свалиться и пережить болезненную встречу с полом. Препирательства резко затихают. Младший Хайтани с победной ухмылкой несет Ханами дальше, игнорируя направленный на него сердитый взгляд. Ее заворачивают в кокон из пледа и одеяла, а после, всю нахохлившуюся, вывозят из палаты по направлению к лифту. Девушка ощущает на себе косые взгляды попадающихся на пути сотрудников и пациентов больницы, понимая, что интерес вызывает не столько она сама, сколько ее окружение. Хайтани — видные парни недурственной наружности, привлекающие к себе внимание издалека. Они щеголяют в лучших костюмах-тройках, ведут себя в меру развязно и в меру собранно, без особых стараний отвоевывая пространство вокруг. Они определенно привыкли, что им никто не перечит — да и кто посмел бы спорить с носителями тату «Бонтена»? Риндо красуется меткой куда меньше брата, порой про нее вовсе забывая, но Ран — нет; старший точно знает, когда нужно вскинуть обаятельное лицо, в угрозе обнажив чернеющий кадык. На Хайтани смотрят с почтением и страхом, их называют господами, боясь нарваться на злой взгляд хотя бы одного из них. Ханами не знает, что испытывать, когда вот этот самый Ран, смеясь, ерошит ей, смурной, волосы на манер любимой собачонки, оказывая простым жестом свое покровительство — ей оскорбиться, испугаться или ощутить восторг и торжество? Что нужно чувствовать, когда тот, кого обходят стороной с опаской, шутливо щелкает по носу и, улыбаясь, говорит: — Хорошие новости, крошка. Мы нашли тебе работу. Нам с Риндо давно уже стоило подыскать толкового управляющего в «Парадайз». Слышала об этом чудном месте? — Ханами отвечает честно, на что ловит цыкание и разочарованный вздох: — Курой, это культовое заведение. Ну как так? Ты ведь уже давно в Токио. Это у вас там, в поселке, ничего путного нет. А столица полна красот, и их нужно вкушать с удовольствием. Ладно, мы это исправим.  Руки холодеют, когда мозг, осмыслив сказанное, выдает очевидный вывод: Хайтани пробили по ней все. Парень знает и про ее место рождения, и про переезд и, вероятно, про семью, учебу в полицейской академии. Брата должны были тоже проверить. Она ведь сама указала на него. Жутко осознавать, что вся ее задокументированная жизнь у преступников теперь как на ладони. Это и есть сила «Бонтена»? Если они захотят, то найдут нужную информацию о любом человеке, который вдруг стал им важен. От них не скрыться, не убежать — пугающий факт начинает ощущаться иначе, когда ты сталкиваешься с ним лично. Курой сглатывает через силу — внутри глотки ком. Позади нее старший Хайтани продолжает щебетать что-то без умолку будничным и дружелюбным тоном, неспешно толкая коляску по дорожке живописного сада, огороженного забором больницы. Риндо, вяло перебирая ноги по грунтовке, идет сбоку, пиная небольшой камушек из раза в раз вперед. Ханами чувствует неочевидное родство с этим игровым снарядом, внезапно вызвавшим интерес у мощного форварда. Ей ведь тоже играют. Благо не бьют ногами и руками. Пока?.. — В чем будет заключаться моя роль? — спрашивает девушка, оглядывая пространство перед собой. В саду много кленов, меняющих свой цвет. Красно-оранжевые листья переливаются на солнце, озаряя близь и даль ярким пламенем костра. Живописный вид завораживает и приковывает взгляд. Наблюдая чарующую картину, Ханами нехотя признает, что идея старшего Хайтани прогуляться оказалась не такой уж и плохой, как она думала в начале. Тот тем временем поясняет: — Ничего сложного. По большей части от тебя нужна помощь с приемкой поставок и контролем качества. Народ у нас проверенный, но поглядывать за сбытом все же надо. В будущем, когда втянешься в процесс, начнешь управлять персоналом. Не дрейфь — возьмем тебя на пару собраний, быстро освоишься.  — Что такое вообще этот ваш «Парадайз»? — хмурится девушка. — Ресторан? — Бери выше. «Парадайз» — закрытый развлекательный клуб для элиты. Еда, игры, музыка — все самое лучшее и только для наших хороших друзей. Мы гарантирует полную анонимность участников. О том, что происходит за стенами рая, знают только его обитатели. Прекрасная концепция, не правда ли? — хвалится Ран. — Наша с Риндо идея. В Японии второго такого места ты не найдешь. Парень определенно гордится своим детищем. Курой вяло кивает, понимая, что скоро придется знакомиться с заведением Хайтани ближе. Какое-то время они втроем еще гуляют по территории больницы — старший Хайтани спрашивает о ходе лечения, врачах и сроках выписки. Младший в это время копается в телефоне, одним ухом слушая музыку через наушник, а вторым — слабо следя за ходом беседы двоих. Сам он весь путь молчит и кажется Ханами то ли дико уставшим, то ли дико скучающим. Лишь когда они возвращаются в палату и ему вновь достается роль носильщика, девушка слышит от него единственную короткую фразу: он равнодушно говорит обхватить его за шею, чтобы было проще перенести ее на койку, не потревожив больную ногу. Когда Хайтани уходят, Курой, организм которой еще недостаточно окреп, быстро засыпает. В больнице спится хорошо — тревожные сны ее не тревожат, хотя свои выписанные таблетки она не принимает. Отсутствие надоедливого Орочи Манабу кажется настоящим чудом. Возможно ли, что ей удалось полностью победить его и он больше не будет беспокоить ее ни днем ни ночью? Причина его «ухода» неизвестна, да и разбираться в ней нет никакого желания. Главное, чтобы он просто не появлялся, не мешал и не сбивал с мыслей. Сейчас есть гораздо более значимые проблемы, требующие поиска решения. Одну из них удается разрулить спонтанным образом с помощью неожиданного посетителя. — Госпожа Курой, вас пришел навестить брат.  — Хоши?! — удивляется девушка. Зажатая в руках книга падает, случайно стукаясь о бедро и вытягивая недовольное шипение. Следом за медсестрой действительно ступает молодой человек, но он совершенно точно не похож на брата. Частично скрытые кепкой черные волосы, серые глаза, усы — перед ней Наото Тачибана собственной персоной. Стоп, усы?! Курой изумленно взирает на начальника, не понимая, что происходит. Она повторяет с очевидным недоверием в голосе: — Хо-о-оши? — Ханами! Как я рад тебя видеть, сестренка! — оживленно выдает парень. Его голос звучит ниже обычного. Девушка, привыкшая к иной тональности и интонации, хочет рассмеяться, но шок от встречи не отпускает ее. Она до сих пор неверяще взирает на Тачибану, который продолжает нести какой-то очевидно абсурдный бред про «сестру», то и дело поглядывая на уходящую сотрудницу больницы. Когда та скрывается, он закрывает дверь и тут же роняет с лица беззаботную улыбку. В его глазах поселяется беспокойство, как только он принимается внимательно оглядывать лежащую на больничной койке девушку. — Ханами, что с тобой вообще? Как ты оказалась здесь? Когда? Это все из-за… Курой резко перебивает поток вопросов неожиданным возгласом: — Хоши, я хочу гулять! Давай погуляем, идем скорее. Вон там коляска. Схема уже отработана, давай же, — она смотрит-смотрит-смотрит на него, чтобы он вовремя среагировал и подыграл. Она понятия не имеет, может ли доверять пространству вокруг. А если прослушка все же установлена? А если за каждым ее словом следят Хайтани или их люди? Мнительность и сомнения отравляют мозг, заставляя сильнее погружаться в подозрительные умозаключения. Нужно выйти за пределы палаты, оказаться вдали от чужих глаз, и только тогда можно будет поговорить с Тачибаной начистоту. Тот сад, в которой ее возил Ран, отлично подойдет. Да, вот туда они и направятся. Вот только сначала… — Дай-ка руку. Сейчас я быстро, — кряхтит девушка, вылезая из-под одеяла. Парень помогает ей опереться на здоровую ногу и тут же подкатывает коляску ближе, — ну вот и все! — довольно заключает плюхнувшаяся в сидушку Курой. Она искрится неподдельной радостью: ей почти самостоятельно удалось подчинить двухколесного монстра. Ура! Наото смотрит на нее в инвалидной коляске, и его лицо натурально бледнеет у Ханами на глазах. Он стискивает челюсть, шумно выдыхая. Видно, что картина его отнюдь не радует. Да отчего он такой мрачный? Будто на мертвеца смотрит — вот чудак! Она ведь здесь живее всех живых: даже ножкой одной вон как лихо болтает. Почти цела, почти невредима. Почти. Выстрели он не так метко, гони они не так быстро…  Курой вдруг пробирает мерзкий озноб. Ужас и беспокойство на лице Тачибаны колышут в ней давно позабытое чувство самосохранения, задвинутое нерадивой хозяйкой в самый дальний угол вместилища сознания. Она играет в чет и нечет с фортуной, вступая одной ногой на территорию ее верной подруги — смерти. Та ставит точку на бедре как росчерк или крестик. Помечена: почти моя.  Почти.  Везет не в меру — могло не повезти, думает Ханами. И ей бы испугаться, но куда запропастился страх? Когда тот был потерян? И где его найти? Она ступает дальше, в глубину, надеясь, что умеет плавать. Учиться поздно: впереди «Бонтен». Там одни со смертью дружат и ее сведут, должно быть — фортуна, ты еще нужна: не подведи.  Что, Наото, страшно?  Так закрой глаза и не смотри.  Не к месту обозленная, Ханами резво выкатывает в коридор. С коляской ее все еще заносит, но в целом ездить можно. Тачибана нагоняет ее быстро, предлагает свою поддержку, но встречает упорное сопротивление — сдается. Лишь на спуске слышит просьбу девушки помочь. Улица не так прекрасна, как в прошлую прогулку Курой. Солнце, кажется, полностью выцвело и, стыдясь собственной тусклости, спряталось за облака. Неосвещенные листья кленов не утратили очарование целиком, но его весомую часть все же потеряли. Ладно, они все равно здесь не для созерцания красот. — Это моя вина, — начинает Наото. Ханами хмурится, не понимая, что он имеет в виду. Парень толкает коляску сзади — она не видит его лица, но, судя по тону, он полон раскаяния и сквозящей вины. Девушка кивает ему в сторону ближайшей пустой скамейки, радуясь, что вокруг нет ни одного человека и никто не может им помешать. — Если бы я тогда не наговорил лишнего, ты была бы в порядке. Ты ведь попала сюда из-за «Бонтена», я прав? Было бы странно подумать иначе: центральная больница в Минато — их территория. Что они сделали с тобой? — Пулевое в бедро, — честно признается девушка, замечая как севший на лавочку Тачибана разом напрягается. — Но твои слова тут ни при чем. Все равно вышло бы так, даже если бы никакого разговора не было. В любом случае все это уже неважно. Не вини себя. — Я не понимаю… Во что ты влезла, Ханами? — В «Бонтен». Хайтани нашли мне работу. Что-то связанное с «Парадайзом». А выстрел… я предпочитаю думать, что это своеобразное приглашение и плата за вход, — со смешком выдает девушка. — Наото, я планирую встретиться с Майки. Пока не знаю как, но я сделаю это. — Я против. Все это звучит как чертовски небезопасная затея. Посмотри на себя: ты уже пострадала с лихвой! Я тоже хочу узнать как можно больше о группировке и в конце концов уничтожить ее, но не ценой жизни моих сотрудников. Ханами, ты… — он смотрит на ту, чьи упрямые и безразличные к отговоркам глаза рассекают его все время бурной тирады, и резко прерывается, понимая, что значит этот взгляд. Он обреченно тянет: — Ты и не спрашиваешь моего мнения. Уже все решила, да? Хах, — невеселый смешок вырывается против воли обладателя. Курой набирает в грудь воздух, а после с нажимом твердит: — Наото, уволь меня.  — Ты шутишь? — Не уволишь — напишу заявление сама. Сошлись на неподчинение приказам.  — Забудь об этом, — обрубает парень. — Если они решат, что я играю на два фронта, мне же будет хуже! Связь с тобой, с Мирай, с Кайто и другими из участка — все это будет только мешать. Дальше я буду действовать сама.  — «Сама»? Ты против «Бонтена»? Одна? Даже не думай, что я соглашусь на такое! — Наото, да пойми же! Если мы упустим такой шанс! Такую возможность!.. «Бонтен» должен пасть, помнишь? И он падет! Я разорвусь на части, но добьюсь своего! Ты на моей стороне? Значит, уволь меня! Убери из участка, чтобы у Майки и остальных не появилось основания прострелить мне еще одну чертову ногу! Любые их подозрения могут свести меня в могилу. И ты это прекрасно знаешь, «Хоши». На будущее: у брата нет усов, — выдает Ханами под конец будничным тоном, а после наблюдает за тем, как парень, обхватив ладонями свою голову, сокрушенно клонит ту вниз, упирая локти в колени. Она говорит невпопад, прожигая взглядом падающий с дерева лист: — Да брось ты. Я же не сказала, что они тебе не идут. Просто… — останавливается, различая едва слышимый скулеж сбоку. Похоже, ее пытаются заткнуть. Парень слабо стонет, будто от ноющей зубной боли или другой хвори, которая своим монотонным гудением доставляет носителю нестерпимый дискомфорт. Всегда собранный Наото Тачибана демонстрирует свои удивительно несобранные стороны — чудеса, да и только. Он очевидно думает не об усах, а лучше бы о них, решает Ханами, которой становится его искренне жаль.  — Так. Поступим так, — слышится уверенное заключение. — Ты запишешь мой номер. Не рабочий, а личный. И если потребуется помощь, если ты поймешь, что дела плохи, ты позвонишь или напишешь — неважно, сойдет любой сигнал с местом и временем — я приеду. Слышишь? Если потребуется, соберу группу быстрого реагирования. Мы вытащим тебя. Поняла? Не смей думать, что я брошу тебя с «Бонтеном» один на один. Если тебе что-то потребуется, сообщи в любой момент: ночью, днем — в любой, — упорствует Тачибана. Его беспокоит отрешенный вид Курой, которая никак не реагирует на его слова, предпочитая наблюдать за деревом впереди. — Ханами, ты вообще слушаешь?  — Слушаю, — безучастно произносит та. — Наото, вряд ли я смогу поддерживать контакт с тобой или с командой. По крайней мере в первое время на это даже не стоит рассчитывать. Передай всем… Ничего не передавай. Чем меньше они знают, тем лучше. Я не хочу втягивать остальных. Парень кивает, а после произносит с беззлобной усмешкой: — Мирай кинулась собираться в больницу сразу, как только узнала, что ты здесь. Пришлось принудительно занять ее повторным опросом водителя Симидзу. — Водителя? — хмурится девушка. — Что он сделал? — В том-то и проблема, что ничего. Премьер говорит, что в тот вечер, когда он ехал на концерт, машину тормознули, водителя вырубили, а его самого силой уволокли какие-то люди в масках. Водитель в целом говорит то же самое, но непонятно, почему он не обратился за помощью, когда очнулся. Был ли он вообще в отключке? К медикам он не обращался, — объясняет Наото, попутно размышляя. — По сути, у него под носом украли премьера, а он не сделал ничего. Все это очень странно. Еще более странно, что в участке историю хотят замять. Мол, оставьте в покое министра — он и так настрадался. Мне начинает казаться, что «Бонтен» во всем Токийском департаменте волнует только меня. — Не только, Наото, не только, — медленно проговаривает девушка, растирая бедро. От долгого сидения оно дает о себе знать неприятным покалыванием.  Жест не ускользает от чуткого взгляда пока еще начальника. Он внезапно интересуется: — Кто стрелял? Хайтани? — Санзу, — сообщают ему, после чего наступает долгое молчание. Вокруг так тихо, что можно услышать, как ветер играет с упавшей листвой, будто ерошит стайку сбившихся в кучу котят. Те кубарем валятся то в одну сторону, то в другую — забавное зрелище, которое очевидно доставит хлопоты местному уборщику.  — Не понимаю, — в конце концов выдает Наото. — Я правда думал, что он тебя не тронет. Во время штурма он… Это все как-то нелогично. Ни черта не понимаю.  Зато понимает Ханами. Она молчит, а после резко переводит тему: подпитывать излишний интерес Тачибаны к Харучие и ее взаимоотношению с преступником «Бонтена» крайне не выгодно. Девушка вовремя вспоминает про мистера Царапку, который кукует дома совсем один устрашающе длительное время. Огромный пакет еды, оставленный в открытом доступе, сглаживает общий тон беспокойства, но состояние кота все же вызывает тревогу, поэтому Ханами просит парня проверить его. Наото сначала удивляется неожиданной просьбе, но затем без промедления соглашается помочь и предлагает забрать питомца к себе до полного выздоровления хозяйки. Он не знает, на что подписался, решает та, но от выгодного предложения не отказывается: мистер Царапка будет в безопасности в руках Тачибаны, что, к сожалению, не скажешь о руках самого Наото... Впрочем, есть мизерный шанс, что они все же поладят, ведь, как показывает практика жизни, чудеса в мире иногда случаются — и то, что она еще жива, можно считать верным тому доказательством.  После обсуждения мистера Царапки и бытовых больничных нужд Курой, заметно замерзшей, предлагают возвращаться в палату. Та с унылым видом принимает приглашение, понимая, что опять останется с успевшим осточертеть пространством один на один. Так и происходит: Наото скоро уходит, оставляя номер для срочной связи и забирая связку ключей Курой. Та погружается в меланхоличное раздумывание о собственном положении. Врач обещает ей скорую выписку, если выздоровление пойдет теми же темпами. Девушка не может дождаться, когда же случится долгожданный момент. Если первое время пребывание в больнице напоминает рай в представлении современных гедонистов: лежи и ничего не делай, читай книги, листай журналы, телевизор смотри да жуй еду, которую приносят на подносе — весьма вкусную, между прочим, — то спустя короткое время все красоты мнимого рая пресыщаются и отдают утомительной скукой. Курой все чаще и чаще начинает бродить по коридорам, маяча перед сотрудниками больницы с неудобными костылями. Похоже, вдоволь насытившийся зрелищем врач все же сдается и назначает день выписки раньше срока. Ханами радуется долгожданному дню освобождения ровно до тех пор, пока на пороге палаты не появляется старший Хайтани. Удивительно, но в этот раз брата с ним нет. Он кладет перед ней стопку какой-то одежды — новой, судя по неоторванным ценникам, — и в ответ на ошарашенно округленные глаза заявляет: — У тебя есть минут 20. Собирайся и спускайся вниз. Я пока решу вопрос с документами. Курой, искренне желающая оказаться наконец дома, а не выполнять пожелания нового работодателя, с опаской уточняет: — А потом?.. — Потом у нас тобой намечена встреча с главой, — звучит в ответ будничным тоном. Замечая, как стремительно вытягивается лицо сидящей на койке Ханами, парень тянет бесстыжую улыбку, довольствуясь оказанным эффектом. Реакция девушки его заметно веселит. Махнув рукой, он скрывается за дверью, оставляя Курой в одиночестве переживать шоковые новости. Так. Встреча с главой, главой «Бонтена». С ума сойти! То есть она действительно окажется рядом с Майки! Вот так просто? Сейчас? Но почему сейчас? Сейчас — это совсем не вовремя. Нога заметно ограничивает передвижения и делает ее максимально уязвимой. Даже защититься нормально не выйдет, если вдруг случится нечто нехорошее. С другой стороны, если бы ее хотели убить, то к чему вообще эта встреча с боссом? Ран бы сделал это давно и сам. Следовательно, опасаться нечего. Времени немного, но его хватит на то, чтобы привести себя в мало-мальски презентабельный вид и удивиться, как точно под ее размер подобрана одежда. Простая белая блузка и черная юбка — обычный офисный комплект, но ткани, из которых сделана одежда, отличаются от большинства вещей ее собственного гардероба. Они ощущаются на теле иначе: более мягкие, почти невесомые и приятные на ощупь. Цена у вещей не космическая, но определенно на уровень выше той, на которую обычно смотрит девушка. Закончив с переодеванием и сборами, Курой покидает палату, загадывая никогда больше не попадать сюда. Заметив у стойки Хайтани, направляется к нему настолько резво, насколько позволяет костыль сбоку. Увидев его, парень внезапно хмурится: — Это еще что? И долго тебе с этим чудом в обнимку ходить? Доктор, стоящий рядом с Раном, отвечает первее. Объясняет про особенности ранней выписки и сохранившуюся болевую симптоматику. Говорит, что при желании пациентки можно перейти на более удобные конструкции, включая обычную трость. В целом, повторяет то, что говорил самой девушке на последнем утреннем осмотре. Та наблюдает за тем, как парень, цыкнув, говорит что-то неразборчивое сквозь зубы, а после тут же натягивает на лицо привычную игривую улыбку и прощается с врачом, попутно ладонью подзывая Курой к выходу. У порога мешкает, помогая девушке преодолеть дверные трудности, затем за спиной у Курой снимает с себя черное пальто и накидывает спутнице на плечи, принимаясь смеяться тому, как в ответ на барский жест та смешно подскакивает на месте, испугавшись внезапному появлению ощутимой ноши. Она едва не роняет и пальто, и себя вместе с ним, но вовремя подбирается, предпочитая не доставлять старшему Хайтани удовольствие наблюдать еще и ее комичное падение. Хватит ему забав: он и так вон весь искрится весельем, поглядывая своим насмешливым взором то на лицо Ханами, то на ее почти что голые ноги, выглядывающие из-под короткой юбки и покрытые мурашками от зябкого декабрьского ветра, дующего по ощущениям с каждой из сторон. Приход зимы привыкшее к теплу палаты тело ощущает резче, чем хотелось бы. Пальто длинное и теплое, оно кажется настоящим спасением от лютой пытки мороза. Ханами спасибо не говорит, но в предложенный элемент гардероба все же кутается, закрывая себя и от ветра, и от неуютного взгляда Хайтани, порождающего напряжение и лишние домыслы. Ран сам по себе вызывает подозрения. Находиться рядом с ним опасно, ехать куда-то в его компании на заднем сиденье черного лексуса — тоже. Радует одно: на этот раз глаза хотя бы не закрыты повязкой, и Курой ничего не мешает следить за стремительно уносящейся за окном дорогой. За парнем сбоку она тоже следит, кидая на него короткие настороженные взгляды. Он со скучающим видом листает какой-то цветастый буклет. Ханами удается разглядеть на нем изображение винодельни, прежде чем Ран, скосив глаза, пронзает ее насмешливым прищуром, и девушка, будто застуканная за воровством, отворачивает голову в сторону — это не она и ее тут нет. Она хочет прикинуться подушкой, пакетом — чем угодно, что не будет нервно дышать и перебирать пальцами, привлекая к себе внимание старшего Хайтани. Когда парень просит водителя тормознуть на углу, у Курой бухает сердце. Они приехали? Уже? Это же торговая улица с кучей магазинов. Что они здесь забыли? Что здесь забыл Майки?  — Забежим к моему хорошему другу, — объясняет парень, помогая выбраться из машины, — чтобы это, — тыкает пальцем в костыль, — тебе больше не доставляло хлопот. — Это обязательно? — спрашивает недоуменно девушка. Не то чтобы ей сильно нравилось передвигаться с неудобной конструкцией под рукой, но без нее обходиться пока будет трудно. Ее беспокоит, что неочевидный план Рана может ощутимо подпортить ей жизнь. — Курой, крошка, у нас не приют для сирых и убогих. Я и так вступился за копа перед Майки. Если этот коп будет еще и с костылем… Запомни: первое впечатление очень важно при любой встрече. Особенно при встрече с главой «Бонтена».  — Что мне ему говорить? — хмурится девушка, ощущая покалывание в пальцах — признак подкатывающей нервозности. — Ничего. Твое дело — светить своим личиком и поменьше хромать. Говорить буду я. Ран останавливается перед массивной дверью, и Курой вдруг кажется, что, как только он ее откроет, она увидит Майки. Предположение рушится о суровую корку реальности: за дверью оказывается обычная антиквариарная лавка с кучей неизвестных Ханами предметов. В углу стоит массивная полка с одеждой — винтаж? Парень быстро уходит вглубь заведения, там с кем-то шумно здоровается, после чего его голос становится почти неслышным, а Курой останавливается у стенда со старыми расписными вазами. Она наблюдает за их красиво ветвящейся окантовкой, пока не слышит шаги в свою сторону. К ней идет тучный мужчина, рядом с которым Ран, плетущийся позади, выглядит тонкой и длинной щепкой. Незнакомец окидывает ее оценивающим взглядом сверху вниз и, буркнув что-то про «есть подходящие», заворачивает вбок, скрываясь в открытом дверном проеме. Ран остается стоять на месте, засматриваясь на полку с одеждой в углу. Когда у девушки нагловатым образом выхватывают из рук костыль и вместо него вручают массивную трость с набалдашником в виде льва с открытой пастью, парень с видом знатока сначала изучает вещь пару секунд, склонив голову, после высказывает свое «фи» и просит показать другие варианты. На третьей трости он одобрительно кивает: у Курой остается вполне стандартный вариант с утолщением для ладони. Удобно, практично и без аляпистых элементов, разве что декоративную резьбу на ручке можно воспринять как украшение — по крайней мере никаких функциональных особенностей она не имеет. Курой просят «эффектно продефилировать», что с ее больной ногой кажется настоящим издевательством, следом Ран сам берет в руки трость и, лихо крутанув ту в руке на манер булавы, окончательно довольствуется выбором. Вопрос оплаты он берет на себя, после чего они вновь возвращаются в лексус и остальную часть пути девушка вертит в руках новую вещицу, стараясь одновременно успокоиться перед предстоящей встречей и привыкнуть к факту обладания достаточно дорогого подарка. Машина тем временем все больше углубляется в маршруты северо-запада, плутая по дорогам плохо знакомого Ханами района: все, что она знает про него — здесь много заброшек и есть несколько огороженных территорий под будущую мегастройку. Когда среди общей картины разрухи в поле зрения попадается цельное четырехэтажное здание административного значения, девушка искренне удивляется. Еще больше удивляется, когда автомобиль останавливает свой ход рядом с ним. Рану кто-то звонит, этот «кто-то», судя по короткому разговору, оказывается Риндо. Тот и сам быстро появляется у двери, закуривает, хмуро окидывает взглядом Курой, которая, стоя на холоде, кутается в одолженное пальто, затем кидает брату: — Майки уже здесь. Он вас заждался.  Ран, кивнув, скрывается внутри, оставляя Ханами под присмотром младшего. Тот не спешит ничего говорить. Заходить внутрь тоже не спешит, предпочитая затягиваться сигаретой и наблюдать из-под полуопущенных век за девушкой перед собой. Ханами бы тоже сейчас достала пачку, чтобы унять некстати проявляющуюся нервозность. Вместо этого она стоит и изучает облицовку фасада. Застройка кажется типичной, но стоит ей зайти внутрь, как иллюзия обыкновенности спадает будто пелена с глаз. На нее в упор смотрит огромная лестница, покрытая красной ковровой дорожкой и витиевато ветвящаяся наверх. За ней, с внутренней стороны постройки, использовано панорамное остекление, открывающее вид на уютный дворик с небольшим фонтаном. Риндо быстро оказывается на середине ступенек и, освещенный пугающим контровым светом, поторапливает оставшуюся стоять внизу Курой. Та не в восторге от масштабного препятствия на пути. Она говорит, оглядываясь: — Здесь есть лифт или что-то вроде того? — слышит недовольный вздох и наблюдает за тем, как парень стремительно спускается обратно.  — Нет здесь лифта, — выдает младший Хайтани и привычно склоняется, собираясь не то взять ее на руки, не то просто закинуть на плечо как балласт. — Сюда иди, хромоножка. — Что? Нет! Стой-стой-стой. Стой! Руку дай! Просто дай руку, ладно? — нервно отпирается девушка, пятясь назад. Кажется, еще немного — и она пустит в ход трость.  Парень закатывает глаза, но действительно протягивает ладонь вперед. Он заключает: — Идем уже. Майки не любит ждать, — после спокойно ведет ее вверх, на второй этаж. Каждый шаг ощущается тяжелым — будто приближает к эшафоту. Ханами стискивает пальцы Риндо с внушительной силой, сама не осознавая ее уровень. В ее холодных кистях живет напряжение и тревога. Харучие ведь пытался уберечь ее от встречи с Майки, а теперь она сама идет в пасть главаря. Чего ей ожидать? Во что она влипла? На что способен Манджиро Сано? Риндо сказал, что тот не любит ждать — значит, сейчас он в гневе? А все этот Ран с его чертовым магазином! А если Майки теперь ее просто прикончит, когда она попадется ему на глаза?  — Эй, расслабься. Худшее, что могло случиться, ты уже пережила, — тихо раздается сбоку. Курой чувствует, как ей слабо пожимают кисть, отвлекая от тягостных мыслей. Чужая попытка приободрить кажется в конкретный момент времени крайне необходимым подспорьем. Она с каким-то парадоксальным ужасом осознает, что радуется простому факту: младший Хайтани сейчас пытается ее успокоить. Он на ее стороне. И старший — Ханами поправляет съехавшее с плеча пальто, — и старший тоже. Это ведь хороший знак, да? Риндо тем временем продолжает говорить:  — Когда зайдем, стой на месте. Не встревай, если не спросят, и поменьше пялься на остальных. — Там будет не только Майки? — удивляется девушка. В ответ слышит смешок, а после: — Там будут все, Курой. В каждом углу длинного коридора стоят вооруженные охранники: все в одинаковой одежде и в черных очках, наполовину закрывающих лица. Они настолько похожи друг на друга, что при взгляде на них в глазах возникает мираж раздвоенности. Все двоится, система сбоит и рушится, наслаивая испорченные контуры. Или же Курой просто становится дурно. Риндо останавливается перед массивной дверью, и, прежде чем он откроет врата в ад, она слышит насмешливое поучение: — Только в обморок не грохнись. Смешно выйдет. Смешно? Ха-ха. Курой разом щетинится: нет, не дождешься представления. Она здесь не за этим. Она здесь. Она уже смогла. Майки — да пусть сам сатана — ее не сломит. Ран плел что-то про первое впечатление: Курой гордо вскидывает голову, пронзая темень комнаты суровым взглядом. Глаза, не привыкшие к сумеркам, пока не видят лиц, лишь очертания: вокруг темно и становится еще темнее, когда дверь сзади захлопывается. Риндо идет куда-то в сторону, она провожает его взглядом до места, тут же натыкается на сидящего рядом брата — Ран улыбается, смотря на нее довольным полуприщуром. Она узнает Коко, который занимает место на противоположной от Хайтани стороне. Его выбеленные волосы сияют ярким пятном в темени комнаты. Таким же пятном выделяется голова Майки. Он сидит во главе стола и слушает, что бесшумно бормочет ему парень с внушительным шрамом на глазу — она не знает его имени, но однажды видела его на фото в участке. Здесь сидят еще несколько людей, но все они меркнут, когда она натыкается взглядом на Санзу. Тот стоит по левую сторону от главаря, держит в руках какие-то бумаги и смотрит на нее так грозно и так осуждающе, что Курой вдруг действительно чувствует себя виноватой, не понимая за что. Она топит взгляд в пол, ощущая, как в груди с болезненным боем заходится сердце. Рукоятка трости в руке чудом не трескается от силы натиска — она пытается найти успокоение в простом жесте, но не находит его, лишь оставляет на красивой резной поверхности вмятины ногтей. — Ханами Курой, значит? — звучит риторический вопрос. У Майки, оказывается, тихий шелестящий голос. Совсем юный — почти мальчишка. Ханами представляла его иначе: разве он не должен быть кровожадным тираном, направляющим своих псов сеять смерть и хаос в Токио в частности и по всей Японии в целом? Разве не он держит на поводке ее Харучие, не позволяя тому отстраниться от террора и покинуть «Бонтен»? Сколько же неявного скрыто от нее, как много еще предстоит ей узнать и понять; что пережить, в чем разочароваться и чему плениться вновь. Ханами стоит молча, закусив губу, напоминая себе завет Хайтани: не говорить, если не обращаются лично. Не стоит отсвечивать лишний раз. Майки тем временем заглядывает в документы и тянет, вяло перебирая языком, будто во рту у него леденец, мешающий произносить слова четче: — Центральный отдел… Санзу, говорят, ты с ней работал.  — Сотрудничали в деле об убийстве Шиона, — звучит ровно. В голосе ни одного намека на злобу или недовольство, хотя Курой уверена, что в парне бурлит и то и другое в высших мерах. Его глаза ей не врут, не могут врать. Каким же образом он может так лихо контролировать свои эмоции сейчас? Все дело в Майки? Он всегда такой перед ним? И все они вокруг тоже? — Что скажешь? — вдруг доносится до Ханами. Та вскидывает голову, понимая, что обращаются не к ней, но любопытство берет верх: она оглядывает Харучие, который стоит все там же, хоть теперь и без бумажек в руках. Он смотрит куда-то вниз, ей в ноги. Курой гадает, что привлекло его внимание ровно до тех пор, пока не осознает, что там, частично скрытая подолом чужого пальто, выглядывает ее новая верная подруга — трость.  — Во время сотрудничества проблем не возникло. Девчонка не тупая: хвоста за собой не привела. С ней можно работать. Курой пристально смотрит на рецензента и все никак не может перехватить его взгляд. Парень будто бы вовсе решает игнорировать ее, предпочитая вчитываться в документы в руках Майки. Вдруг приходит понимание: документы. Глава «Бонтена» изучает ее досье. Ее будто голую рассматривают под микроскопом со всех сторон: бумаги, нутро и тело — преступникам должно быть известно все, чтобы, если оказанное доверие выйдет ошибочным, ее можно было легко устранить.  «Буквально: бах — и нет тебя». Так работает «Бонтен». Да, Санзу ведь предупреждал. И теперь, когда Майки обращает на нее свой долгий нечитаемый взгляд черных глаз, она познает, как велика сила одного человека, который со скуки или дурости, неясности ума может разом прихлопнуть ее, даже не используя свои руки, свое оружие. Зачем ему свое, если, вероятно, у каждого здесь найдется то, что может ее убить? Она бросает короткий взгляд на Рана: тот не улыбается, выжидая решения главы. Он обещал говорить за нее. Станет ли? Переводит взгляд на Харучие: тот тоже на нее не смотрит и ждет — молча стоит по стойке смирно с руками за спиной вблизи ее вершителя судьбы.  Манджиро Сано. Что в нем такого? Как он, на вид сутулый юнец без возраста и с дикой скукой, прилепленной к лицу, способен держать в узде и Хайтани — сразу обоих, таких разных, — и Коко, ту самую язву, похлеще которой не сыскать на свете, и этого громилу на переднем плане. Вот он? Но как? Ханами смотрит на него в ответ: они играют не то в гляделки, не то в переглядки. Она с приятным ажиотажем победителя принимает тот факт, что человек, которого она должна бояться, не вызывает у нее страха, даже при всей его силе и власти. И от этой мысли ей вдруг становится так хорошо и так спокойно. Нервная зажатость, бывшая в ней в начале, вовсе сходит на нет. Курой распрямляется, едва ли не улыбаясь: все здесь собравшиеся очевидно опасаются его больше, чем она. Парень устало закрывает глаза, кивает чему-то своему и в конце концов выносит вердикт: — Ран, пусть будет по-твоему. Только посматривайте за ней с Риндо. Проблемы с полицией «Бонтену» не нужны, — после просит Курой выйти и подождать снаружи, оставляя свою шайку за столом.  В коридоре девушка сначала просто стоит, наблюдая за видом из ближайшего окна, после обращается к одному из охранников с уточнением, где находится уборная. Одну ее не пускают: она идет в сопровождении мужчины, который ведет ее в противоположное крыло. Радует, что хотя бы не нужно спускаться вниз и лишний раз нагружать ногу. В туалете она остается одна и задерживается у раковины, разом выдыхая в мокрые ладони всю скопившуюся внутри усталость дня. Как, оказывается, трудно держать лицо. Она ведь пока не восстановилась нормально. Нога немного дает о себе знать, а здесь еще и Майки. Неужели нельзя было устроить встречу позже? К чему такая спешка? Рану не терпелось похвастаться новой игрушкой? Изо рта выходит надсадный смешок. Подобрал и обогрел бродяжку — ха. Надо вернуть ему пальто. Где вообще ее куртка? И почему ей не вернули ее одежду? С такими мыслями Курой выходит из туалета, выискивая глазами охранника, но находит не его. Санзу ожидает ее справа от двери, привалившись спиной к стене. Стоит девушке появиться, как он дергает ее за плечо, уводя в сторону и впечатывая в жесткую поверхность — в то самое место, где еще секунду назад находился он сам. — Эй, полегче, — сипит жертва, чудом удерживая трость в руке. — Полегче? — вторят ей сквозь плотно стиснутые зубы. — Это «Бонтен»! Привыкай! Не ты ли мне заливала, что тебе тут не место? И что я вижу? Лживая дрянь стелется под Хайтани? Поток чужого негодования вываливается на Ханами разрушительным цунами. Поглощенная им, она пытается отбиться от чужих нападок, буквально сносящих ее с ног: — Что? Это не так! — Да ладно? — насмешливо тянет парень. Он дергает ее за лацкан пальто, а после с омерзением отбрасывает в сторону руку. — Не вышло с одним, связалась с другим, нашла лазейку в «Бонтен». В центре сказали, да? Ты же, блять, тупая как пробка: сама бы не додумалась. А теперь, че, сливать инфу будешь, а, офицер? Ну и когда? Скинь-ка расписание: буду знать, в какой день тебе кишки наружу пустить. А впрочем, чего ждать? Давай прямо сейчас! Тебе ведь так не терпится сдохнуть, да? — выдает парень, растягивая широчайшую усмешку. Жуткий оскал искажает красивое лицо, меняет черты и заостряет шрамы, привлекая к ним больше внимания, чем обычно. Еще немного — и, кажется, в своем довольстве Санзу треснет. Он с силой стискивает челюсть, чтобы не.  Девушка дивится мощи пугающей картины пред собой. Пораженная увиденным и услышанным, она сбивчиво возражает:  — Ты… да что ты несешь? Сам-то веришь в этот бред? — Я верю в то, что твоим словам доверять нельзя! И этого достаточно. Какого черта ты забыла в «Бонтене»? — искренне недоумевает Санзу. — На чьей вообще ты стороне? — Это же очевидно! На твоей, — и ведь даже не приходится врать. — О-о, хватит заливать мне это дерьмо в уши. — Не веришь? Серьезно?! — ожесточается девушка. Сомнения Санзу кажутся беспочвенными и нелепыми до смехоты, вот только смеха нет ни у кого из них. Уязвленная необоснованными упреками, она с вызовом твердит: — Посмотри мне в глаза и скажи, что я вру, Харучие! — и тут же дергается, на автомате обхватывая руку, что вцепляется ей в горло и с силой начинает давить. На короткий миг ей кажется, что он хочет ее задушить; что он действительно сделает это, но спустя мгновение опасения меркнут: парень стоит чрезвычайно близко к ней — она слышит его учащенное дыхание, но он явно контролирует силу давления пальцев, считывая ими пульс по сонной артерии. Ханами готова плеваться от таких игр в верю-не-верю, но если ему так хочется, если ему так важно… Она отпускает свою перечащую руку, успокаивает сбившееся дыхание, а после повторяет, понимая, что бояться ей нечего: — Я на твоей стороне, Харучие. Как была, так и буду, — говорит, а сама наблюдает, как меняется его взгляд и светлеют в нем волны буйного моря. Курой тянется губами вперед и успевает уловить бессознательное ответное движение, прежде чем парень, отшатнувшись, оглядывает ее широко распахнутыми глазами, делает шаг назад, а после еще один. В нем плещется замешательство и растерянность, пришедшие на смену злого недоверия.  Неправильные эмоции пристали не к тому, думает Санзу и хочет убедить себя в этом, но не может, чувствуя на себе давление чужого взгляда. Ханами замечает, как усиленно парень стремится избежать ее зрительного контакта во время своей отповеди: — Запомни одну простую истину: то, что ты жива, — это не твоя заслуга, а мое недопущение. Один сомнительный шаг, один подозрительный жест — и ты труп, усекла? Добро пожаловать в «Бонтен». Такие уж у нас порядки, — сурово выдает он, после вовсе отворачивается и, перед тем как спешно уйти прочь, бросает за спину разрушительное: — Мой тебе совет: не наделай глупостей. И еще… держись от меня подальше, Курой. Дистанция между ними стремительно растет — виноваты и слова, и действия. В груди разом что-то натягивается так сильно, что, кажется, вот-вот порвется или разойдется по швам — ощущать такое больно на уровне физики. Когда Харучие скрывается за поворотом, так и не обернувшись, Ханами сгибается, притягивая руки к солнечному сплетению. Из горла вырывается смешок, затем второй, но последний мажется, перерастая в судорожный всхлип. Девушка затыкает себе рот и издает вой в руку. Слез нет, есть только злость, и хочется найти источник, чтобы вылить на него кипящую внутри боль, но кто виноват?  Он?  Трость, отправленная в полет одним несдержанным движениям, летит в сторону ушедшего. Ее падение сопровождается гневным рыком раненого зверя.  Кого винить? Себя?  Руки, будто не свои, цепляются за голову, стягивая волосы до отрезвляющей рези. Курой съезжает вниз по стене, чувствует прострел в ноге и, ругнувшись, тут же обхватывает себя за плечи, с силой стискивая конечности — лучше ощущать подобную боль, ее хотя бы можно контролировать. Она сидит так на полу, наплевав на то, где находится и как может выглядеть со стороны. Здесь все равно никого нет — это крыло здания, судя по всему, используется нечасто. И хорошо: есть время поразмышлять. О, ей придется многое переосмыслить. Например, какого черта она забыла в «Бонтене» и что ей делать теперь, когда повернуть все вспять не выйдет, когда пути назад разрушены, мосты сожжены; когда она осталась совершенно одна в крупнейшей преступной организации Японии без понимания, что ждет ее завтра или вообще сегодня и осталась ли в ее жизни хотя бы капля безопасности; когда за себя уже не страшно, но Хоши, мама, а если втянут их? Кто враг? Кто друг? И есть ли здесь друзья?  Так, ладно. Собралась. Не время и не место распадаться. Ты в «Бонтене». Здесь нет тех, кто за тебя. И Харучие…  «Держись от меня подальше, Курой».  И Харучие тоже.  Ты в «Бонтене», ну же. Никакой слабости, никакого доверия. Оставь надежду, всяк сюда входящий. Лишь сомнения и подозрения — вот отныне твои лучшие друзья. Смотри, учитывай, запоминай ходы, слова и лица, имена, машины, вещи, адреса, передвижения и даты. Храни, заучивай, чтобы однажды выдать тем, кто сможет довести дело до конца, если у самой не хватит сил. Тебе свезло, Ханами, привратник ада пустил тебя туда, куда остальным вход воспрещен — не упусти возможность, шанс на миллион. Ты стала намного ближе к тому, чтобы исполнить заветную мечту. Ведь так хотела, помнишь? «Бонтен» должен пасть.  Ну что ж, начнем. Погруженная глубоко в себя и свои мысли, Курой не сразу замечает стремительное приближение чужих шагов. Ей вдруг кажется, что Санзу решил вернуться, и предположение приносит далеко не радостные чувства. Все еще сидя с закрытыми глазами, она гневно роняет в сторону доносящегося шума: — Что?! Не наговорился? — открыв глаза, видит рядом с собой не Харучие и разом теряется. Как она вообще могла забыть, что в здании есть люди помимо них двоих? С губ запоздало срывается извинение. Этот парень с внушительным шрамом, рассекающим лоб и левый глаз, сидел совсем близко к Майки. Как же его… — Какуче, — кротко представляется он, подавая ей, сидящей на полу, свободную руку. Во второй он держит подобранную ранее трость. Удивительно, но вопросов он не задает, вопреки очевидно заинтересованному взгляду, которым парень выуживает на лице, шее и частично оголенных конечностях девушки признаки побоев, порезов или любых других травм. Будь с ней все в порядке, она бы здесь не отсиживалась, верно ведь? Он вручает ей трость и, аккуратно придерживая за локоть, сообщает: — Тебя ищет Ран. Собрание закончилось.  Стоит Курой оказаться на ногах, как вся она кривится — и причина тому не упоминание о Хайтани, видеть которого она сейчас не хочет, ровно как и кого-либо из «Бонтена». Просто после долгого пребывания в неудобной позе бедро простреливает такой ощутимой болью, что она, непроизвольно вцепившись в руку ближайшего к ней добряка, едва различимо стонет. В голове вихрем летят проклятья в сторону и Харучие, и Рана, и Майки, и, кажется, вообще всех. Она хочет домой, да хоть в палату — куда угодно, лишь бы подальше отсюда. А Санзу, этот невыносимый придурок, который не дал ей даже слова вставить!.. Да как он смеет после того, что она пережила из-за него?! Это все он! Все он виноват! Все это вообще из-за него! Какуче под боком спрашивает что-то о самочувствии. Ханами пытается изгнать из слов ненужную злобу, но сквозь зубы получается отсыпать лишь недружелюбное и сухое: — Спасибо. Прошу прощения за беспокойство. Нога иногда дает о себе знать. Скоро должно пройти. Парень неожиданно тянется в карман свободных черных брюк, вытаскивая наружу компактный тюбик с популярным обезболивающим. Ханами даже останавливается, не веря своим глазам. Он что, фокусник? Какуче, кротко улыбнувшись, делится с ней таблеткой, одновременно с этим рассказывая про недавно простреленное плечо. И правда: сквозь его запахнутую на поясе темную накидку проглядываются бинты.  Стоп. Какуче.  Санзу же говорил, что тот оказался в больнице после случившегося в «Акане Тауэр». То есть Мирай тем выстрелом попала в него? Он закрыл собой главу? Рискнул пожертвовать собственной жизнью ради Манджиро Сано?  Сумасшедший. Трость случайно бьется о поверхность пола, не прикрытую ковром, и Курой отвлекается на нее. Переводит взор на свою ногу вблизи палки. Хмыкает. Сумасшедший? Что ж, кажется, они вполне могут найти общий язык. Парень вроде спокойный, а на контрасте с запальчивым Харучие, от которого внутри до сих пор все волнуется и сворачивается в тугой ком, Какуче вообще кажется мерилом бесстрастной невозмутимости. Он ведет ее к лестнице, на выход. Помогая спуститься, тихо произносит: — Курой, не молчи, если возникнут трудности с Хайтани. Я могу поговорить с Раном, — спустя пару секунд многозначительно добавляет: — И не только с ним. Ханами вглядывается в бесстрастное лицо парня, пытаясь распознать, к чему он клонит, но громкий голос у входа отвлекает ее: — О! Вот и наша потеряшка объявилась!  — Спасибо, — наспех бросает девушка, обращаясь к сопровождающему. В простое слово вложен ответ на участливое предложение парня, а еще благодарность за таблетку, которая действительно работает, и признательность за помощь в целом. Вероятно, ей чрезвычайно повезло, что на нее наткнулся именно он и никто другой. Встреться ей иной человек из верхушки «Бонтена», не факт, что все бы закончилось мирно. Кто знает, сколько в группировке неуравновешенных психов. Как минимум один такой придурок ей уже хорошо известен. — Да, спасибо, Какуче! Что бы мы без тебя делали, — вторит старший Хайтани, очевидно вкладывая в благодарность собственные смыслы. — Курой, твоя пропажа заставила нас всех понервничать, — выдает парень с улыбкой. — Так уж прям всех… — ворчат в ответ. Все трое идут к выходу из здания. Недалеко от двери стоит Риндо, который переговаривается с Харучие. Оба курят. И если младший Хайтани поворачивает голову в сторону брата, то Санзу, напротив, встает спиной, отчетливо игнорируя появление новых лиц. Бесит, как же все это бесит! Курой выдает с плохо скрытой злостью: — Я еще нужна сегодня? — Воу! Что с настроением, крошка? — удивляется Ран. Ханами слышит недалеко от себя знакомый смешок, и ей даже не нужно наблюдать за лицами собравшихся, чтобы быстро приметить его источник. Приходится приложить все силы трещащей по швам сдержанности, чтобы не запульнуть трость в сторону Харучие. Да пошел он! Пошли они все!..  — Прекрати называть меня так, — озлобляется девушка. — Для тебя я Курой. Просто Курой, ясно? — она наблюдает за тем, как в ответ на ее недовольство искрится улыбкой насмешливая физиономия старшего Хайтани, понимая, что все ее слова для него сопоставимы с писком маленького несмышленого котенка. Иногда мило, иногда докучающе — и не более того. Она закатывает глаза, а после повторяет: — У нас есть еще дела? Или в первый день выписки я могу наконец-то отправиться домой?  Парень медлит, изучающе наблюдая за говорящей и одновременно с этим стреляя у брата сигарету. Курой терпеливо ждет, но с каждой секундой пребывания на улице в подвешенном состоянии ее раздражение растет в геометрической прогрессии. Еще немного — и она аж вся затрясется. Ран очевидно видит это, наслаждаясь зрелищем. Он заключает:  — На сегодня свободна. Вон ту тачку возьми, там водитель. А я с Риндо прокачусь. Завтра будь готова к 10. За тобой приедет машина, — речь на мгновение прерывается, — крошка. Та дергается, будто по сигналу. Судорожным движением стаскивает с себя пальто, чудом не роняя при этом трость, и пихает вещь прямиком в руки обладателя. Сухо выдает невзрачную благодарность, затем довольно резво для своей больной ноги разворачивается, кидает последний взгляд в сторону младшего Хайтани и идет, прихрамывая, к указанной машине. Ран переглядывается с братом, на лице которого цветет искреннее недоумение — пожимает плечами в ответ на его не озвученный вопрос. И с не меньшим удивлением замечает нечто другое: Санзу, затягиваясь, стоит рядом с довольной усмешкой и провожает каждое движение удаляющейся девчонки. Скользит кусачим взглядом по ее фигурке, по открытым ногам и все никак не может насытиться видом. Цепной пес будто учуял лакомый кусок — картина невероятная, если в поле зрения нет Майки. А его здесь нет, поэтому странное оживление Санзу выглядит необычно. Ран и сам тянет улыбку, пока еще не осознавая почему, но предчувствуя веселье. Наблюдать за наблюдателем крайне забавно. Пожалуй, надо расспросить Лин об этих двоих более подробно. Она ведь видела их вместе, так? В прошлый раз он не придал факту сотрудничества должного значения, а зря, поскольку явление само по себе уже вызывает вопросы: чтобы Санзу сотрудничал с кем-то из полиции? Вот он, который на общем собрании рьяно выступал против идеи Такеоми налаживать любые контакты с правоохранительными органами? Нет, ну он конечно всегда выступает против того, что предлагает его брат — чисто из принципа, — но все же… Но все же этот довольный взгляд, этот неуемный восторг… Он переводит взор на удаляющуюся машину и признает, что девчонка со своими выкрутасами куда занятнее, чем он думал. И все это презабавное представление, свидетелем и участником которого он стал, его откровенно веселит. Оно приоткрывает занавес к чему-то гораздо более потешному, чем он мог мечтать, нанимая на должность управляющего в «Парадайз» сотрудницу центрального отдела Токийского департамента полиции. Замглавы, будто почувствовав излишний интерес к собственной персоне, кидает косой взгляд на улыбающегося Рана, тут же хмурится, быстро размазывая остатки былого запала, и спешит скрыться внутри особняка, куда ранее уже ушел Какуче. Старший Хайтани посмеивается в угоду собственным мыслям. Один Риндо, приведенный в слабое замешательство поведением брата, быстро теряет интерес к происходящему и думает лишь о том, как бы зацепить на обратном пути музыкальный магазин, в котором уже пару дней пылится его новый заказ. Курой тем временем никак не может согреться. Она просит включить водителя обогрев на максимум, безуспешно растирая замершие конечности. Не хватало еще заболеть для общей кучи. В окно стремительно уносится дорога. Быстро смеркается. Девушка лелеет в голове мысль, что совсем скоро она окажется дома, без сил плюхнется на диван, почешет любимого мистера Царапку, чтобы в конец успокоиться… А, он же у Наото. Черт, ладно. Тогда без кота. Тогда бы просто откинуться на кровать без затяжных мыслей и лишних движений. Еще утром она желала вылезти из палаты и никогда в нее не попадать, но теперь, оказывается, там было не так уж и плохо. Минимум посетителей, минимум стресса, много мягкой и удобной постели, много тепла, заботы, еды. Живот урчит, напоминая про существование такой категории, как голод. Курой цыкает, озадаченная внезапным осознанием, что продукты дома за время ее долгого отсутствия могли испортиться. Надо бы сходить до магазина. Возможно, позже. Не сейчас. Сейчас бы доехать как можно скорее. Благо знакомая малоэтажка уже виднеется на горизонте. На улице ее, без верхней одежды, вновь безжалостно кусает декабрьский ветер за оголенные участки. Они договаривались с Тачибаной, что парень оставит ключ в ящике у двери — тот действительно находится внутри. Дом встречает ее спертым воздухом и кислым запахом чего-то тухлого. Ханами долго ищет источник и, уже почти отчаявшись, натыкается на мусорное ведро. Вот оно. Ну и запашок. Закрывая нос, она выставляет пакет за дверь с обещанием убрать все позже и тут же открывает форточку. Уборка ее сегодня явно не дождется, пусть хотя бы свежий воздух поможет наладить ситуацию. Найдя в глубине полок чудом сохранившийся питательный батончик, девушка отправляется с ним в душ. После бредет в спальню и, слабо заботя себя высушиванием головы, быстро засыпает, утомленная событиями дня.