Часть 12

Море ласкает тело — она плавает на поверхности, вдыхая ртом соленый воздух, и щурится от лучей ослепительного солнца, что озаряет чистый небосвод. Не видно ни облачка: лишь идеальная синева в каждой точке обозримого пространства. Всплеск рук — брызги летят ввысь, часть капель падает на лицо, стекая по щеке соленой дорожкой. Сквозь толщу воды слышит, как ее зовут по имени. И сначала ныряет на глубину, все ниже и ниже, встречая холод подводного течения, а после устремляется ввысь, выскакивая на поверхность с резвостью дикой рыбы. Глубокий вдох — свежесть пронзает легкие. Оклик звучит ближе, с берега. Она и сама уже почти у берега, прибиваемая волнами туда, где он по колено в воде с подвернутыми штанами стоит на манер пирата, и его кипенно-белая рубашка вздувается, будто облако, вверх. На мели она хочет встать и пойти к нему, но спотыкается — ногу пронзает боль. Неловко падает и, накрытая новой волной, смеется. Ей вторит его смех. — Арбуз или дыню? — слышит спустя мгновение совсем близко.   — Что слаще?  — Ты. Снова смех. Ей помогают встать, а после и вовсе берут на руки, вытаскивая из воды. — Болит? — Немного.  — А говорят, «до свадьбы заживет». Всегда знал, что это глупость. — Зато проверили, — улыбается Акаши. — Зато проверили, — вторят ей с кивком. Она вскидывает вверх руку, наблюдая, как солнце бликует тонкой полоской света на безымянном пальце. Солнечный зайчик слепит ей глаза, и счастливая девушка, улыбаясь, закрывает их, а когда открывает, то видит темную обивку дивана и недоуменно взирает на нее, не понимая, почему она должна просыпаться не там. Из окна рядом с диваном в кабинете Тачибаны виднеется тусклое осеннее солнце. Оно находится слишком высоко для раннего утра. Курой хмурится, ищет взглядом часы. Находит, удивляется: время почти 12. Разве Наото не должен был разбудить ее через пару часов? Прошло определенно больше. Она выходит из кабинета, перед этим мимолетом изучив окружающее пространство: непохоже, что он вообще был здесь после ухода.  На этаже никого нет. Тихо. Столы пустуют. Курой думает направиться вниз и поискать там, как вдруг замечает свет в переговорной. Не мешкая, идет туда, стучится — никто не отвечает. Дверь не закрыта; она решается войти и, сделав всего шаг, тут же останавливается, округляя глаза. Что здесь произошло? Кругом бумажки — на столе их много, больше на полу. Все какие-то помятые, разорванные, некоторые смяты в комки разных размеров, будто мины — смотри не наступи. Доска, где обычно висят планы и информация об участниках «Бонтена», пустует. Впрочем, если приглядеться, на ней под магнитами тоже есть обрывки порванных фотографий. Одну из них — ту, что всегда была наверху — комкает в руках Тачибана. Помятый, с растрепанными и торчащими во все сторону волосами, без пиджака и с наполовину расслабленным галстуком, он сидит прямо на полу, покоя локти на коленях. Его голова грузно свисает так низко, что выражения лица не разглядеть. Спиной парень опирается на перевернутый стол, поставленный ребром.  Курой размыкает рот и хочет что-то сказать или спросить, но не находит слов. Она безмолвно идет в сторону начальника, стараясь лишний раз не наступать на сор и мусор под ногами. Тот не сразу замечает, что теперь находится в помещении не один. Крутанув голову в сторону новоприбывшей, бросает на нее короткий взгляд и тут же принимает прежнее положение: сгибает шею и одновременно с этим притягивает ладонь к лицу. Шмыгает носом, кашляет в кулак, отдергивает руку. Он продолжает смотреть в пол, когда Ханами осторожно садится рядом и тоже прислоняется спиной к столу, надеясь, что тот выдержит натиск двоих. Ножки мебели штырями вспарывают воздух по бокам от сидящих — сплошная оборона, тыл закрыт.  Но от кого? — Тачибана, что… — вступает Ханами и не успевает договорить. — Они урезали финансирование вдвое. «Бонтен» больше не входит в приоритет центрального отдела в частности и полиции в целом. Мне ясно дали понять, что, если мы не переключимся на другие задачи, отряд расформируют, — говорит парень сухим и слегка охрипшим голосом, который обычно бывает после долгого крика. — Вот такие краткие итоги срочного утреннего собрания с участием руководителей Токийского департамента. О, это был фурор, Курой, — звучит ремарка со злостной усмешкой. — Тотальный разбор полетов и ломание крыльев. Меня едва не вышвырнули из участка как главное ответственное лицо за провалившуюся операцию. Я все еще здесь лишь потому, что моя подчиненная получила именную награду от премьер-министра. Поздравляю, кстати, с первой боевой заслугой. Орден, двойной оклад выдадут и грамоту какую-то за проявленную храбрость. Жаль только, что без торжества. Сегодня в обед власти объявят траур — тут не до празднования, сама понимаешь. Пораженная объемом шоковой информации, девушка не знает, за что зацепиться. На нее обрушивается обескураживающий поток данных, который она даже не предполагала услышать. Да кто вообще к такому может быть готов? Она неверяще спрашивает: — Это шутка какая-то? Что значит «"Бонтен" не в приоритете»? Они в своем уме?  — Я уже ни в чем не уверен, — тихо замечает Наото. — «Пташка» дорого обошлась полиции. И не только в переносном смысле. Юристы Коко уже успели выставить такой иск, что расплачиваться придется всем участком и, похоже, не только нашим. Глава департамента рвет и мечет, а тут еще гражданские и траур…  — И все же! Тачибана, «Бонтен» — крупнейшая преступная группировка. И мы должны смотреть на все их бесчинства сквозь пальцы? — воспаляется Курой. — Ты говоришь это мне? — с негодованием отбивает Наото, вскинув голову. Его слегка красноватые глаза с заметными синяками под ними пронзают лицо подчиненной оскорбленным взглядом, наполненным и вширь, и вглубь досадой, горечью и не то чтобы раздражением целиком, но его хорошо различимым остатком, вероятно, сохранившимся после недавно пережитой бури.  Ханами отводит взгляд, закусывая губу. Еще раз обводит глазами измятое пространство вокруг себя и признает, что человек, сидящий рядом с ней, — последний, кому она может предъявлять подобные претензии. А справедливый ропот из-за чужих решений… Она готова поспорить, что в нем его сейчас не меньше, чем в ней. Под ногой виднеется чудом уцелевший снимок — хотя нет, часть все же оторвана, тем не менее на кадре узнается знакомое лицо. Легко угадать, кто запечатлен в черной маске, когда ранее уже изучала вблизи и само фото, и его обладателя. Ханами берет картинку, вертит в руках. На обратной стороне написана дата и есть еще пометки, но половина, должно быть, осталась на оборванном фрагменте, поэтому их смысл не разобрать. — Это еще не все, — рассеянно говорят сбоку. Парень задумчиво наблюдает за тем, как легко и плавно вертится фотография в чужих ладонях. Завороженный картиной, он тихо тянет: — Зафиксирована первая сделка по «Меморис Интернешнл». Крупный заказ от бюджетного учреждения. Деньги переведены ночью. Снимок перестает крутиться в руках. Пальцы сжимают клочок бумаги до побеления, когда Курой, забыв о нем, уточняет: — Госсектор? — и хмурится, не услышав ответа. Если молчание — знак согласия, то тишина, накрывшая комнату после вопроса, настораживает своей многогранной глубиной. В детстве, купаясь в речке, даже с отцом Ханами страшилась плавать на глубине вдали от берега, поскольку боялась, что под ногами, у дна, могут прятаться монстры. Монстры, демоны — мы придумываем их, даем им имена и лица, снабжаем пугающими плавниками, зубами, крыльями, когтями. Мы так робеем перед ними, будучи детьми, а, повзрослев, вдруг понимаем, что зло скрывается под совсем другими личинами и все это время мы просто боялись не того или не тех. — Тачибана, вы уверены? Это может быть ошибкой? — Повторюсь: я уже ни в чем не уверен, — он все еще смотрит на фото в руках девушки и задумчиво повторяет: — Ни в чем, Курой, — потом внезапно хлопает себя по коленям и встает, задавая неожиданный вопрос: — Ты сейчас сильно занята? Ханами хлопает глазами и изумленно смотрит на начальника сверху вниз, не зная, что ответить. Занята? Да вроде нет. Разве это не он должен предоставить ей дела на сегодня? Похоже, парень тоже понимает, что сморозил глупость: — А, точно, — выдает он, неловким движением потирая шею, — ладно, это неважно. А важно то, что ни ты, ни я ничего не ели со вчерашнего утра. Идем-ка, угощу тебя обедом в «Пончо». Отметим твою награду. — Это необязательно, — тянет Курой, вставая и с сомнением поглядывая на Тачибану. Последнее, что ему следовало бы делать в подобном раздробленным состоянии рассудка и тела — напиваться. Ему бы отдохнуть, прилечь в конце концов. Да и оглашенный повод вызывает лишь скептический смешок: какая еще награда? За спасение министра? Смешно! Был ли хоть один момент во время штурма, когда она переживала о заложнике больше, чем о его гипотетическом убийце? И ее-то — в герои? Хочется спросить у тех, кто выписал приказ: вы спятили или никогда и не были в уме? Парень, на секунду замешкавшись с галстуком, затем вовсе избавляется от него, одновременно вводя собеседницу в ступор запутанным пояснением: — Дело не в обеде. Просто то, о чем я хочу говорить, я не готов обсуждать на трезвую голову. Идем. Улица пронзает лица холодом и влагой. Курой по пути закуривает и думает, о чем вести беседу и нужно ли вести. Еще думает, что ноябрь в этом году выдался хоть и не снежным, но промозглым и зябким: как ни кутайся — не одет. Тачибана тоже о чем-то думает, изредка бросая взгляды на спутницу. Творческий беспорядок на и в его голове, обычно причесанной настолько идеально, что не придраться, определенно его красит, хотя и вызывает беспокойство из-за непривычной картины. В баре они садятся за самый отдаленный столик, с лету заказывают стандартный ланч, а парень — еще и два напитка к нему. Оба алкогольных. Один хлестает залпом, второй придвигает к девушке — видит отказ, кивает и снова выпивает сам, следом жестом указывает официанту на добавку.  Так, все это ей не нравится. Все это сквозит надломом и чем-то неминуемо плохим, причем неизвестно для кого из них двоих. Ханами уже собирается выяснить тему разговора и расставить все точки над «и», как вдруг... — Могу ли я быть с тобой откровенным? — спрашивает спонтанно парень. Он видит, как секундный ступор подчиненной сменяется медленным кивком. Продолжает, уводя взгляд вбок и вниз, а после просто вниз, выискивая поддержку на дне стакана: — Недавно я вспоминал сестру. Хината. Она была доброй, заботливой, хорошей. Удивительно даже, как вокруг такой всегда ютились отвратительные люди, не пачкая ее. Хулиганы, бандиты — она была магнитом. Встречалась там с одним, — вспоминает Наото, пуская тихий и грустный смешок, — хотя какой из Такемичи бандит… Она была знакома с Майки. Вернее, с его сестрой. Еще в то время, когда та была жива и про семейство Сано не говорили вполголоса. Такое было, да. Не верится даже, — выдыхает Наото с печальной полуулыбкой. Когда та слетает с его лица, он говорит: — А потом она погибла. Стычка «Бонтена» и «Дзюнкецу-кай». Я до сих пор не могу понять, как это случилось; как она оказалась там, во всей этой гуще. Она должна была остаться дома в тот вечер. Всегда оставалась. Что ее потянуло тогда? Кто ее потянул?  Вопрос стоит ребром. Курой настороженно смотрит, как наблюдают за ней, и выжидательная тишина сгущает краски бара. Здесь музыка звучит — она ее не слышит. — Тачибана, мне жаль и вас, и вашу сестру, но я не понимаю, к чему вы клоните. — Ханами, — обращается он неожиданным для них двоих способом, — все, что связано с сестрой, — это очень личная тема для меня. Я не стал бы говорить о Хинате с кем ни попадя. Разговор приходится прервать из-за подошедшего официанта. Принесли еду, и она пахнет чудесно, но Курой откладывает тарелки в сторону, погруженная в круговорот собственных мыслей. Как объяснить изголодавшемуся организму, что беспокоиться сейчас нужно не о наполнении пустующего желудка, а о том, что сидящий впереди нее человек в ответ на собственное откровение жаждет получить долю аналогичной по степени интима искренности? Это очевидно, равно как и то, что она не может предоставить ему столь желаемые сведения. И дело даже не в том, что внезапным признанием она скомпрометирует себя. Все дело в Харучие — его она не выдаст. — Ханами, Санзу подстрелил двоих, когда пытался скрыться. Но тебя каратель «Бонтена» почему-то пощадил, — говорит парень после ухода сотрудника бара. — Я просто пытаюсь понять, кому теперь можно верить. Я много думал сегодня утром не только о сестре, но и о тебе. Это может прозвучать как бред одержимого фанатика, я знаю, но, Ханами, я думаю: ты — ключ. Ключ к двери, которую никому не удавалось открыть за все время существования «Бонтена». Они не пускают внутрь никого. Но ты… он не стрелял в тебя. Я не знаю, чудо это или совпадение, тебе ведь могло просто необыкновенно повезти, но факт остается фактом: Санзу Харучие оставил тебя в живых. Это не дает мне покоя, но дает надежду. Возможно, с твоей помощью удастся преломить ход всего. Я лишь хочу убедиться, что могу рассчитывать на эту помощь; что ты думаешь о «Бонтене» так же, как и я. Подстегивает алкоголь или общее возбуждение нервов, но обычно сдержанный Тачибана выдает экзотически активную для него жестикуляцию, то вскидывая руки и сжимая ладони в кулаки, то разжимая их и отбрасывая в стороны для визуальной убедительности аргументов. В конце страстной речи он притягивает их к девушке на манер прошения. Она видит, как его кисти пляшут нервной дрожью; как болезненно блестят его глаза, все еще немного красные после бессонной ночи. Ей вдруг кажется, что его накрыла лихорадка и температура лезет вверх-вверх-вверх. Курой хватает его за руки: и правда горячие в противовес ее — те ледяные. Стиснув пальцы, медленно твердит: — Наото, «Бонтен» должен пасть. Я уже говорила и буду говорить сотни, тысячи раз. Что бы ни происходило вокруг, мое решение не изменится. Этому ты можешь верить. Привыкший сомневаться ищет намек подлога, или вранья, или еще чего, что он не хочет видеть в карамельных глазах сидящей напротив девушки. Ищет и не находит — успокоенный, он кивает и благодарит, сам не понимая за что: то ли за подаренный оплот уверенности, которая не помешает в период борьбы с последствиями «Пташки»; то ли за тактичную поддержку интимного порыва откровений — ему непросто ни вспоминать сестру, ни переходить границы рабочих отношений; то ли за вовремя поданные руки с отрезвляюще холодными пальцами. Он держит их недопустимо долго для трезвой головы, но он нетрезв — и это кажется спасением. Наконец расцепив захват, указывает на остывающий обед, а сам, извинившись, уходит в сторону уборной. Курой, растерявшая весь аппетит, неохотно ковыряется в тарелке, но все же притрагивается к еде.  С Наото они еще сидят какое-то время в «Пончо», обсуждая менее острые вопросы. Думая, что после они оба возвратятся в участок, Ханами удивляется, когда слышит, что ее отпускают домой. Сам парень говорит, что все же вернется, чтобы забрать пару вещей из кабинета, но затем тоже уедет. Похоже, результаты утреннего собрания сильно исказили его внутренний курс идеального работника, устранив желание выходить в дополнительную неоплачиваемую смену. Курой его понимает и в душе радуется, что наконец-то сможет вернуться к мистеру Царапке, снять с себя осточертевшую форму, смыть всю усталость под потоком чистой воды, а после помириться с любимцем, который, вероятно, закатит обвинительный концерт, стоит лишь пропавшей хозяйке переступить порог квартиры. В целом все так и получается: кот встречает ее у двери, мяукает так отчаянно громко и протяжно, что девушка, ощущая свою вину перед черным комком недовольства, начинает утопать в извинениях и не сразу реагирует на трезвон мобильника в кармане. Снова Хоши или, может, мама? Черт, она опять забыла позвонить родным. Неизвестные цифры на экране заставляют напрячься. Как только она нажимает кнопку принятия вызова, в трубке раздается женский голос: — Йору, ты? — по обращению и характерной интонации легко узнается Лин. — Да, привет. Неожиданно тебя услышать. Что-то случилось? — Ты просила набрать, если появится информация о «Бонтене». У меня есть новые сведения. Но разговор не телефонный. Сможешь подъехать сегодня к шести? Курой смотрит на часы: осталось буквально пару часов до встречи. Быстро отвечает: — Да, приеду. — Отлично! Буду ждать в гримерке. Не опаздывай, — заключает девушка, а после тут же отключается.  Ханами задумчиво смотрит на погасший экран и думает, с какими еще новостями ей придется столкнуться за сегодняшний день. Возможно ли, что с ней через Лин захотел связаться Санзу? Хотя зачем ему выбирать для контакта такой сложный путь, если он знает и ее номер, и адрес. Так и не надумав ничего путного, девушка идет в душ и долго нежится под потоком теплой воды. После сушит волосы, переодевается и, почесав кота напоследок, отправляется в путь. Приезжает на место пораньше — Лин ведь просила не опаздывать. Администратор, вероятно, заранее предупрежденный о прибытии гостьи, объясняет, как найти гримерку, и спрашивает, понадобится ли ей сопровождение. Курой отказывается от помощи, тут же направляясь на третий этаж. Нужную комнату находит быстро. Та расположена почти в самом начале коридора, недалеко от лифта. Стучится, слышит приглашение войти. Как только открывает дверь, ее окутывает сладковатый аромат, заставляющий чихнуть. Вокруг все выглядит необычно и аляписто. Ощущение такое, будто находишься за кулисами цирка: бордовые стены покрыты мягким материалом — не ковер, но очень похоже. В одном конце комнаты расположен цветастый диван, а рядом с ним несколько низких пуфиков кислотно-зеленого цвета. Еще они есть в углу у пары туалетных столиков с массивными зеркалами, вокруг которых висят парики и то ли шарфы, то ли платки. Лин стоит рядом с одним из них, подкрашивая губы. Сегодня на ней синий парик — похоже, она меняет их по настроению несколько раз в день. Обернувшись на вошедшую, девушка выдает: — Ну здравствуй, Йору, — на ее лице широкая улыбка, но она не предвещает ничего хорошего, поскольку глаза сотрудницы борделя не улыбаются и в совокупности невербальная картина выглядит пугающе. — А может, ты и не «Йору» вовсе? Ханами шумно сглатывает и после небольшой задержки растерянно произносит: — Ты чего, Лин?.. Что за шутки? — Шутки? — удивленно произносят в ответ. Девушка поднимает взгляд вверх, одновременно с этим прикладывая ладонь ко рту на манер глубоко задумавшегося мыслителя. Гротескные жесты выдают нервозность — Лин раздражена. — Я тоже сначала подумала, что все это, должно быть, чья-то злая шутка. Знаешь, Хайтани приходили, а я дай, думаю, передам привет знакомому стажеру. И даже не знаю, кто из нас удивился больше: я или Ран. Он сказал, что в «Бонтене» отродясь никаких «стажеров» не было. Так кто же ты у нас, «Йору»? Узнала. Скрываться больше не имеет смысла. Вот же скверная ситуация! Курой выдыхает, понимая, что врать девушке не хочет, да и смысла в этом больше нет — не поверят. Она говорит, действительно ощущая свою вину за обман: — Лин, прости. Меня зовут Ханами Курой. Я офицер полиции и… — Офицер?! — вскрикивает та с настоящим ужасом в голосе. Ее глаза широко распахиваются, а после начинают судорожно бегать по помещению, стараясь найти защиту в определенной точке пространства. — Ты понимаешь, что натворила, дура?! Если «Бонтен» решит, что я связалась с полицией, от меня мокрого места не оставят! Идиотка! Подставила и себя, и меня! — Я все могу объяснить! — О-о, я бы послушала твой лепет, — злобно тянут в ответ, — вот только, боюсь, времени нет. Хайтани будут здесь с минуты на минуту. Это Ран сказал пригласить тебя, — признается Лин, наблюдая, как на чужом лице разом поселяется смятение. — Черт! Я не хочу во всем этом участвовать. У тебя есть не больше пяти минут. Уходи отсюда сейчас же и больше никогда не пытайся со мной связаться! Если успеешь, я скажу, что не видела тебя сегодня.  — Лин, спасибо… Спасибо тебе за все.  — Больше я тебе не помощница. Ты в дерьме, подруга: «Бонтен» вышел на твой след, — предостерегает пособница, резко подавшись к Ханами и обхватив ее в крепкие объятия. После так же резко отшатывается от нее, подтолкнув в сторону двери. — Не стой столбом! Вали сейчас же!  Девушки выбегают из комнаты вместе. Лин сбивчиво объясняет про лестницу и пожарный выход в противоположном конце коридора. Если Хайтани уже здесь, лучше уходить через него. Путаные комментарии перекрывают шум окружающего пространства, поэтому ни говорящая, ни ее слушательница не замечают короткий проигрыш тихой мелодии, оповещающий о прибытии лифта на этаж. Лишь когда со стороны открывающихся створок доносится мужской голос: — Дамы, к чему такая спешка? — обе оборачиваются на звук. Высокий молодой человек с идеальной укладкой и в идеально отутюженном костюме — он что, только что вышел из салона? — неторопливо ступает по мягкому ковру, и все его движения сквозят грацией и манерностью большой кошки. Он полуленивым взглядом обводит силуэты особ перед собой, растягивая на лице обаятельную улыбку повесы. При этом голову парень держит запрокинутой и слегка наклоненной вправо — красуется рабочей стороной лица. Ран Хайтани знает, как произвести впечатление и оставить неизгладимый след в глазах и женщин, и мужчин. Будь Курой в более расслабленной обстановке, она бы определенно оценила уровень всепоглощающей харизмы этой личности, но сейчас лишь одно привлекает ее внимание: на шее парня отчетливо чернеет тату «Бонтена». Встретить человека с такой меткой — плохой знак для любого в Токио и за его пределами, но конкретно для нее дела приобретают особенно хреновый оборот. «Бонтен» здесь. И он пришел за ней.  Счет на секунды. Беги. Ханами в мгновение ока срывается с места. Она стартует в противоположную от Рана сторону, уносясь к проему дополнительной лестницы, про которую говорила Лин. Погони не слышно, но обернуться и проверить времени нет. Если она поторопится, то, перепрыгивая лестничные пролеты, сможет оторваться на достаточно безопасное расстояние от преследователя. Лишь бы он не достал ствол. Лишь бы он не успел достать гребаный ствол! Перед тем как нырнуть в лестничный проем, она все же бросает спешный взгляд назад — и с удивлением понимает, что Хайтани спокойно стоит почти что на прежнем месте и как ни в чем не бывало общается с до смерти перепуганной Лин.  Повезло. Ей просто чертовски повезло, успевает пролететь в голове, а после Курой едва не вскрикивает от неожиданности: ее путь преграждает незнакомец, в которого еще немного — и она бы влетела со всей дури. Вовремя отскочив назад, она окидывает взглядом препятствие на пути и сначала решает, что парень на лестничной площадке ей просто мерещится. Лицом он так сильно похож на Рана, что, кажется, тот просто раздвоился. Но нет: у этого волосы длиннее и сложен он куда менее субтильно.  — О! — звучит кратко удивленный мужской возглас. Разом вспыхивает озарение: брат. Точно, Хайтани же братья. Как она могла забыть? Окинув Риндо беспокойным взглядом, она замечает главное: пистолета в руках у него нет. Значит, он ей не помеха — она прорвется и сможет скрыться от этих двоих. Нужно лишь ударить по болезненным местам, ну же, она знает как.  Колено. Девушка целится и бьет ногой, вытягивая недовольное шипение — попала. Видишь? Все просто. Ты справишься, давай. Ключица. Блок. Курой с изумлением распахивает глаза: он заблокировал удар! Но как? Откуда он узнал? Это просто совпадение. Пах. И снова блок. Риндо не дает ударить и не дает пройти. Черт! Нельзя тратить много времени на него. Ран уже может идти сюда! Сгруппировавшись для толчка, девушка хочет завалить парня вбок и прорваться через него к выходу, но тот, мгновенно оценив исходную позицию, сам уходит в сторону, мешая предпринять исходную тактику. Он путает ей планы, и становится понятно: нет, не совпадение. Этот парень… — Самбо? Уважаю, — говорит младший Хайтани флегматичным тоном. — Против Рана, может, и сработало бы, — следом самодовольно тянет: — Но я не Ран.  Он профессионал.  Тревога накатывает волной и заставляет обратиться к крайне необдуманным действиям. Курой пихает парня в грудь, надеясь, что успеет пролезть в узкое пространство между ним и стеной. Не тут-то было. Риндо хватает ее за запястье, не дав отскочить в сторону. Он дергает так стремительно, что девушка едва не стесывает бровью угол. Руку резко заводят назад и вверх, заставляя скрючиться в неестественной позе. Ханами бросается вперед, но плечо пронзает боль — она невольно вскрикивает, ведомая мучительным порывом. — О, голосок прорезался. Шикарная нота, давай-ка повторим, — доносится сверху.  Похоже, парень действительно намерен выкрутить ей руку, как вдруг: — Риндо, не переусердствуй. Девушки предпочитают грубости иного рода. Если бы Ханами смотрела на лицо младшего Хайтани, то видела бы, как он в ответ на двусмысленную фразу брата привычно закатил глаза. Но она не может видеть ни его лица, ни лица Рана. Единственное, что ей доступно для обозрения в этом крайне неудобном положении — пол и собственные ноги. Когда ее разворачивают в сторону, в обзор попадает новый элемент, заставляющий невесело усмехнуться: идеально начищенная обувь старшего Хайтани определенно стоит больше, чем все шмотки на ней, вместе взятые.  Девушка непроизвольно дергается, когда картина вдруг меняется и вместо ног Рана она начинает наблюдать его самого — присевший на корточки, он с довольной полуулыбкой изучающе вглядывается в ее лицо. Риндо так сильно клонит ее плечо к полу, что даже в положении стоя, она все еще взирает на сидящего парня снизу вверх. Приходится запрокидывать голову до неприятных ощущений в шее и смотреть исподлобья, чтобы не пропустить ни единого движения старшего Хайтани, поскольку каждый его последующий шаг может привести к ее смерти.  — У-у, какой чудный взгляд. Боюсь-боюсь! — выдает тот насмешливо. — Ну, давай знакомиться, «стажер», — говорит, а сам протягивает к ней руку, слегка подаваясь вперед. Курой тут же дергается в противоположную сторону, сильнее упираясь в тело держащего ее Риндо. Она предпочтет вжиматься в него — от носителя грубой силы хотя бы знаешь, чего ожидать в отличие от того, чей лукавый взгляд ласкает лицо спереди. Ран Хайтани, который играет в «доброго» копа, на уровне рефлексов ощущается как одна сплошная опасность, хотя все его плавные движения, все его приятные слова направлены на то, чтобы притупить у жертвы вызываемое им же самим чувство иррациональной тревоги. Возникает адский диссонанс, который в случае особо восприимчивых людей способен привести к печальным последствиям — к сумасшествию. Курой не удивится, если узнает, что в послужном списке этого умелого манипулятора найдется как минимум несколько свихнувшихся. От него исходит куда более утонченный и свежий парфюм, чем от того же Санзу — аромат окружает ее невидимым флером, пока парень роется в карманах ее куртки, вытягивая все, что там лежит: ключи, сигареты, удостоверение и мобильник. Последний крутит перед собой, замечая: — Давненько таких не видел, — а после с интересом открывает документ с эмблемой участка. — Так ты у нас, — свист, — офицер полиции Ханами  Курой. Центральный отдел. Крошка, да ты настоящий подарок! — говорит он, заметно оживляясь и смотря ей прямо в глаза. Парень доволен, искренне и безумно доволен, и это кажется Ханами чрезвычайно нехорошим знаком. Неприятное ощущение усиливается, когда он вдруг поднимается и произносит: — Идем-ка на выход. Покатаемся. Курой резко дергают наверх, заставляя распрямиться. Риндо крепко держит две ее руки своей одной, не позволяя отдалиться и в то же время предоставляя достаточно свободы для самостоятельного спуска по лестнице. Она идет между двумя братьями — спереди старший, сзади младший — и думает, что даже если попробует сбежать, то как минимум один из них точно ее нагонит. Сопротивляться бессмысленно. Она очень-очень крупно влипла.  Троица спускется молча. Ран лишь под конец пути начинает спрашивать что-то очевидно абсурдное вроде ее любимого цвета, но так и не услышав ответ, удаляется, оставляя ее с Риндо. И стоит лишь старшему брату скрыться в стороне основного входа в дом любви, как пальцы младшего начинают ощутимее сжимать кожу запястий. Курой чувствует в этом жесте скрытую угрозу, мол, даже не думай выкинуть глупость. Тут же хмыкает: похоже, ей «посчастливилось» связаться с настоящими телепатами. По крайней мере один из них очень точно угадывает ход ее мыслей. Он неспешно ведет ее в сторону затонированной черной машины, но внутрь они не садятся. Только когда Ран вновь появляется на обозримом горизонте с каким-то цветастым пакетом и кивает брату, Риндо открывает заднюю дверь. Сначала забирается внутрь салона сам, после утягивает за собой упирающуюся Курой, на плечо которой с противоположной стороны уже легонько надавливает старший Хайтани. Одновременно с хлопком закрывающейся двери девушка понимает, что выхода больше нет. Это тупик, просто тупик: справа Риндо, слева Ран. Зажатая между ними, она не знает, что делать. Позвать на помощь водителя? Мысль кажется нелепой и смешной — мужчина ни разу не обернулся назад, привыкший не влезать в дела своих опасных пассажиров. — С каких пор полиция прикидывается стажерами «Бонтена»? Это какой-то новый тренд? Пояснишь? А то я не в курсе, — буднично выдает старший Хайтани. Она не слышит ни злобы, ни раздражения в его голосе, но подсознательно ощущает угрозу и стискивает в ответ кулаки — ногти впиваются в кожу, оставляя следы и тянущуюся следом боль. Она шарахается в сторону, когда со стороны Рана доносится шуршание целлофанового пакета. Ей кажется, что он достает оружие. Тот, позабавленный реакцией, тихо смеется и вытаскивает упаковку странных пушистых наручников в наборе с маской для сна. Обе вещи розовые и, судя по запечатанной коробке, куплены совсем недавно. — Согласись, этот оттенок просто отвратителен. Я бы предпочел другой, но пришлось взять то, что было. Дай-ка свои лапки, крошка, — говорит он, галантно протягивая руку. С другой стороны Риндо отнюдь не галантно кладет ей тяжелую ладонь на плечо и с силой сжимает, принуждая подчиниться прихотям брата. Стиснув челюсть, Курой протягивает руки и спустя мгновение ощущает, как вокруг запястья смыкаются розовые браслеты для любовных утех. Зрелище абсурдное, смешное и одновременно жуткое; еще хуже становится, когда Ран надевает ей на глаза мягкую маску для сна, лишая девушку возможности видеть. Как бы она ни старалась, успокоить учащенное дыхание и внушить себе, что все будет в порядке, не удается. Она молчит, игнорируя любые вопросы в свою сторону. Ей неизвестно, что именно они знают. Неосторожными ответами девушка вполне может усугубить ситуацию. Лин рассказала, что видела ее с Харучие? Имеет ли смысл впутывать его?  — Куда меня везут? — вырывается спустя долгие минуты молчания. Машина едет плавно и почти неощутимо, но она движется. И этот факт действительно волнует.  — Ха, я начал думать, что она немая, — флегматично выдают справа.  — Раз с нами ты не особо горишь желанием общаться, Курой, то тебе придется поболтать с одним нашим общим знакомым, — туманно выдают слева. — У него, скажем так, своя методика ведения переговоров. Ничего личного, крошка. Селяви. «Знакомого»? Стоп! Это же Санзу, да? Они везут ее к Санзу! Осознание бухает в голову всплеском несдержанной радости. Неуместное оживление едва удается скрыть от чужих глаз. Находясь в очевидно невыгодном положении между двумя не внушающими доверия Хайтани, пленница ободряется, услышав, что сможет избавиться от их общества и увидеть Харучие. Это кажется настоящим спасением, чудом. Невероятно! Патовая ситуация неожиданно меняет грани — мозаика-хамелеон складывается именно так, как нужно ей. Да, она увидит Санзу, хоть и в несколько обескураживающем контексте. Ничего, это все ничего. Главное — она его увидит, поговорит с ним, все объяснит, и он, конечно, все поймет. Поругает, но поймет. И все будет хорошо. Обязательно будет. Иначе и быть не может. Чем больше Курой думает о предстоящей встрече, тем сильнее ощущает бой сердца, которое отчаянно стремится пробить грудь и вырваться наружу. Ее ощутимо колотит — и Хайтани наверняка думают, что виноват обыкновенный страх, но это тривиальное чувство не трогает ее; она вся во власти другого — предвкушения. И как здесь не сойти с ума от томительных минут ожидания нового свидания с ним?  После того как машина останавливает ход и сбоку слышится звук открывающейся двери, Ханами вытаскивают на улицу, но маску не снимают. Риндо вцепляется ей в плечо и уверенно ведет вблизи себя — пару раз она едва не падает, не справляясь с темпом поводыря. Впрочем, осесть на землю он ей не дает, вовремя одергивая вверх. Они сначала куда-то поднимаются, потом спускаются долго-долго и с каждым шагом вокруг становится холоднее. Остановившись, парень переговаривается с каким-то мужчиной, и девушку передают другим людям, которые тащат ее куда-то хоть и недолго, но довольно грубо. Курой пихают на стул и сразу в несколько рук начинают заматывать на нем же. Наручники снимают — судя по звуку, распиливают инструментом. Их место занимает прочная канатная веревка, которая также стягивает лодыжки и туловище поперек. Без изменений остается только маска. Мягкая ткань все еще закрывает глаза. Ханами сидит в кромешной темноте, связанная от и до, и ждет. С ней никто не говорит, у нее ничего не спрашивают, но она знает, что находится не одна — в пространстве вблизи нее периодически звучат чьи-то тихие шаги и кашель. Вдруг доносится скрежет тяжелой двери, заставляющий вздрогнуть от неожиданности, следом по помещению эхом разносится звучный приказ: — Свободны, — и она узнает голос говорящего. Топот ног вокруг сначала усиливается, после вовсе затихает. Наступает тишина нового порядка: глубинная. Они наконец одни. В этом молчании — никто из них не говорит — каждый шаг звучит отчетливо и гулко. Парень ступает уверенно, ближе и ближе с каждой секундой. Ханами не видит его, но знает, что прямо сейчас он стоит перед ней и смотрит на нее в упор. — Ничего не хочешь сказать? — цедит Санзу. Даже удивительно, как можно в такую короткую фразу вместить столько плохо скрытого раздражения. Ханами вдруг становится так не к месту хорошо и весело, что она позволяет себе слабо улыбнуться. Говорит: — У меня дома кот некормленый.  — Какой, нахуй, кот?  — Черный. В ответ слышится набор несдержанного мата. Ладно, попытка разрядить обстановку не удалась, но она искренне пыталась. Парень одним резким движением сдергивает с ее головы повязку, наконец позволяя видеть. Свет в помещении неяркий, впрочем даже он кажется слишком интенсивным после длительной дружбы с темнотой — Ханами щурится и все пытается проморгаться, одновременно слыша, как ее терзают вопросами, напитанными высококонцентрированными соками упреков:  — Какого черта мне посреди дня звонят Хайтани и сообщают о полицейской крысе, рыскающей на территории «Бонтена»?! Как ты вообще додумалась сунуться в ханамати? В участке надоумили? Ну да, точно! Центр же, блять, славится, своими наитупейшими идеями! Так чей приказ выполняешь, офицер? — со злой усмешкой выдает Санзу, смакуя последнее слово. На языке от него горчит, парень морщит лицо и сплевывает в ноги. — Ты действительно думаешь, что я бы согласилась на все это, — девушка неопределенно мотает головой, указывая на пространство вокруг себя, — из-за чьего-то приказа? Ты… — Тогда почему? — резко перебивает он. — Почему? — изумленно спрашивает пленница, после чего голос ее обретает силу: — А почему не выстрелил ты? Я была у тебя на мушке, ты ведь держал меня на прицеле! Держал и все равно не стал стрелять. — Да лучше бы выстрелил, — шипит Харучие. Он прикладывает руку к переносице, жмурит глаза, после с силой трет лицо и зачесывает назад мешающие волосы. Хорошо известное пространство склада вдруг чудится отвратительно душным незнакомым местом, находится в котором тошно и гадко. Видеть здесь ее такую — связанную и обреченную — тоже неприятно. Он физически ощущает, как от этого неправильного для его глаз зрелища свербит внутри. И с каких пор он стал таким щепетильным? Аж бесит!  — В ханамати я была, чтобы предупредить тебя о штурме. Думала сделать это через Лин. Я просто хотела, чтобы ты был в безопасности, — тихо признается девушка. И от этого признания ему хочется выть, одновременно с этим затыкая говорящей рот, поскольку все ее слова лишь усложняют поиски выхода из ситуации, которая ощущается тупиком. Должен быть способ, думай же, блять, думай! Нужно придумать гребаное решение и срочно сделать так, чтобы она как можно скорее оказалась вдали отсюда, не вызывая при этом подозрений, потому что иначе… Санзу смотрит на Курой, на лице которой нет ни капли беспокойства, и его выводит из себя уровень нерационального бесстрашия, которое он видит в ее карамельных глазах, в этих самых, блять, глазах, которыми она смиренно провожает каждое его хаотичное движение. Весь он — сгусток нервов, и это так нечестно, что тревога сдавливает лишь его глотку. Чувствуя себя уязвленным, он говорит, пропитывая желчью, угрозой и укором каждое сказанное слово:  — Ты нихуя не понимаешь, в какой дерьмовой ситуации оказалась, да? Еще пара минут — и здесь будет Майки. И это уебищно херовая новость для тебя! Ты даже представить не можешь, в каком он состоянии после вашего тупого налета на башню. Думаешь, ему будет дело до какой-то полицейской шавки? Очнись! Из-за вас Какуче оказался в больнице! А ты будешь лежать здесь с дыркой от пули, которую я сам вынужден буду всадить в твою больную упертую голову! Я говорил тебе! Я же, блять, предупреждал! «Бонтен» далеко не шутки! Как мне вбить в твою башку настолько очевидную вещь?  Резкие фразы не кажутся обидными, когда Ханами осознает их истинную причину. А она ясна как божий день: волнение Харучие чувствуется за версту. Парень определенно не привык испытывать ни страха, ни беспомощности, и, когда непривычные эмоции захлестывают его с головой, он выражает их хорошо знакомым ему способом — с помощью агрессии. Она видит его, мечущегося зверя, который не может найти себе места, и ей так хочется успокоить бьющееся сердце, что, она уверена, сейчас заходится с диким ритмом в его груди. Но как помочь ему, когда даже пальцем пошевелить трудно? Да уж, замотали ее недурно. Одну руку бы освободить — уже было бы неплохо. Она без опаски требует: — Развяжи меня.  — Да? А еще что тебе надо?! — несдержанно гаркают в ответ. — Поцелуй.  Видеть ступор Харучие — это, оказывается, удивительно занимательное времяпрепровождение. Как жаль, что у Курой с каждой секундой все меньше шансов наблюдать его вновь. Как и жить в принципе.   — Я не пойму: ты че, под кайфом? — спрашивает парень, теряя весь запал злобы. Он растерянно смотрит на девушку, которая делает попытку высвободиться. И еще одну — обе, естественно, неудачные. Ее потуги выглядят забавно, даже почти смешно. — Ханами?.. — Да? — роняет вслух искренне увлеченная особа. Она бросает на парня короткий взгляд, видит, как он стоит и задумчиво смотрит сквозь нее, утопив рот и в целом нижнюю часть лица в плотно прижатой к себе ладони. Отвлекаясь от чудного зрелища, пленница делает еще несколько попыток выбраться — все тщетно. Вновь смотрит на Санзу. Тот, заметно притихший, стоит в той же позе, но уже с закрытыми глазами. Выглядит подозрительно. Да что на него нашло? Вдруг он, покачнувшись, достает телефон из брюк, пишет что-то быстро, затем без слов подходит к связанной девушке и, орудуя неизвестно откуда взявшимся ножом, распарывает часть веревок. Дышать становится легче, двигаться тоже. Руки начинают пульсировать, их жжет — кровь ощутимо бежит по ранее пережатым сосудам. Но все это кажется неважным, поскольку Харучие, склонившись, находится так близко к ней, что при желании она может пересчитать его ресницы. И эти голубые глаза, красивые, влекущие — только оказавшись рядом с ними и наслаждаясь их вниманием, Ханами в полной мере осознает, как сильно ей не хватало этих упоительных видов. Море ласкает ее спокойными волнами, но откуда в этих водах взялась беспроглядная и беспросветная печаль, оставляющая после себя привкус соли? Почему он смотрит на нее так, что сжимается сердце? Разве он не понимает, что ее разрывает от этого взгляда?  — Харучие, — обращается она ласково, резанув его собственным именем. Он жмурится и подает голову вперед к сидящей на стуле, бодая ее лоб своим лбом.  — Дура ты, Ханами, — выдает на выдохе прямо в губы. После целует и тоже в губы: рвано, без глубины, почти что по-мальчишески — с такой детской непосредственностью и чистотой, что впору удивиться, как такое все еще живет в нем после всего, что он повидал и испытал за свою короткую, но насыщенную жизнь. Недолгое, но напористое касание содержит в себе простые команды: почувствуй, запомни, а еще почему-то прости. Девушка ощущает горечь и хочет спросить, в чем дело, но отвлекается на наспех брошенную фразу: — Лучше так, чем в голову, — и не успевает даже осознать сказанное. Только чувствует, как сильная рука стискивает ее затылок и толкает вперед, буквально вжимая в подставленное плечо.  Совсем близко звучит оглушительный грохот — он переходит в звенящий крик, эхом отскакивающий от стен. Курой не сразу понимает, что кричит она. Она вообще не понимает ничего. Картина перед глазами мажется — кажется, по щекам льются крупные слезы. Боль. Больно. Болит. Болит все, но особенно правая нога, да — там эпицентр боли, которая волной отдает во все части тела. У нее ведь такое маленькое тело, как оно может болеть настолько сильно? Разве возможно вообще так остро чувствовать боль? И есть ли хоть что-то кроме этой боли? Весь ее мир сейчас — одна сплошная боль. Она больше не чувствует опоры знакомого плеча, только болезненные прострелы в ноге и из нее. Хочет позвать на помощь, но не может — голоса нет, он сорван от крика. У нее осталось лишь хриплое дыхание, сквозь которое она слышит чьи-то слова. Разобрать, кто и что говорит, не получается, хотя она пытается, правда пытается. Ее развязывают, аккуратно берут в одни руки, бережно передают в другие, куда-то несут. Холодный ветер играется с ладонями, безвольно свисающими вниз. Пальцы колет сильно-сильно, вдруг становится резко светло, а потом все проходит. И с мыслью, что, похоже, она скоро встретится с отцом, Ханами Курой ныряет в подступившую со всех сторон темноту.