Часть 20

Воздух кругом пропитан терпким запахом антисептика. Хочется чихнуть, но в результате получается только сладко зевнуть и наконец открыть глаза, внезапно обнаружив себя в больничной койке. Минималистичный дизайн палаты выглядит знакомым — центральная больница в Минато ничуть не изменилась с момента последней выписки. Все те же светло-желтые стены, столик у койки и в углу стул… На котором теперь ютится спящий Санзу. Курой пытливо смотрит на парня и хмурится с досады: попытки вспомнить, как она и он оказались здесь, заканчиваются неудачей. Они планировали заехать к доктору, да, и уже были в машине, а после… А что было после? И было ли вообще это «после»? Мысли не хотят задерживаться в голове — та ощущается невероятно легкой, почти невесомой и приятно-пустой. Такая бывает после долгого и глубокого сна, благотворно влияющего на восстановление усталого организма. Приподнявшись на кровати, девушка довольно потягивается, ощущая бодрость каждой клеточкой наполненного силой тела, и вновь переводит взгляд на Харучие. Безмятежный вид спящего парня заставляет улыбнуться и притихнуть в каждом своем движении. Она крадется к нему, едва прихрамывая — ранее замеченная трость специально оставлена у койки, чтобы не выдать стуком о пол ее обладательницу. Та, в общем-то, не знает, что конкретно желает сделать: хочется просто подойти и хорошенько рассмотреть вблизи редкую картину беззащитно-расслабленного Санзу. Сам он сидит на крохотном стуле с ребристой спинкой сильно ссутулившись, а его руки, сложенные крест-накрест, покоятся неразрывным замком на груди. Глаза спящего плотно закрыты, голова свешена вниз. Его плечи то поднимаются, то опускаются, выдавая циклы размеренного и глубокого дыхания.  Уверенная в своей удаче и навыках бесшумного передвижения, Курой пододвигается почти вплотную к парню, рассматривая видимые шрамы у едва приоткрытого рта, но уже спустя пару мгновений ощутимо вздрагивает, когда слышит вполне бодрое: — Как ты? Голубые глаза впиваются в чертыхающуюся тушку, которая, отскочив назад заряженным попрыгунчиком, все никак не может унять торопливое биение едва не выпрыгнувшего от испуга сердца. Сцена минутного буйства бормочущей проклятия девушки выглядит уморительно — Санзу сначала просто ухмыляется, а потом и вовсе принимается тихо смеяться. — И давно ты проснулся? — спрашивают его с обидой ребенка, у которого из рук вытащили обещанную конфету. Ледяной пол лижет холодом босые ступни — Курой поджимает пальцы, стараясь уменьшить площадь соприкосновения ног с неприятной поверхностью. — Я и не спал, — пожимает плечами партнер. Он распрямляется, но со стула не встает, лишь расцепляет руки и вытягивает их по сторонам, предлагая усесться на него сверху. Сохранность мебели с хлипкой спинкой его вовсе не тревожит. И Курой, похоже, тоже: она охотно занимает вакантное место, встречая хитрой улыбкой задорную волну вспыхнувшей синевы морей. — Хотел проверить, что ты сделаешь. Довольная усмешка поселяется на губах Санзу. Шрамы натягиваются еще сильнее, когда он ведет горячие ладони вниз по спине девушки, не заботя себя рамками приличия. Проворные пальцы забираются под легкую больничную сорочку, блудливо очерчивая лакомую наготу тела. Нетерпеливо поелозив на коленях, Ханами скользит ближе к чужому торсу, шеей ловя шумный мужской выдох. Мышцы живота под ее кистью становятся каменными. И не только они. Довольная чужой реакцией, девушка лукаво молвит: — И что же я должна сделать? — К примеру, извиниться.  — Извиниться? — недоуменно переспрашивают в ответ. Сбитая с толку неожиданной претензией, Курой невольно отстраняется. Впрочем, руки партнера не позволяют ей отодвинуться далеко — девушку насильно усаживают обратно, еще и придерживая со спины, чтобы наездница не смела менять пикантную позу. — Ты вчера хорошенько помотала мне нервы, отключившись по дороге в больницу. Я отчего-то решил, что ты умираешь и едва не двинул врачу, когда он принялся доказывать обратное, — тянет парень с надсадным смешком. — Кажется, он еще долго будет от меня шарахаться. — Ты что, ударил его?!  — Нет, — мотает головой Санзу, — но за моральный ущерб все-таки придется занести презент. Не делай так больше. — Не то чтобы это произошло по моему желанию… — хмурится девушка, а после виновато тянет: — Прости, что заставила тебя волноваться, — и легко целует его в щеку. В ответ звучит настойчивое:  — Мало. Я требую извинений получше, — тогда Ханами вновь тянется вперед и оставляет до обиды быстрый поцелуй на кромке губ. Чертовка дразнит — Харучие с недовольным рыком сам тянется вперед. Одни губы ошпаривает тепло других, и как здесь разобрать, кто именно виновник сладких ощущений, когда нега окутывает сразу двоих вкусителей любви? Скользящие по телу руки заявляют свое право на субъект желания, и хочется еще, но… Дверь, скрипнув, открывается, мешая проявлению накаленных чувств. Тихо пискнув, Ханами едва не валится на бок, но стискивающие ее крепкие руки не дают этому случиться. В палату входит медсестра. Она, впрочем, мнется на пороге, не сразу поняв, где искать шальную пациентку. А когда находит, виновато ойкает и спиной толкается назад, на ходу сшибая идущего следом врача. Помещение наполняется сбивчивыми извинениями и оправданиями, которые Санзу, закатив глаза, останавливает тривиальной командой: — Вон! — он очевидно намерен продолжить начатое, но не проходит и минуты, как у него в кармане пиликает мобильник. Стоит парню мельком взглянуть на имя абонента, как он сам опускает Ханами на пол и спешно покидает палату, перед этим кинув ей: — Я позову врача. Поболтай пока с ним. Звонит Агито, один из приближенных, которому поручено следить за квартирой Курой. Тот рассказывает, что рано утром в дом пытался пробраться какой-то подозрительный тип. Его накрыли быстро, оружия при нем не нашли. Он представился жильцом и был один, при этом свое имя не назвал, а теперь и вовсе говорить отказывается. Выяснив координаты пленника, Санзу неспешно идет обратно к палате, на ходу размышляя, стоит ли сейчас сообщать девушке о неизвестном посетителе ее обители. Теперь Ханами выглядит бодрой, но она и вчера выглядела так, а затем всю ночь пролежала в отключке, скошенная «острой фазой нервного истощения» — кажется, именно так назвал причину ее обморока тот врач.  — О, простите, господин! Этот врач. Тучный мужчина в очках, только что покинувший палату, опасливо поглядывает на устрашающего парня, который ранее успел оставить о себе не самое приятное впечатление. Впрочем, чего еще ожидать от бандюгана из действующей преступной группировки, решает доктор и сильно удивляется, когда этот самый «бандюган» вполне миролюбиво начинает расспрашивать его о состоянии пациентки. Хорошо, что с девушкой, лицо которой частично обклеено заживляющими пластырями, сейчас все относительно в порядке, иначе велик шанс, что пришлось бы вновь столкнуться с угрозами ее буйного защитника.  Слова врача ободряют и заставляют поверить в то, что Ханами восстановилась достаточно, чтобы не задерживаться в медицинском клоповнике надолго. Ее готовность покинуть больницу лишь подтверждает подобные догадки. Одетая во вчерашнее голубое платье, она выглядит заметно более отдохнувшей, но пятна крови на одежде все же настораживают, не позволяя стереть из памяти случившиеся накануне события. Санзу задерживает взгляд на мутных кляксах и все же мешкает пару мгновений, прежде чем обрушить на нее неожиданную новость о посетителе квартиры. Мысль о том, что брать ее с собой на склад для встречи с пленником все же не стоило, обреченно пролетает пулей, когда он уже на месте слышит рядом с собой изумленно-испуганное: — Хоши?! О боже! Что они с тобой сделали?! — Ты его знаешь? — выдает замглавы «Бонтена», наблюдая за тем, как Ханами кидается к связанному на стуле типу, тут же принимаясь дергать за веревки, неразрывными путами оплетающие его тело. Своим людям он командует покинуть склад. — Это мой брат! — Так тебя заказал… брат? — задумчиво хмыкают в ответ. — Нет, конечно же нет! Да как ты вообще мог подумать о таком? — шумно возмущается сбитая с толку персона. Предположение кажется абсурдным настолько, что Курой на мгновение принимает его за шутку и даже бросает гневливый взгляд на все еще стоящего у входа Харучие, видимо решившего разрядить обстановку в самый не подходящий для юмора момент. Но тот лишь пожимает плечами, будто не сказал ничего сверхъестественного. И тогда она понимает: не шутка. В голове всплывают воспоминания о встрече с Такеоми на кладбище и о других моментах, в которые парень выражал открытую неприязнь по отношению к собственной родне. Ханами устало закатывает глаза и начинает объяснять ему как несмышленому ребенку: — Нет, Харучие, мой брат не стал бы причинять мне вред. Он тут ни при чем, и его нужно немедленно развязать. Ты слышишь? Иди сюда и помоги же мне снять с него эти дурацкие веревки, — она вновь обращает внимание на пленника, мычание которого под ухом становится ощутимо более громким. Чтобы разобраться с клейкой лентой, закрывающей его рот, приходится долго повозиться. Та отходит от лица неохотно и обнажает у щеки значительный синяк с местами зажившим порезом. — О боже, они что, тебя били? — Никто его не трогал, — не отрываясь от распутывания рук узника, обнадеживает Санзу. — Да как же? А это тогда что? — рваный жест ладонью указывает на внушительное ранение брата. Других следов побоев на нем вроде бы нет, но не исключено, что синяков просто не видно из-за одежды. — Ми, он прав, — разрезает напряженную тишину такой хорошо знакомый и любимый голос. Как же давно она не слышала его вживую! — Это я сам случайно напоролся дома, когда с лестницей… Неважно. Лучше скажи, почему ты вся покоцанная и что это за трость? А пятна на платье? Это ведь не кровь? Или?.. — Хоши, я все объясню, — заверяет девушка, одолеваемая потоком сыпящихся на нее вопросов. Родные зеленые глаза смотрят на нее со щемящим душу беспокойством, взбаламучивая приросшее ко дну чувство собственной виновности — она виновата перед братом за сокрытие множества нелицеприятных фактов о себе и своей нынешней жизни.  — Сомневаюсь, — жестко обрубает партнер, заставляя на него обернуться. Сложившаяся ситуация ему совершенно точно не нравится: новая персона добавляет новые проблемы к числу множества существующих нерешенных дел. Санзу очевидно не горит желанием посвящать в контекст лицо, напрямую не связанное с «Бонтеном». Его можно понять, но врать брату? Неужели придется лгать Хоши даже теперь, когда он уже оказался нечаянно втянут в происходящее? Не лучше ли сказать правду? Вероятно, терзание противоречивых размышлений так явно отображается на лице страдалицы, что парень, с легкостью считав их, на всякий случай предупреждает: — Не будь дурой. Втянешь его — пожалеешь. Ханами достаточно хорошо разбирается в переменчивом настроении хмурого человека перед собой, чтобы с уверенностью заявить об отсутствии какого-либо намека на угрозу в его голосе. В глубине души она прекрасно понимает, что Харучие прав. Если сейчас она в порыве малодушного откровения выдаст брату всю правду о себе, то подвергнет его опасности и после наверняка будет жалеть о содеянном. Чем меньше он знает, тем лучше. Безопасность семьи превыше всего.  А вот сам Хоши, вероятно, думает иначе. Шрамированный тип не внушает ни капли доверия, и его фамильярное обращение с Ханами лишь подливает масла в огонь. Переполненный недовольством, он грозно восклицает: — Эй, не смей говорить так с моей сестрой! Бровь адресата дергается вверх: с явно читаемым пренебрежением Санзу оглядывает еще не до конца развязанного узника, будто не верит, верно ли он услышал отскочившие в него слова. Спустя пару секунд удивленных переглядываний тянет с вызывающей насмешкой в голосе:  — Пацан, ты очевидно не в том положении, чтобы выдвигать какие-то там условия. Помалкивай, пока не спросят. Ответ заставляет Хоши поерзать на стуле от недовольства: — Ми, да кто вообще этот тип?! — возмущается он. — Что он делает тут с тобой? Это его рук дело? — мотает он головой в сторону испачканного платья. Чертова одежда! Нужно было заменить ее, прежде чем показываться так брату.  — Нет, он… — мнется раздосадованная особа, не зная, как лучше представить заместителя главы «Бонтена», чтобы не вызвать еще больше вопросов от бушующего представителя семейства Курой. Последующая ремарка лишь подливает масла в огонь. — Можешь звать меня «господин Санзу». Это все, что ты должен знать.  — Харучие, перестань, — звучит после тяжкого вздоха. — Он мой брат. — Сочувствую. — Он не враг и не сдаст ни тебя, ни меня, — упрямо продолжает девушка, а в ответ на скептическое хмыкание лишь возводит глаза к потолку. — «Сдаст»? — откликается Хоши, вдруг замирая. Он начинает говорить медленно, будто сам пытается разобраться в сути своих слов: — Ми, ты говорила, что я могу приехать в любое время, вот я и думал сделать сюрприз. Я с поезда сразу к тебе домой, а там все разворошено. Потом появились какие-то люди, схватили меня, приволокли сюда и… Я ничего не понимаю. Разве ты не работаешь в участке? Но те люди и он тоже, — опасливо косится на Санзу парень, — мало похожи на полицейских. Скорее на тех, кого они хотят поймать. — Ха, а он догадливый, — доносится до Курой насмешливый голос. Она шикает на партнера, призывая его усмирить пыл ехидного злорадства ощутимым толчком в плечо.  — Хоши, я бы хотела рассказать тебе все, но не могу. Поверь, это ради твоего же блага. Вышла чудовищная ошибка. Тебе не стоило сейчас приезжать в Токио, уж точно не ко мне домой. Ты здесь на пару дней, так? Наверное, лучше снять номер в отеле. В башне ведь есть свободные места? — конечный вопрос обращен уже к Санзу. Тот мотает головой: — Лучше ему там не светиться.  — Я могу пожить у знакомых. Это не проблема, — тут же находит выход Хоши, осматривая сестру с ног до головы глазами, полными удивления. — Меня больше ты беспокоишь. Ми, ты вообще себя видела? Во что ты влипла? — О-о, она та еще любительница влипать в неприятности! — Все в порядке, — заявляет Ханами и сталкивается со скептическими взглядами сразу двух наблюдателей. — Ладно-ладно! Возможно, не все, но мы работаем над этим. Хоши, этот человек, — кивает она на «господина Санзу», — помогает мне. Ему можно доверять. Так вышло, да. Так вышло… — повторяет она, следя за тем, как брат пару секунд трет освобожденные запястья, а следом, полностью освобожденный, стремительно встает со стула и сгребает ее в медвежьи объятия.  Хоши Курой — высокий темноволосый юноша с крепко развитым телом. Оно и немудрено: дохляку при каждодневной работе на огороде было бы непросто. Черты лица у них с сестрой общие, определенно есть сходство носа и губ. Только глаза у деревенщины гораздо более светлые и цветом уходящие в зелень. Санзу хмуро следит за каждым движением нового представителя семейства Курой, сиюминутно оценивая степень вреда и пользы от его присутствия в городе и связи с Ханами. Закончив обниматься с сестрой, парень направляет фокус внимания на вторую персону перед собой и неожиданно для собравшихся уверенно протягивает руку вперед. — Понятия не имею, что здесь происходит, но друг моей сестры — и мой друг тоже. Хотя, признаюсь честно, я все еще тебе не доверяю. — Взаимно, — звучит в ответ за секунду до крепкого рукопожатия. Несмотря на положительную тенденцию к изменению гнетущей атмосферы, первый конфуз встречи еще долго ощущается как нависшая тяжестью туча, которая вот-вот разразится потоком ливня и затопит каждого члена собравшейся мини-компании. Парни проявляют по отношению друг к другу непонятную для Курой подозрительность: конечно, глупо было ожидать, что они станут закадычными друзьями с первой секунды знакомства — особенно учитывая обстоятельства, в которые произошло само знакомство, — но все-таки чрезмерная мнительность двух самых близких людей кажется нелогичной. В душе дисгармоничной нотой затягивается терпимая, но далеко не приятная досада. Сведи их в другой ситуации, исход был бы иной? Они бы могли общаться как… ну пусть не друзья, ладно, — но не как люди, готовые искать в каждом безобидном взгляде или жесте чужака подтверждение личных подозрений? Вопрос остается открытым, в отличие от двух других. Первый касается состояния вещей парня, рюкзак и сумку которого забрали при похищении; второй — его планов на дальнейшее пребывание в Токио. Санзу заверяет, что личные вещи отдадут после проверки, а пока эта самая проверка идет, он в добровольно-принудительном порядке переводит внезапную встречу родственников в ближайшую забегаловку, предпочитая молчать весь путь до нее. В заведении он бессовестно игнорирует любые попытки втянуть его в семейный разговор и большую часть времени просто сидит и пьет кофе, хмуро поглядывая в соседнее окошко. Лишь раз он отлучается от столика и выходит на улицу покурить, а когда возвращается, то несет в руках рюкзак и сумку Хоши. Брату в итоге заказывают такси до одному ему известного адреса. Ханами долго смотрит вслед уезжающему авто, прежде чем, окликнутая парнем, наконец садится в знакомый ниссан. — Могу приставить к нему слежку, — как бы невзначай начинает водитель, перещелкивая радиоканалы в поисках свежих новостных сводок. Девушка хмурится: — Харучие, я же говорила. Моему брату можно доверять. — Да я не о том. Тебя же заботит его безопасность, — уверенно произносит Санзу, прежде чем хмыкнуть и выдать со смешком: — Чего вылупилась? У тебя на лице все написано.  — Если он узнает, может все неправильно понять. Тогда отвертеться от вопросов точно не получится. Он и так еле сдерживался, пока я убеждала его закрыть глаза на случившееся.  — А он и не узнает. На меня работают далеко не любители, Ханами. Уж с бытовой маскировкой мои ребята справятся.  Курой переводит взгляд в окно и принимается безмолвно наблюдать, как мимо проносятся поблескивающие стекла зданий — они стремительно приближаются к городскому бизнес-центру. «Акане Тауэр» уже маячит на горизонте зажженными огнями на парковке. Когда парень глушит машину, она тихо произносит: — Я хочу быть уверена, что с моим братом в Токио ничего не случится, — и вместо ответа сталкивается с многозначительным кивком. В башню Ханами заходит одна. Ее спутник, туманно обозначив причину скорого отъезда, почти сразу стартует в обратный путь к выходу с подземной парковки. В свободное время девушка наконец приводит себя в порядок и, отчаявшись избавиться от кровавых отметин на платье, в конце концов отправляет его в мусорное ведро. Разнеженное тело после долгого горячего душа требует принять горизонтальное положение — от пары часов сна ничего не случится, думает девушка, а в итоге засыпает на добрую половину суток. Она крайне неохотно просыпается от звонка входящего вызова. На телефоне мигает имя старшего Хайтани, который весьма бодро для раннего утра сообщает ей о планах на день. Судя по всему, угрозу Санзу касательно тотального запрета на общение с девушкой он успешно игнорирует и в итоге сам приезжает за ней в башню. Большую часть дня Ханами помогает разбираться с подготовкой к вечернему приему в «Парадайзе», выполняя поручения то Рана, то Риндо. Последний сообщает, что сегодня в клубе соберется вся верхушка «Бонтена», включая Майки, поэтому его детище должно блистать снаружи и внутри.  Тематический вечер обязывает сотрудников носить маски и цветастые фраки — карнавальная эстетика в духе итальянского фестиваля раскрашивает красными оттенками привычные черно-фиолетовые декорации «Парадайза». Визажист танцовщиц, уже знакомых Ханами, колдует и над девушкой тоже, умело скрывая косметикой заживающие ранки на лице. Во время эстетической экзекуции Ханами навещает пока еще не собранный Ран. Он мурлыкает что-то на ухо мастерице, после чего та, смущенно хихикнув, принимается увлеченно заплетать Курой волосы. На коленях у обездвиженной особы он оставляет небольшой сверток с огромным красным бантом и маскарадной маской, наполовину закрывающей лицо. Как оказывается позже, в свертке — красное струящееся платье-сорочка. Шелк облегает тело точно по фигуре, заставляя его обладательницу неуютно повертеться на месте: ткань настолько тонкая, что вовсе не ощущается на коже, создавая иллюзию отсутствия одежды как таковой. Нацепляя маску на глаза, Ханами решает ни за что не снимать ее, раз уж она вынуждена показаться перед гостями в настолько откровенном наряде.  Посетителей в «Парадайзе» сегодня действительно много, но приглушенный свет вокруг мешает видеть их силуэты, а маски — лица. От театральной сцены исходят мелодии дикого джаза с помесью танцевальных электронных вставок, под которые весьма гармонично отплясывают полуголые танцовщицы. Стоя на лестнице, Ханами заворожено наблюдает за одной из них, которая показывает чудеса эквилибристики прямо в воздухе. Гимнастка кувыркается в огромном прозрачном чане, подвешенном почти что над зрителями. Перевернутый вверх тормашками купол наполнен игристой жидкостью — редкие капли летят вниз и, судя по восторженным выкрикам стоящих под ним людей, оказываются частями недурственного шампанского. — Выглядишь восхитительно, — доносится знакомый голос позади. — Красный цвет тебе определенно к лицу. — А тебе фиолетовый, — парирует девушка, окончательно оборачиваясь к старшему Хайтани. Тот чинно кивает ей и, довольный, проводит рукой по лацкану идеально сидящего пиджака. — Вы с Риндо постарались на славу. Надеюсь, Майки останется довольным шоу. Усмехнувшись, Ран признается: — Майки нет дела до шоу, — он подходит ближе к девушке и кладет руки на перила лестницы, вглядываясь в снующих людей внизу. — Иногда мне кажется, что ему уже ни до чего нет дела. Хотя, стоит признать, порой он все еще может удивить всех. Вот как сейчас. — Он что-то сделал? — уточняет Ханами и тут же ловит на себе долгий изучающий взгляд с хитрецой прищуренных глаз.  — Напротив. Не сделал, — довольная улыбка на лице парня ширится сильнее. — Он решил не принимать Кисаки в верхушку. И вердикт вынес на глазах у свидетелей. Даже жаль наших зарубежных друзей — они оказались вовлечены во внутренние разборки «Бонтена». У меня вот от всех этих криков голова разболелась, — сетует парень, элегантно прикладывая ладонь к виску, а затем смеется: — Пожалуй, это может исправить только бокальчик-другой. — Расстроенным тебя не назовешь. Так ты против Кисаки в верхушке?  — Я за решение главы, — звучит уклончивый ответ. — Кисаки видит «Бонтен» иначе, чем Майки. С ним в верхушке «Бонтен» ждут радикальные изменения, которые усложнят жизнь как мне, так и всем им, — кивает парень на людей внизу. — Кстати, как себя ведут наши сегодняшние обитатели рая? — Как типичные бандиты и наркоторговцы? — не таит глумливой улыбки девушка, позабавленная собственной догадкой. — Какого же низкого ты мнения о столь важных персонах! На них, между прочим, страна держится, — журит ее спутник. — Старикан Симидзу, например, уже битый час лакает вино в одну глотку — и ведь не давится ничуть. Вот это дух в человеке! — Симидзу?.. Ты про Акиру Симидзу? Ран кивает: — Вон он, в углу засел, зараза. Отсюда его плохо видно. Но человека рядом с ним ты уж точно должна узнать. Озадаченная новыми фактами Ханами принимается усиленно всматриваться в сторону, указанную парнем. Она теряет дар речи, когда невзрачный мужской силуэт перед ней складывается в знакомый облик главы Токийского департамента полиции. С ним общаются другие известные ей лица, часть из которых связана с участком, другая часть — с правительством. Сначала ей кажется, что она просто перепила и люди вокруг ненастоящие. Мысль, что она пока еще не успела взять в рот ни капли, стыдливо покидает черепную коробку, так и не осев в ней. Переполненный размышлениями чан головы, кажется, вот-вот треснет, выпуская наружу несмелые предположения и жуткие переплетения, цепочки которых куются в режиме реального времени. Глава департамента и премьер-министр Японии как ни в чем не бывало распивают недешевый алкоголь в «Парадайзе», наслаждаясь местным зрелищем и отнюдь не производя впечатление случайно залетных птиц. Они хорошо знакомы с раем и с другими его обитателями — она узнает Коконоя, который, появившись словно из неоткуда, идет в их сторону и присоединяется к разговору после обмена крепкими рукопожатиями. Полиция, госсектор и «Бонтен».  О боже… — Теперь ты видишь? — шепчет за плечом приблизившийся Ран. Раскаленный мозг приписывает его голосу иную интонацию — более слащавую, елейную. От услышанного вязнет слюна во рту, а кожу рук и спины покрывают мерзкие мурашки.   Картина вдруг резко меняется, и головы людей внизу окрашиваются в красный цвет. Раз — щелчок — все возвращается обратно, два — снова рябит в глазах. Мерцающий свет ламп мешает сосредоточиться и отогнать наваждение. Сквозь шум живого оркестра и разговоры отчетливо слышится чей-то навязчивый смех. Чей-то?  Ты ведь прекрасно знаешь чей. Говорит елейный голос. «Твои глаза полны печали, девочка». Говорит елейный голос. Полиция, госсектор и «Бонтен». Вся система заражена. Нет, не просто заражена, она уже давно прогнила. Что делать? Что же делать? Нужно сообщить Наото, нужно рассказать всем, пока не стало поздно. Нужно предупредить... О чем? Что больше ничего не сделать? Что все, за что они боролись столько лет, — это всего лишь дурацкий фантик, красочная обертка, пустые слова? Что никакой «Бонтен» не падет, пока система не рухнет вместе с ним? Пока вся Япония не… Вся Япония. О боже… Да что она может сделать против такого? Кто вообще способен что-то сделать тут? «Я могу тебе помочь».  Говорит елейный голос и смеется.  Хриплый смех въедается под кожу и зудит в костяшках. Курой сжимает кулаки до побеления пальцев, но не чувствует силы в ладонях. Только что-то жидкое течет сквозь них — кровь капает с кистей на пол, стекает по запястьям, предплечьям, струится по телу шелком — красная-красная кровь. Убрать, убрать… Уб-... Нужно срочно смыть с себя кровь.  Отпихнув от себя Рана, девушка спешно направляется в туалет. Впечатывается в какого-то незнакомого парня на полпути, случайно мажет его кровью, шарахается в сторону и вскрикивает — другой человек перед ней тоже весь оказывается в крови. Она роняет трость, но не возвращается за ней, а продолжает по стеночке ползти вперед. Коридоры в «Парадайзе» длинные, она замечала это и раньше, теперь же они кажутся вовсе нескончаемыми. Один большой длинный красный путь — туннель в аду. Он когда-нибудь закончится? Это когда-нибудь закончится? — Дыши. В красном аду мелькает оплот спасения. Бывают ли в пекле настолько прекрасные голубые моря? — Ханами, дыши. Ну же, — трясут ее за плечи крепкие руки. — Вдох-выдох. — Я не могу!  Санзу цыкает и, резво подхватив паникующую девушку, направляется с ней в первую попавшуюся вип-комнату. Душ, душ, здесь точно должен быть душ — Хайтани ведь всегда кичились удобством своего гадюшника. Рану повезет, если душ здесь действительно будет, иначе он уебет его за непростительную в нынешней ситуации ложь. Девушка в его руках трепыхается раненой птицей и издает не то кряхтение, не то болезненное гарканье с таким жутким кашлем, что он сперва решает обвинить во всем внезапный приступ астмы. Потом он решает, что дело в таблетках. Кто-то здесь запросто мог подсыпать ей экстази в алкоголь. Тогда ему на ум приходит один знакомый способ снять наваждение. Не самый лучший, но выбирать не приходится. Он окатывает Курой холодной водой — благо душ в комнате все-таки есть — и ждет прояснения рассудка. — Да что с тобой? Ханами! Смотри на меня. Нет, ты смотришь не на меня, — настойчиво повторяет парень, насильно поворачивая вертлявую голову в свою сторону. — Здесь никого нет, очнись! — Он…  — Я. Только я, слышишь? Горячая голова заторможенным болванчиком раскачивается из стороны в сторону, а после выдает надломленным голосом:  — Харучие, он здесь. Следом раздается визг, будто девушку наживую режут ножом. Санзу вздрагивает и на автомате закрывает ее рот ладонью, ощущая, как пальцы разом мокнут от струящейся сверху воды, смешанной с солью неутихающих слез. Очевидное волнение в его глазах отпечатывается прилипчивым оттиском паники на ее лице — утешитель из него просто отвратительный. Да он, блять, вообще никогда и никого не утешал, так чего ожидать сейчас? Лишь сестра на нем когда-то плакалась из-за тупых оценок в школе да один зассыха из бывшей банды Майки пускал ему слюни в рубашку, воя от боли в сломанной руке, пока он тащил пострадавшего до травмпункта. Но все это — другое, как и жалостливый скулеж предателей, который воспринимается уже скорее как угадываемый шум привычной обстановки. Чаще всего каратель «Бонтена» игнорирует окружающие его слезливые мольбы, поскольку те все равно не изменят принятого решения главы. Теперь он, напротив, прислушивается к каждому сиплому звуку, пытаясь разобрать, о чем толкует девушка. Ему повезло пересечься с ней в «Парадайзе» раньше, чем она бы откинулась в одном из здешних углов и в таком откровенном облачении привлекла внимание не самых благопристойных гостей клуба. Намокшее платье лепит грудь и холодит живот, стекает ниже призрачным флером, трепыхаясь неповоротливой красной рыбкой в потоках воды в ногах. Он и сам уже чувствует, как промок лиловый пиджак и брюки от местами падающих на них капель. Хватит: достаточно воды.  Повернув вентиль свободной рукой, парень присматривается к притихшей Курой, вцепившейся в его вторую руку, которая все еще покоится на ее лице. Она дышит мерно, всем телом то вырастая вверх, то опускаясь вниз, и взгляд ее карамельных глаз кажется менее хаотичным, чем несколько минут назад. Он наконец медленно отрывает ладонь ото рта, опасаясь услышать новый запал истошного визга, но девушка молчит. Лишь слышно, как ее зубы тихонько бьются друг о друга, повинуясь легкой дрожи тела — ей, очевидно, холодно сейчас. — Ладно. Это уже лучше, чем крик, — бормочет себе под нос Санзу. Они оба сидят на холодном кафеле ванной комнаты, и когда он делает попытку привстать, чтобы наконец вытащить ее из импровизированного королевства льда, она издает невзрачный хрип и тянется всем телом вперед. Замерев на месте, он ловит ее в свои объятия, смыкая руки в замок за спиной, а после начинает на автомате легонько раскачиваться, шепча на ухо: — Тшш, я здесь. Я рядом, тшш. Когда спустя пару мгновений вся она, обмякнув, безвольно повисает на его руках, он избавляется от намокшего платья и нагую несет к кровати, принимаясь заворачивать дрожащую девушку в кокон из толстого белого одеяла. В итоге наружу выглядывает только макушка, покоящаяся на его груди. Вся она лежит на нем, свернувшаяся в клубок большой сонной кошкой, — греется, оттаивает, теплеет. Он машинально гладит ее по мокрым волосам, играясь с косами замысловатой прически, а сам в этот момент думает, как бы не разрушить идиллию душевного восстановления неуместными, но столь нужными им обоим расспросами.  — Это началось несколько месяцев назад, — опережает ответ так и не заданный вслух вопрос. — Я не вижу его лица, только слышу его голос и смех.  — «Его»? — напрягается Санзу, задетый уколом слабо различимой ревности. Сам факт того, что мысли девушки занимает другой, хоть и в таком невинно-извращенном контексте, отпечатывается неприятным осадком внутри. — Орочи Манабу. Иногда мне кажется, что он стоит у меня за спиной. Я знаю, что его там нет, знаю, но… — сбивается Курой и начинает нерасторопно ворочаться, никак не находя себе места. Сильные руки стискивают ее и прижимают к себе, стремясь утихомирить вытекающую наружу тревогу тела. — Это непросто объяснить. Когда он появляется, я будто выпадаю из реальности, начинаю видеть то, что не должна. Вижу кровь, себя в крови и всех вокруг тоже. Мои руки — они… Т-ты что делаешь? — изумляется девушка, сбитая с толку попытками Санзу вытащить из теплого плена одеяла ее кисти. Он принимается крутить их ладонями вверх и вниз, чересчур внимательно рассматривает каждый палец. — Руки как руки… — в конце концов заключает дотошный ревизор. — Да я же не о том, Харучие. — Чистые, — упорствует тот и настойчиво целует в изгиб запястья. — Никакой крови на них нет. И даже не думай убеждать меня в обратном — я отбитый, но не слепой, — выдает он с усмешкой, невольно вызывая улыбку. После этого прерывается и некоторое время молчит, продолжая перебирать ледяные пальцы девушки. Когда он вновь решает заговорить, его голос звучит уже куда более серьезно: — Орочи Манабу мертв, Ханами. Я видел его труп собственными глазами. Ты боишься мертвеца. Напрасно. Зло творят живые. — Я боюсь не его, — качает головой Курой, привставая на локтях, чтобы лучше видеть лицо Санзу. — Я… Что если я стану такой же, как он? Бровь парня летит вверх, демонстрируя пик скептического удивления: — Чокнутым психом, решившим вершить самосуд в формате каннибальных практик затерянных аборигенов? Ха, это похлеще вопросов в духе «Будешь ли ты любить меня, если я стану червем?» — Что? — принимает Курой эстафету изумления, наблюдая за тем, как Санзу закатывает глаза. Он словно сам не рад, что ляпнул очевидную странность секундами ранее. — Ну, я купил в киоске какой-то тупой журнал про отношения с рейтингом лучших вопросов на свидании или что-то в этом роде. Дочитал до червя и решил, что этой гребаной макулатуре место исключительно в сортире. — А, — только и произносит Курой, переваривая сказанное. — И какой ответ? Звучит тяжелый вздох, а следом: — Давай решать проблемы по мере их поступления. Не помню, чтобы ты увлекалась каннибализмом или культами островитян. — Я про червя. Пауза ожидания, заполненная тишиной, длится недолго. Уже спустя пару мгновений комната наполняется несдержанными запалами обоюдного смеха. — Ты действительно хочешь обсудить сейчас эту хрень? — уточняет позабавленный парень. Провожает взглядом отрицательное покачивание темноволосой макушкой и спрашивает вновь: — А что ты хочешь? Давай, любое желание — я его исполню прямо сейчас.  — Любое? — Абсолютно любое, — лукаво ухмыляется Санзу и как бы невзначай ведет от запястья Курой ниже по руке, сталкиваясь с чередой мурашек, покрывших ее кожу. — Отвези меня домой, — вдруг говорит девушка. — Я хочу вновь почувствовать себя в безопасности, в родных стенах. Я знаю, что ты начнешь говорить, что туда сейчас лучше не соваться; начнешь отговаривать, но… Уверенный голос неожиданно прерывает ее одним лишь: — Поехали, — и Курой не успевает даже пискнуть: завернутую в одеяло тушку без промедления подхватывают на руки, после чего Санзу идет к выходу, мешкая лишь в дверях. Парень замирает перед зеркалом в полный рост, в котором отражается он сам — в парадном костюме темно-лилового оттенка — и она. Белое покрывало на ней служит импровизированной заменой мокрому платью, оставленному в душевой кабине. Постельное белье выглядит как нарядное одеяние, часть которого фатой спадает с волос на плечи девушки. Санзу стоит и смотрит, словно завороженный. Бытовой и нелепый кадр жизни, случайно получившийся и вовремя замеченный фотографом, ощущается как нечто значимое настолько, что хочется прокашляться от распирающего чувства в груди. Находясь под впечатлением, он молчит весь путь — благо единственный заснувший пассажир не против наступления тотальной тишины в салоне ниссана.  На парковке у знакомой малоэтажки замглавы «Бонтена», запоздало опомнившись, берет телефон и проверяет сообщение от Какуче, в котором тот сообщает, что они с Майки успешно добрались до базы. Сообщение получено больше часа назад, но прочитано лишь сейчас. Санзу пытается вспомнить, когда такое было с ним в прошлом, чтобы данные о Майки случайно или намеренно оказались не в приоритете, и думает действительно долго, но так и не находит хотя бы один подходящий пример.  На лестнице девушка окончательно просыпается. По дому она уже хромает сама, лавируя между раскиданными вещами и прочищая путь к кровати, пока Санзу копошится в ванной комнате. Свет в спальне она не зажигает, предпочитая узнавать силуэты вещей по окантовкам теней, подаренных необычайно ярким серпом луны. Забравшись на кровать и возвышаясь на ней, как на троне, она смотрит в заснеженные виды за окном, нагая купаясь в лунном свете и не чувствуя никакого стеснения — даже среди всех разбросанных на полу вещей ощущаются остатки уюта и спокойствия родного дома, питающего в ней силу.  Сколько лет она жила в этой квартире? Сколько лет она еще будет здесь жить? И будет ли? Озадаченная поселившимся в голове вопросом, Курой не сразу замечает наблюдателя, который опирается о косяк двери и провожает взглядом каждое ее едва различимое движение в темени комнаты. Она делает шутливый пируэт, вскидывая в сторону руку, и больше чувствует, чем видит, как растет довольная ухмылка на его лице. Тогда она вновь делает взмах кистью, но теперь тянется к партнеру, приглашая его вступить в импровизированный танец теней. Оттолкнувшись от двери, он охотно идет к ней. Капли с его мокрых волос, не до конца высушенных полотенцем, срываются вниз, оставляя влажные полосы на голом торсе и теряясь в полотне брюк. Он останавливается у изножья кровати, позволяя ей смотреть на него сверху вниз, и сам наслаждается зрелищем. Когда Курой подходит еще ближе и касается его лица, все внутри горит от желания дотронуться до нее в ответ, но Санзу лишь наклоняет голову в сторону ласкающей его ладони и заставляет себя смиренно ждать продолжения. Он вкушает каждое невесомое прикосновение, чудом превозмогая острую необходимость ощутить желанное тело в своих руках. Освещенная контурным светом луны Ханами чудится ему эфемерной нимфой: коснись ее — и принесешь ей смерть. Он стоит перед ней и ждет, желая, но не смея просить большего. Скулящий пес на пороге дома. Пустите, дающий хозяин. Я могу быть хорошим сторожем. Я могу быть… — Харучие, иди сюда, — говорит девушка с тревогой, заметив его случайный полушаг назад, в сторону двери. Какая глупая.  Боится воскрешения мертвецов и то, что он ее покинет.  Но ведь ни тому ни другому не бывать.  Санзу улыбается и охотно тянется вперед, ведомый ледяными руками, обхватившими его пылающую голову. Курой склоняется к нему в поцелуе, а после роняет прямо в губы первый стон, когда ощущает, как горячие ладони накрывают ее грудь. Он играется и дразнит, пока наконец не спускается ниже, причиняя не боль, но удовольствие.  Если это не любовь, если не любовь, думает Курой, то что значат два нагих тела, которые в полутьме прячут друг друга от луны, свет которой полосами испещряет бледную кожу? Укрыть, уберечь — не тронь, свет; не тронь, тьма — она не отдаст его вам. Покроет губами, ладонями ничем не стесненные участки, оденет в броню собственных прикосновений, принимая доспехи чужих. Каждое касание — это метка, звено, цепь; оно твердит «мое» и бременем любви стягивает кожу. Когда высохнут поцелуи, когда остынет жар отметин от рук, то оковы, прилипшие намертво к телу, все еще будут висеть и на ней, и на нем — оба покорно взваливают на себя тяжелую ношу, не смея противостоять дарителю, силе любви, что в эту ночь принимает в одной комнате разные обличия: для него — ее, для нее — его.  Ханами смотрит на Харучие и не верит, что бывает на свете более важное дело, чем целовать кожу, которая от твоих поцелуев покрывается мурашками; чем послушно внимать историю, которую пишут на твоем теле чужие пальцы. Они говорят друг с другом в унисон, но без слов: раздаются лишь вздохи и стоны, изредка всхлипы и бредовый шепот, который не несет в себе иного смысла, кроме выражения искреннего восторга и мольб о продлении наслаждения, о продлении муки. Если это не любовь, то что тогда еще способно дать силу двоим пробудившимся в тот миг, когда все вокруг погружено в сон, бесстрашно и жадно вдыхать черноту воздуха, которая сродни той мгле, что в начале начал не мог снести Бог? Если нет здесь любви, думает Курой, то она сама станет любовью и покажет, что значит любить.  Харучие смотрит на Ханами и видит, как через ее глаза с ним говорит великая сила; та самая сила, что в этом и прочих мирах одна единственная сильнее смерти. Он покоряется могуществу чувства высшего порядка и, завалившись спиной на кровать, позволяет возвышаться над собой его медиуму: девушка ведет — это приводит Санзу в трепет. Она, наездница, хаотично выгибается на нем, и он как фанатичный идолопоклонник внемлет обрядовому танцу своей богини любви. Когда ее стоны звучат громче, а тело начинает лихорадочно биться мелкой дрожью, он поднимается к ней и, стискивая в объятиях, подводит мистерию к концу. Руки не разжимает даже после, впитывая в себя тепло ее разгоряченной физической оболочки и отдавая взамен свою часть. Попроси она больше — вручит все. Он весь ее, если она посмеет взять. Стоит ли сказать, чтобы посмела? Поглаживая пальцами позвонки и чувствуя, как девушка опирается на него ребрами, подрагивая, он думает, что вручает свое существо ничтожно хрупкому созданию, которое в раз окажется переломленным одним сильным замахом — не придется даже особо стараться, и хочет смеяться от мысли о чужой слабости — такие вещи всегда забавляли его, но не смеется, обреченно понимая: теперь это его проблема. Он умеет разрушать и быть разрушенным, куда хуже ему дается мастерство защиты, но ради столь уязвимого творения, которое самозабвенно дарит ему любовь, он будет учиться новой роли хранителя любви. Оберегать и защищать, осознавая: ее радость — твоя радость, ее боль — твоя боль. Как много он уже взвалил на нее и как много взвалит теперь, когда исчезло любое сомнение, что без нее тоже можно — боже, он никогда ничего не просил, возможно, лишь в детстве и быстро бросил, когда понял, что никто не слышит; — но, боже, если все же ты есть, дай силы ей выдержать, выстоять, вынести мрак, в которой он погружает ее, обрекая на свою любовь. Парень расцепляет объятия, ощущая, как она силится вытянуть ногу, после ложится и аккуратно укладывает ее рядом. С закрытыми глазами ловит легкие прикосновения к носу, к губам и дальше. Когда ее пальцы задерживаются у шрамов, он говорит: — Самолетик. У обломанных крыльев до жути острые концы, ими довольно легко порезаться. Или порезать. Сестра сломала любимую игрушку Майки, но сказала, что виноват я. Его тогда переклинило впервые. Я сначала не понял, что случилось, да и потом не понял. И до сих пор, если честно, слабо пониманию. Просто знаю, что иногда Майки бывает таким, и это не изменить. А порезы долго не заживали, гноились. Есть, пить было больно, но брат жлобился дать денег на таблетки. Думал, притворяюсь, а может, вообще не думал — тогда этот мудак предпочитал игнорировать и меня, и сестру. Сенджу начала меня избегать. А я тогда все пытался понять, почему кому-то в этом мире все: прощение, любовь, сила, деньги; а кому-то — ничего, и чем я заслужил быть последним. Я же тогда совсем еще мелкий был, ничего ведь не сделал. Тогда за что? И спрашивал, и думал, и не находил ответа. И решил: нахуй все эти размышления, и без них тошно, а с ними так вообще пиздец. Свалил из дома. Ну и началось: бей, пока бьется; гуляй, пока гуляется. Майки к тому времени сколотил первую банду, примкнул к ним — там половина знакомых как-никак. Сначала все равно особняком был, а потом прибился к Мучо, и с ним было неплохо, пока не оказалось, что он ебаный предатель. И вот тогда перемкнуло уже меня, — со смешком выдает парень. Ханами не смеется. Лежит рядом и слушает откровения куда более интимные, чем то, что может дать простая нагота тела. Приподнимаясь на предплечьях, тянется заглянуть в чужое лицо, встречает вопрошающий взгляд наблюдателя, прикасается лбом ко лбу, после целует сначала одну часть шрама, затем другую. Взбирается повыше, утыкаясь затылком в изголовье кровати, и, приобняв голову Харучие, жмет к себе, начиная гладить по волосам. Он укладывается, пряча нос в ее ключице, и думает, что все, в общем-то, случилось не зря, если в конечном итоге привело его к такому.