Часть 19

— И почему все обернулось так? — откровенно хнычет Ханами, поправляя лямку платья, то и дело норовящую упасть с плеча. — Воспринимай это как хороший повод развеяться, крошка. Проведешь чудесное время в прекрасной компании, — воркует рядом Ран, поглядывая на водителя. — Это с тобой-то? — голосит тот, даже не стараясь прикрыть тонну вложенного в слова недовольства. Санзу определенно не в духе, а еще он слишком часто отвлекается от дороги, поглядывая на пассажиров сзади, что заставляет Риндо, расположившегося сбоку от него, настороженно всматриваться в поток машин впереди. Он в сотый раз заключает, что для безопасности всех собравшихся за руль сегодня нужно было сесть ему. — А есть еще претенденты? — откровенно забавляется старший Хайтани, на что Курой отточенным за последние пару-тройку часов движением запрокидывает голову вверх и закатывает глаза, натыкаясь ими на стандартную обшивку ниссана. — Давай же, удиви меня. У тебя это сегодня так хорошо получается. Я до сих пор под впечатлением от того, что ты вызвался быть нашим шофером.  — Еще одно слово — пешком пойдешь, — рычат ему в ответ. — Курой, слышала? — пихает девушку в бок Ран. — И вот его ты просила о помощи? Удивительный выбор. Право, не знаю, что и думать. — Всегда знал, что думать — не твой конек, — вновь доносится спереди. — Говорит мне тот, кто решил, что это я подстроил кавардак в доме собственной подчиненной. Мда-а, — тянет парень, осуждающе покачивая головой, — такую ничтожную дедукцию я не ожидал даже от тебя. Неужели замглавы теряет хватку? — Давай проверим мою хватку на твоей шее.  — У-у, фетиши пошли. Крошка, ты там записываешь?  Ханами вперивает искрящий мольбой взор в насмехающегося соседа сбоку, искренне желая, чтобы он наконец-то соизволил заткнуться. За одно лишь утро она услышала столько пререканий ненавидящих друг друга парней, что ее голова, кажется, натурально распухла. Или такой тянущей болью отдают туго заплетенные волосы — на этот раз удалось убедить главного блюстителя моды убрать распущенные пряди в аккуратную прическу, заколотую на затылке в китайском стиле. Тот самый блюститель моды поправляет пуговицы на рукаве своего идеально отутюженного костюма и шаловливо подмигивает ей, раскатывая на лице привычную улыбку повесы. Спереди раздается злобное: — Ты у меня, блять, договоришься… А следом на весь салон разносится предупредительный окрик младшего Хайтани, приводящий каждого в тонус: — Машина!  Ниссан, вертляво крутанувшись, объезжает препятствие на пути. Санзу матерится сквозь зубы под осуждающее ворчание Риндо. Довольный Ран, вероятно, тоже хочет присоединиться к обсуждению навыков их сегодняшнего водителя, но девушка, заметив его очередную попытку поиграть на раскаленных нервах Харучие, не дает ему выплюнуть новую партию подколов, сама начиная разговор: — Значит, если что-то пойдет не так, мы просто дадим сигнал и… И что? Вы вломитесь в ресторан с пушками? А если там будут люди? Они могут пострадать! — Удивительная способность думать обо всех, кроме себя самой, — усмехается Ран, скосив пронзительный взгляд на девушку. — Если все действительно зайдет так далеко, то прежде всего тебе стоит думать о том, как бы не пострадать самой. Впрочем, можешь сильно не переживать: Ясуда не тот, кто открывает огонь в людном месте. К тому же с тобой буду я. А против меня он не станет идти в открытую, даже если кавардак в твоем доме — дело рук его ребят.  — А если… — начинает Ханами, но договорить ей не дают. Ран ловко цепляет ее подбородок пальцами и поворачивает к себе. — Если что-то пойдет не так, будь рядом со мной, крошка. Уж я-то смогу тебя защитить.  Машина останавливает ход так резко, что неожидавших подставу пассажиров ощутимо дергает вперед. Один водитель кажется совсем не удивленным случившемуся — в упор смотря в зеркало заднего вида, он лишь выплевывает короткое: — Приехали, — таким тоном, что даже Ран не решается как-либо съязвить в ответ. — Ну вот мы наконец-то остались одни, тянет спутник, как только они выходят из автомобиля. — Расслабься, крошка, ты слишком напряжена. Играй так, будто ничего не произошло. — Ничего не произошло?! — возмущается Ханами. — Вчера в мой дом ворвались какие-то психи, разворошили все от и до, я провела ночь как на иголках, а теперь должна просто сидеть и улыбаться перед главным подозреваемым, словно ничего не произошло?!  Состроив лицо усиленно думающего человека, Ран даже останавливается у входа в ресторан, где у них вдвоем намечена встреча с господином Ясудой. Пауза затягивается, приобретая комичные черты, и Курой все это время всматривается в по-театральному озадаченное лицо парня, ожидая, что он скажет что-то действительно важное, но слышит лишь обыденно-глумливое: — Да. Фыркнув и круто развернувшись на пятках, девушка скрывается за дверью заведения, со всей резвостью которая ей доступна в голубом приталенном платье и с тростью в руках. На пороге она мешкает, думая пройти вглубь, но ее хватают за плечо и заворачивают в сторону пустынного коридора с одиночными дверьми для персонала. Опасливо поглядывая на сопровождающего, она в конце концов приходит к мысли, что он уж точно должен знать, куда идти. Доверие выходит ей боком: беспардонно вламываясь в небольшую каморку, обставленную моющими средствами, Ран тянет ее за собой, тут же закрывая за ними дверь. Первую секунду занимает осознание, что вообще произошло; вторую — Курой переживает натуральный ступор, ощущая, как на ее бедро ложится горячая рука Хайтани и начинает комкать подол платья. Она дергается в сторону, задевает спиной какую-то полку, но пространство, очевидно не созданное для нахождения в нем двух взрослых людей, настолько узкое, что даже это не помогает освободиться от хватки парня. Стараясь унять наглые приключения чужой ладони, она одновременно пытается пихнуть неприятеля в грудь и ошарашенно верещит: — Хайтани, отцепись от меня! Ран! — Тшш, не кричи. Курой, кто бы мог подумать, что ты станешь распускать руки, — смеется он. — Ты первый начал! — все еще пытается отодвинуть его от себя девушка. Но тот стоит будто приросший к месту и, наклонив голову, лишь принимается громко нашептывать ей на ухо: — Дай мне минутку, и я сделаю так, что мы оба останемся довольны. Сейчас только пристрою своего дружка.  — Какого черта?! — вспыхивает Ханами. Чудом изловчившись в тесном помещении, она вскидывает трость вверх, устремляя ее ручку в горло улыбающегося спутника. Тусклый свет преображает его вездесущую гримасу в пугающий оскал. Кадык дергается, приводя в слабое колебание чернеющую татуировку — Курой наблюдает за медленным движением налитым яростью взглядом и лишь сильнее надавливает на горло своей «жертвы». Рану даже приходится коснуться ее предплечья, чтобы остановить импровизированную удавку, на что он слышит очередное: — Не трогай меня!  — Курой, твой гневный запал очарователен. Я был бы не против наблюдать его вновь и вновь, но конкретно сейчас мне нужно сделать так, чтобы этот компактный револьвер, — трясет парень неведомо откуда взявшимся в руке оружием, — оказался надежно спрятан. И я знаю чудесный способ сделать это. Дай-ка мне свою ножку. Лапать не буду, обещаю. Переваривая сказанное предельно накалившейся головой, девушка выдает пораженное: — Иди к черту, — следом добавляет, нехотя опуская вниз спасительную трость: — Ты можешь быть более последовательным? — У нас не так много времени для прелюдий, — довольно тянет парень, наслаждаясь проблесками заметного румянца, полыхающего на обычно бледном лице подчиненной. — Боже, Ран!  — Вау, как легко стать богом в твоих глазах, крошка. Мы  взяли отличный темп, но давай-ка немного ускоримся, — откровенно посмеивается ее душевный истязатель. — Вот подвязка: закрепи револьвер на бедре. Пройдем осмотр — под платье тебе лезть не станут, — и я его заберу. Видишь? Я все продумал. — Дай сюда свою подвязку, продуман, — бухтит нахохлившаяся Курой, в уме окидывая баловника многотомными проклятьями, — и отвернись. — Лишние действия только усложнят нам жизнь, крошка. В таком тесном пространстве… — Ты сам его выбрал! — …одно неловкое движение — и моя выдержка треснет по швам.  Сгустки смущающего молчания опускаются на плечи Курой и начинают ощутимо давить на нее под стать окружающим со всех сторон предметам для уборки. Напряженно зыркнув на притихшего парня, который как ни в чем не бывало тянет на лице слащавую улыбочку, она продолжает копаться с завязками внизу, просто во сто крат внимательнее контролируя каждое свое движение. А когда слышит не в меру участливое: — Подержать подол платья? — со всей силой запальчивого естества обрушивает каблук здоровой ноги на ботинок этого долговязого арлекина. Попадает точно в цель — Ран ощутимо дергается, бьется затылком о высокую полку, и у него не сразу получается заглушить болезненный полувыкрик-полустон. Удивительно проворно для их положения он поднимает руку к голове, сразу же начиная потирать ушибленное место.  — Готово, — заключает Ханами, плохо скрывая свое ликование от удавшейся выходки. Впрочем, неумный запал одномоментно гаснет, как только она пересекается с пристальным взглядом визави. Тот смотрит на нее липко, изучающе, с нечитаемым выражением лица, от которого веет холодом разлитой внутри досады. А еще он не улыбается; впервые за долгое время совсем не улыбается, когда внезапно спрашивает: — Так почему Санзу? Как так вышло, что после всего случившегося ты решила просить о помощи именно его?  Курой сглатывает через силу, ощущая неприятный ком в груди.  «После всего случившегося»?  Он ведь просто говорит о ситуации с домом, так? Или о том сомнительном допросе и простреленной ноге? Это он имеет в виду? — Санзу ведь занимается безопасностью в «Бонтене». Логично, что я обратилась к нему, когда увидела, во что превратился мой дом. Я… — Эту легенду я уже слышал утром. Ложь, сказанная хоть сотню раз, все еще остается ложью, — цедит парень сквозь плотно сомкнутые зубы. Курой задерживает взгляд на них, на задворках сознания подмечая, как много жути может навести отсутствие привычной улыбки на лице старшего Хайтани. — А я терпеть не могу ложь, Курой. Ханами воротит голову и тянется к замку двери, намереваясь прекратить затянувшийся балагур радикальным способом. Руку перехватывают. Стараясь изловчиться и все-таки выполнить задуманное, она едва не валит с полки, закрепленной на уровне глаз, какую-то внушительную упаковку средства для очистки посуды. Та не падает лишь благодаря вовремя отреагировавшему Рану — он останавливает опасно расшатанную конструкцию, но ладонь не убирает, для удобства упираясь ею в стену позади девушки. Нависнув над ней, продолжает смотреть в ожидании.  Да что, черт возьми, он хочет услышать? Что именно он знает? «После всего случившегося». Не может быть, чтобы он знал про ангар и все, что случилось в нем. Это исключено. Хайтани Ран при всех своих связях и возможностях никак не мог узнать ее секрет. Его ведь там не было — только она и Харучие. И больше никого. Ее самая сокровенная тайна, ее вина, ее страшная правда изувечена, сожжена и погребена, и даже она сама не знает, где спрятана могила. Она убила человека. И никто, кроме Харучие, не в курсе случившегося. Следовательно, никто не посмеет ее обвинить. А нет свидетелей — нет и убийцы.  Вот такая простая логика. Она чиста.   Верно?.. Разум слышит заливистый хохот. Знакомый елейный голос отстегивает хорошо различимые смешки, каждый из которых звучит со звонким щелчком, возвещающим удар в голове или о голову. Кажется, она вздрагивает всем телом, подстраиваясь под размеренный ритм этих громких звуков, которые с каждой секундой лишь нарастают, грозясь превысить нормы всех существующих шкал. Виски раскалываются, барабанные перепонки сейчас лопнут — Курой тянет ладони к голове, локтями ненамеренно отталкивая от себя Хайтани, и зажимает уши, стремясь отгородиться от источника звука, но тот не становится тише: он будто бы находится глубже, дальше — там, куда она не может дотянуться пальцами, как бы сильно ни старалась. Чужие слова тоже пытаются перекрыть неумный смех, но Ханами не понимает их и даже не видит говорящего, хотя он стоит прямо перед ней и озабоченно вглядывается в перекошенное испугом лицо.  — Ран?.. — выдыхает она наконец в триумфе узнавания. А после со смесью успокоения, радости и досады признает: не тот, не знает. И не должен знать. Сглотнув вязкую слюну, от которой ощутимо тошнит, Курой предостерегает, стараясь звучать если не угрожающе, то хотя бы не слишком жалко после недавно пережитого приступа:  — Между мной и Санзу не происходит ничего такого, к чему был бы причастен ты. Поэтому не лезь не в свое дело, Хайтани, — она колеблется, сомневаясь, стоит ли продолжить, но в конце концов делает шаг вперед, невольно заставляя парня совершить противоположное движение. Встав к нему вплотную, обманчиво мягко выдает: — Я тебя прошу, — а следом уточняет с мстительным коварством бесспорного триумфатора:  — А вот он просить не станет. Спустя секунду раздается уже вполне реальный смех — очевидно не та реакция, которую ожидала увидеть Курой, но всяко лучше продолжения мнимого допроса. Ран искренне веселится, поглядывая на кусачий взгляд карамельных глаз, которые пронзают его колючим укором исподлобья. — Потрясающий запал! Сохрани его до начала встречи, — говорит он, одновременно тянет кисть к лицу девушки и проводит большим пальцем по краю губ, частично смазывая помаду. На попытки возмутиться шикает, а затем проводит испачканным пальцем по своей щеке, оставляя на коже красноватый след.  — Ты что делаешь? — удивляется Ханами, которую начинают подталкивать к двери. — То, что должны увидеть другие, если заметят двух гостей, выходящих вместе из подсобки. К тому же тебе самой будет лучше, если Ясуда решит, что я делю с тобой постель. Или ты горишь желанием принимать похотливые ухаживания 52-летнего наркобарона? — поглядывая на оторопелое покачивание головой, вновь начинает смеяться. — Здравое решение. Не думаю, что один наш хороший знакомый смог бы вынести противоположный вариант. У него нервишки и без того шалят периодически. — Не пробовал меньше задирать его? Тогда и подружились бы, — пожимает плечами Ханами. Пока в коридоре никого нет, она поправляет платье, проверяя, не выдает ли в ней ничего спрятанного под одеждой оружия.  Хайтани на мгновение кривит лицо от проскользнувшей мысли о дружбе, но быстро берет себя в руки: — О чем ты? У нас с этим угашенным и так идеальный тандем. Он мне даже бок когда-то штопал, — внезапно признается парень, заставляя Ханами замереть и неверяще вскинуть голову на говорящего. Тот по-своему трактует наблюдаемый ступор и, подмигнув, шутливо выдает: — Крошка, ты только не ревнуй.  Она берется за подставленный локоть, следуя за парнем в сторону виднеющейся охраны: — Как… как это произошло? — Это не то, о чем я бы хотел распространяться, тем более в ресторане. Да и вспоминать о подобных ситуациях не особо приятно, знаешь ли. — Да уж, могу себе представить, — улыбается Ханами, украдкой поглаживая шрам на левом боку. Когда Курой неожиданно для всех начинает пищать в рамке металлодетектора, Хайтани первым выходит из затруднительного положения, придумывая удивительно дельную отмазку про недавнюю операцию на колене и внедренный суставной имплант, используя заумные медицинские термины, часть из которых, вполне возможно, он сочиняет прямо на ходу. При этом говорит парень так складно, что верить в мифическую операцию начинает даже сама Ханами — ей остается только вовремя поддакивать перед зрителями, местами сетовать о длительном периоде восстановления и отчетливее хромать, полагаясь на помощь своей подруги — трости. Наличие молчаливой пособницы говорит само за себя. Вооруженные охранники отстают от них, хоть и не быстро. Курой продолжает коситься в их сторону до того момента, как оказывается в отдельном комнате с богато накрытым столом. Здесь она даже успевает расслабиться, когда уже знакомый ей господин Ясуда жестом выпроваживает своих подчиненных к выходу, переводя встречу в формат аудиенции, а молодой официант подносит «подарок от заведения даме» — знакомая сангрия игриво плещется в бокале, зазывая не откладывать ее надолго.  Курой не имеет ни малейшего понятия, что она забыла на встрече двух акул подпольного бизнеса, хотя с вынужденной улыбкой принимает от пригласившего ее лица неуместно длинные комплименты и о присутствии на встрече в целом, и о выбранном наряде в частности. Лишь на пару мгновений маска доброжелательности спадает с нее, высвобождая смесь смятения, тревоги и искреннего раздражения — когда сидящий вблизи Ран кладет ей руку на бедро и начинает нескромно шарить в поиске выреза на платье и закрепленного с помощью подвязки револьвера. Он хаотично нащупывает нужную вещь и забирает ее, не переставая замысловато разглагольствовать о клиентуре «Парадайза». Курой в этот момент мечтает о том, чтобы говорливый парень прикусил себе язык. Но никаких трудностей с языком тот не испытывает, в отличие от нее самой.  Сначала во рту что-то сильно горчит. Ханами пытается избавиться от отвратительного чувства с помощью кусочка томленого цыпленка, но аппетитное блюдо не помогает унять буйство рецепторов. Сангрия тоже не делает ситуацию легче. Еще хуже становится, когда язык начинает неметь, а саму ее ощутимо подташнивать. Извинившись, она спешно выходит из-за стола и не так скоро, как хотелось бы, находит уборную — планировка этого заведения может сравниться по своей сложности с клубом братьев. Она успевает дойти до раковины, когда ей становится совсем дурно: в глазах все мажется настолько, что она едва ли может сфокусироваться на своем отражении в зеркале. На лбу испарина. Дышать становится тяжело, будто горло сжимает непроходящий спазм. Когда кто-то входит в туалет, это кажется настоящим спасением: — Простите, вы не могли бы, — выходит совсем хрипло, — позвать врача.  Курой поворачивает голову в сторону вошедшего. Силуэт виден нечетко, но он точно принадлежит мужчине. Вернее, парню. Мысль о том, что парень забыл в женском туалете, не приходит, поскольку все нутро зациклено лишь на одном: нужно позвать на помощь. Похоже, она отравилась и без медиков ей сейчас не обойтись. — Простите, вы… — делает вторую попытку Ханами. Ноги перестают держать — она едва не валится вниз, вовремя ухватившись за раковину. Впрочем, встать все равно не получается: приходится осесть на колени. Выпавшая из рук трость с глухим стуком катится по полу к стоящему у порога человеку. Незнакомец не двигается. И вот тут в засланной туманном голове начинает проясняться устрашающая мысль: этот человек ей не поможет. Кажется, ей вообще не стоило пересекаться с ним. Алерт-сигнал сбоящей системы сохранения взвизгивает до запредельных высот, когда до Курой доносится сказанное не то в рацию, не то в телефон: — Да, я ее нашел. Заводи тачку, скоро буду.  Нужно закричать. Кричи же, давай! Нужно дать сигнал. Но сил издать вопль нет, их еле-еле хватает, чтобы просто продолжить дышать. Тело совсем подводит: сидеть больше не получается — сломанной куклой Ханами летит на пол, стукаясь лбом, но при этом даже не чувствуя боли. Она продолжает держать глаза открытыми, будто это может хоть как-то помочь и, собрав все силы, что в ней есть, одним судорожным движением тянется рукой к подвязке, не сразу вспоминая, что револьвера в ней больше нет. Когда ее взваливают на плечо, будто балласт, Ханами с каким-то чересчур обыденным огорчением решает, что в таком состоянии, даже будь у нее оружие, оно бы вряд ли дало преимущество. Гоняя в голове эту мысль, она видит реальность и сон и не понимает, где теперь между ними проходит граница. Кажется, подобное ощущение для нее не в новинку. Интересно, когда такое было и где? Длительное отсутствие девушки привлекает внимание наркобарона. Он мотает головой в сторону пустеющего места и бросает нелепую ремарку про долгие прихорашивания прелестных натур. Ран изящно кивает головой, а сам давит надсадный смешок, понимая, как бы удивился этот облизывающийся на свежатину старый хрыч, если бы узнал, как ничтожно мало заботят вопросы «прихорашивания» конкретно эту «прелестную натуру». Хорошо известный ему факт только подогревает неприятное смятение, вызванное стремительным уходом спутницы. Сколько времени прошло с тех пор? И где ее теперь носит? Погруженный в размышления, Ран не сразу реагирует на вопрос подошедшей официантки. Миленькая, не то что тот… — Повторить ваш заказ, господин? — снова спрашивает сотрудница, рдея под цепким взглядом привлекательного клиента. — А где тот паренек, что приносил напитки в начале? — интересуется Хайтани, игнорируя вопрос официантки. — Простите, о ком вы? — Официант. Черненький такой, — с сомнением в голосе тянет парень, поглядывая на Ясуду, который начинает активно поддакивать, подтверждая, что тоже видел этого типа. Молоденькая девчонка тушуется и долго бормочет что-то нескладное. Из сбивчивых объяснений можно вычленить, что столик закреплен за ней и какой-то Миурой. Дальше Ран уже не слушает. Он встает и резво тянется к бокалу с сангрией, стоящей вблизи места Курой. Подносит напиток к носу, замирая на несколько секунд и всматриваясь в лицо тут же подскочившего наркобарона. Следом ставит бокал на место, на миг роняет с лица улыбку, но вновь натягивает ее, услышав озадаченное: — Что случилось? — Хороший вопрос, — медленно произносит парень, вытягивая наружу револьвер. — Как раз думал его озвучить. Поговорим начистоту: что вам нужно от Ханами Курой? Громкий звук телефонной трели пронзает салон припаркованного вблизи ресторана авто. Вздрогнув, Риндо тянется к мобильнику и отвечает на звонок брата. Санзу с настороженностью во взгляде следит за тем, как ему говорят нечто очевидно плохое — на обычно флегматичном лице поселяются напряжение и хмурость. Не дожидаясь окончания разговора, он вырывает трубку и вступает сам: — Что? Ран на секунду медлит, не ожидая перемену голосов, а следом объясняет: — Ясуда ни при чем. Его люди помогут — оцепят ресторан. Мы ошибались. Я им не нужен, им нужна Курой. — Скажи, что она с тобой, — раздраженно цедит парень, вперив взгляд в работающую на минимуме магнитолу. Голос в трубке молчит. Какого черта он молчит? Он что, там курит?! — Ран! — Технически, — туманно начинает парень, — она все еще в здании… — Блять, — злобно выплевывает Санзу и сдуру бросает трубку в Риндо. Тот, в последнюю секунду словив до сих пор принимающий звонок телефон, матерится в сторону уже покинувшего машину водителя. Впрочем, дослушав брата, он тоже отправляется следом за разъяренным парнем. Дела плохи: им срочно нужно найти Курой. Судя по полувменяемому состоянию девушки, она и сама была бы рада найтись. В голове мутно, картинки в открытых глазах плывут: реальность уносится в вихри воображения. Она видит пол, который колется надвое и оттуда струится лава. Она видит фантастическую картину так четко, что очень удивляется, когда, всего один раз моргнув, она перестает ее видеть, будто той вовсе не было перед глазами. Ее несут в одно место, потом в другое. Ей кажется, что ее везут на лошади, после лошади появляется дракон, после дракона — тигр. А их ноша лишь слабовольно качает головой в такт грузным шагам. В какой-то момент реальность все же выигрывает, тогда ее накрывает боль, и Ханами очень сильно хочет вернуть утраченное блаженство. Ее  сбрасывают к какой-то стене. Удар о поверхность проносится сквозь все тело — девушка, вскрикнув, начинает постанывать, повинуясь глубинному раскату боли. Кто-то орет ей, чтобы она немедленно заткнулась, но она не слушает. Тогда ее ударяют по щеке, и мир начинает проясняться еще сильнее. По крайней мере она начинает понимать, что, судя по окружению, ее притащили на какой-то склад. Выход совсем рядом, и даже не один: есть дверь на улицу и проход, откуда ее принесли — он ведет обратно в ресторан. Проход ближе, да и ее молодой похититель, переговаривающийся с кем-то по телефону, облюбовал место у выхода на улицу. Ханами делает слабую попытку встать, проверяя, выдержат ли ее конечности. Ответ положительный — отлично. Она слушает, как орет в трубку откровенно паникующий парень, жалуясь не то пособнику, не то нанимателю, что «какие-то ублюдки перегородили все выходы». Он много матерится и говорит о сорванных договоренностях; о том, что его убьют; о том, что он хочет «больше денег за это дерьмо». Ханами плевать, что именно он говорит. Она просто желает, чтобы он болтал и по этому нестихающему гундосому голосу можно было понять, что он все еще сосредоточен на разговоре, а не на ней, пытающейся незаметно сбежать. И ведь почти получается исполнить задуманное, как вдруг она слышит разъяренное: — Ах ты, сука! Стоять! На месте стоять, кому сказал!  Дернувшись что есть мочи к спасительному проходу, Ханами обращает внимание на шум со стороны двери и отчетливо различает знакомый голос, доносящийся с улицы. Это он, определенно он. Она кричит: — Харучие! — останавливаясь, лишь когда ладонь проворного похитителя зажимает ей рот. Он оттаскивает ее от прохода и сам встает вблизи него, перекрывая ближайший путь к вызволению. Рука парня дрожит, когда он подбирает выпавший мобильник и буквально орет в него: — Что делать?! Что мне делать?! Какой, блять, выход?! Они уже здесь! — и будто по сигналу как раз в этот момент распахивается дверь на улицу. Растерянный парень не смотрит туда, он смотрит лишь на Курой. Его рука с телефоном опускается вниз, в то время как вторая рука взлетает вверх. Сбитая с толку всей этой канителью, девушка только сейчас замечает в чужой ладони ствол. Когда он появился? А может, он всегда был у него? Парень шепчет ей с ненавистью: — Это все из-за тебя, сука. Одновременно с этим на периферии кричат: — Ханами!  Она уводит взгляд на звук. Кажется, в этот момент секунды замирают, иначе как можно объяснить тот факт, что она смотрит на происходящее словно в замедленной съемке. Видит, как Харучие наводит руку с пистолетом на стоящего вблизи нее парня, но делает это так неспешно, что становится понятно: не успеет. Точно не успеет. Ведь дуло убийцы уже смотрит ей в лоб.  Громкий хлопок звучит совсем близко. Кажется, он оглушает ее: в ушах звенит. Под этот звон парень перед ней заваливается на бок и как-то неловко падает прямо под ноги, сразу открывая обзор на подскочившего Харучие. Тот что-то сбивчиво тараторит, щупает ей голову и иногда поглядывает в сторону. Она тоже переводит взгляд туда — видит Риндо, застывшего в проходе: он опускает руку с пистолетом и с тревогой всматривается в ее лицо. Парень тоже спрашивает ее о чем-то, но по губам, то открывающимся, то закрывающимся, она читать не умеет, а все звуки в вакууме окружающего пространства сейчас состоят только из звона, который не сразу начинает уходить. Через пару секунд весь шум этого мира вновь обрушивается на нее. Громко, оглушительно громко. Она прикладывает ладонь к виску, потом ко лбу — чувствует под ней что-то теплое и липкое. Отнимает кисть — на ней чужая кровь. Слышит наконец обеспокоенный голос Риндо, доносящийся сбоку: — Эй, ты как? Санзу ранений не нашел, но все же. Порядок? В ответ получается только кивнуть. Снова доносится громкий хлопок, а после еще и еще. Санзу в лютом запале садистического бешенства изводит обойму в уже мертвого человека — того самого, что едва не лишил ее жизни. Вздрагивая от каждого нового выстрела, Ханами по стеночке ползет дальше от их источника. Так она доходит до улицы. Холодный воздух снаружи отрезвляет, а еще рождает дикое желание курить. Ей удается стрельнуть сигарету у охранника, который смотрит на нее так, будто она восстала из мертвых. Вероятно, выглядит она сейчас так же паршиво, как чувствует себя в душе. Нижняя губа немеет — кажется, именно туда бил тот тип, желая ее заткнуть. Когда она пытается прощупать все повреждения на лице, на улицу выходит успокоившийся Санзу.  — Я говорил, что идея отвратительная. Ну или не совсем успокоившийся. Ханами тяжело вздыхает, вспоминая долгую утреннюю дискуссию о дальнейших планах на день. Ран был за совместную встречу с господином Ясудой, Харучие — категорически против. Парень снимает с себя пиджак и накидывает ей на плечи, как бы между прочим заключая: — С Хайтани ты больше не работаешь. — Что?.. Ран так сказал? — уточняет она и, кажется, делает это зря. Гневное цунами находит выход, обрушиваясь на попавшегося по дороге несчастливца всей силой стихийного буйства: — Я так сказал! Всего на один миг, Ханами, на один короткий миг я решил, что потерял тебя! И это было отвратительное, противное, чертовски мерзкое чувство! — признается парень, следом несколько раз глубоко вдыхает и выдыхает, а потом уже продолжает более спокойно: — Никаких Хайтани больше. Мне плевать, что там скажет Ран. У него дерьмовые идеи, и планы тоже дерьмовые, и я знать не знаю, что он способен выкинуть в следующий момент. Я не контролирую ни одного его действия, ни одного решения. Так как я могу доверить ему тебя? Исключено. Я поговорю с Майки, и с Раном ты больше работать не будешь. Не хочу однажды потерять тебя из-за очередного плохо продуманного плана этого ушлепка. — Спокойнее, Харучие, — мягко произносит девушка. — Ты слишком остро…  — «Спокойнее»? Да я спокоен! Я, блять, само спокойствие! — орут ей в ответ. — С тобой тут успокоиться — на раз-два. А на три — в гроб клади! Правда непонятно, кого первее: тебя или меня. — Ну зачем ты так? Посмотри на меня, посмотри же, — упорствует Ханами. — Видишь? Я цела. Стою тут перед тобой живая. И стоит очевидным словам сорваться с губ, как ее грубо хватают за плечо и сгребают в объятия: — Живая, — повторяют в висок как мантру, — живая. Меня воротит от одной мысли, что может быть иначе. Капкан крепких рук сходится сильнее, и размыкать его Санзу вовсе не спешит. Ощущая теплоту чужого тела и ненавязчивый флер приятного мужского парфюма, Курой прижимается щекой к груди обнимающего и позволяет себе обмякнуть в его нежданной, но такой нужной сейчас ласке. В голову приходит запоздалое осознание, что несколько минут назад ей удалось чудом избежать гибели. Если бы не Риндо, вовремя оказавшийся рядом, то… Погодите-ка: Риндо ведь где-то здесь, совсем рядом. И не только он: у двери точно стояла охрана, да и Ран должен быть уже близко. При этом Харучие продолжает прижимать ее к себе так, будто нет никакой угрозы попасться на глаза ненужным свидетелям. Как такое возможно? Это что, сон? Она все еще бредит?  Беспокойные мысли начинают отягчать голову сильнее, когда со стороны входа на склад доносится копошение. Различив чьи-то шаги, Ханами вздрагивает и, будто очнувшись от дремы, разом порывается выскочить из объятий, боясь, что такая желанная для нее близость выдаст их двоих с головой. Порывается, но тщетно: увеличить дистанцию ей не позволяют — плечо стискивают сильнее, а одна рука Санзу перемещается на ее затылок всей распахнутой пятерней, будто пытаясь скрыть голову застывшей в непонимании девушки от чужого жгучего взгляда, который она уже спустя мгновение начинает ощущать каждой частью своей спины. До нее доносится щелчок зажигалки, кто-то неспешно затягивается, после чего она слышит флегматичный голос Риндо: — Со стороны кажется, что ты ее душишь. — Я бы лучше вас, Хайтани, придушил, — тут же находится колкий ответ.  Ханами не видит, как курящий закатывает глаза, но прекрасно различает в его словах тень отчетливой издевки: — Не за что, Санзу. Я так-то тебе деваху спас. — А твой брат мне ее едва не угробил, — сердито парирует тот. Его рука, обхватывающая плечи Курой, заметно напрягается, стискивая конечности едва ли не до боли, на что девушка никак не реагирует: она стоит ни жива ни мертва, вообще не понимая, что происходит. Разве он сам не говорил ей избегать ситуаций, когда их может увидеть вместе хоть кто-то из «Бонтена»? А сейчас он как ни в чем не бывало обнимает ее на глазах младшего Хайтани, даже не стараясь приуменьшить или вовсе скрыть их связь. Нет, она, должно быть, действительно просто спит. Но если это сон, если это просто сон… Ханами тянет опущенные руки вверх и цепляется ими за жилетку, стискивая ту в районе лопаток парня. Лоб сильнее утыкается в его грудь, словно хочет продырявить ту насквозь в районе сердца. Щеки жжет неправильным огнем смущения, поскольку она все еще чувствует на себе крайне заинтересованный взгляд со стороны — нечаянный зритель молчит, внимательно наблюдая за двумя людьми, стоящими как на подмостках, но без них. Возможно, он тоже невольно проникается важностью момента, позволяя создателям проживать его сполна. Ханами чувствует, что именно сейчас что-то внутри ломается, режется, падает, переживая в своем разрушении критические метаморфозы, —  силища и глубина процесса удивляет ее, а еще больше ее удивляет осознание: все это переживает не она. Девушка отнимает голову от бьющегося сердца, что говорит с ней так откровенно, и делает усилие, чтобы встретиться взглядом с его обладателем. Харучие смотрит на нее не испуганно — нет, но растерянно, будто и сам еще не понимает до конца, как реагировать на обновления снаружи и внутри. Они выходят на новую ступень отношений, и Риндо, продолжающий беззастенчиво глазеть на них, представляет собой наглядное тому доказательство.  Прятки кончились — баста; пройденный этап. Начался новый — лицом к лицу, с ладонями в ладонях и на виду у всех. И Курой, и Санзу — оба это понимают, считывая безмолвные согласия друг друга по глазам. — Там это… — в конце концов бормочет младший Хайтани, но его, видимо, не слышат, поэтому он нарочито громко кашляет в кулак. Длительные переглядки прерываются, две головы почти синхронно оборачиваются к нему. Чувствуя себя неуютно от того, что перетянул на себя все внимание, парень нехотя продолжает: — Ран нашел телефон, по которому этот хмырь болтал. Тебе бы тоже не помешало взглянуть, — предложение адресовано Санзу. Тот вновь переводит взгляд на Курой, наблюдая, как она мотает ему головой в сторону двери.  Следом парень отрывисто кивает уже сам и, достав из кармана брюк ключи, передает их Ханами:  — Посиди пока в машине. Вода и салфетки в бардачке, — он уже намеревается уйти, как вдруг останавливается, замечая отсутствие привычной вещи в зоне видимости: — А где твоя трость? Задумавшись на пару секунд, девушка честно признается: — Понятия не имею, — и уже спустя мгновение оказывается на руках партнера. Она успевает только нелепо охнуть, прежде чем ее без лишних слов доставляют до стоящего поодаль ниссана. Харучие помогает ей расположиться на заднем сиденье, а затем спешно возвращается к складу. Риндо все еще стоит у двери. Его глубоко задумчивый вид кричит о том, что он до сих пор упорно пытается переварить случившееся. Проходя мимо него, Санзу кивает в сторону машины и вполголоса произносит: — Присмотри за ней. Младший Хайтани хмыкает: прозвучавшая просьба больше напоминает приказ, но от замглавы другого и не дождешься, хотя… Новые факты говорят об обратном. Похоже, этот тип способен на гораздо более многогранные и неоднозначные чувства, чем он обычно демонстрирует в своем апофеозе прямолинейных крайностей. Как бы то ни было, расспрашивать эмоционально нестабильного психа о хромоножке в его нынешнем состоянии — обреченная на провал затея. Да, он вроде как теперь притих, и они даже вполне мирно обжимались, но, блять, этот психованный за пару минут до сюрреалистичной сцены превратил тело парнишки в ничто — даже ебаное решето и то выглядит лучше. Нет, никаких личных тем обсуждать с ним сейчас он точно не намерен, а вот с Курой… У нее отвертеться от его любопытства не выйдет. Он обязан получить ответы хотя бы на парочку вопросов, иначе снующие в башке мысли сгрызут его мозг до конца.  — Так вы че, типа реально вместе? — уточняет парень, беспардонно занимая место водителя. Сидеть так непривычно — Санзу крайне неохотно пускает других за руль своей тачки, но благодаря зеркалу заднего вида отсюда открывается прекрасный вид на замаравшуюся моську Курой: та вяло трет лицо салфетками, пытаясь очистить себя от крупной кляксы — кровавой отметины, что оставил парень за мгновение до того, как, подкошенный пулей, рухнул замертво вниз. Она закрывает глаза, а после медленно ведет головой вниз — кивает. Риндо провожает простой жест пытливым взглядом и, убедив себя, что тот ему все же не померещился, несдержанно выдает: — Бля-я, серьезно? Нет, ну Ран бубунил что-то подобное, но это звучало как бред сумасшедшего, который просто хорошенько приложился головой, — помолчав немного, парень вдруг хмурится и начинает говорить более серьезным тоном: — Слушай, если тебя Санзу преследует или принуждает там к чему, то ты скажи. Я ему вдарю разок-другой — поймет. Ты только… — Риндо, я люблю его. Вот так просто. Без каких-либо ужимок, дурацких отнекиваний. Как будто сэндвич заказывает в кафе. Да что с ней, блять, не так? Риндо оборачивается, ожидая, что девушка сейчас рассмеется прямо в его крайне озадаченное лицо — и все окажется тупой шуткой, потому что если это не шутка, то что тогда? Но неудавшийся комик не издает больше ни звука, она даже не отрывается от занимающего ее дела — просветы на лице обнажают наливающуюся бурым губу и ссадину на лбу с отчетливо выделяющимся синяком. Голубое платье запачкано темно-красными брызгами; на волосах, местами растрепанных, тоже присутствуют элементы крови. Когда она наконец обращает свой взор на него, Риндо отводит взгляд и отворачивается, вместе с тем грузно выдыхая. Спустя несколько минут тишины, которая прерывается только легким шелестом открытия очередной стопки салфеток, раздается безапелляционный приговор: — Ты чокнутая. Так проявляется стокгольмский синдром или что? Да не смейся ты! Я ведь правда пытаюсь тебя понять. Как ты вообще можешь быть с ним? Он же, он… — теряется в подборе самого подходящего описания парень и, обессиленный безрезультатным поиском, в конце концов просто заключает: — Ну, Санзу. — Лезть в чужие дела — это что, семейная черта Хайтани? — бросает девушка, продолжая беззлобно посмеиваться. Губа от улыбки натягивается и неприятно щиплет, но перетерпеть можно. Вот угораздило же получить чертову ссадину! Заживать, наверное, будет долго.  — Так ты же не чужая, — вдруг слышит Ханами. Она вскидывает голову, изумленно уставившись на затылок парня, частично скрытый подголовником. Ей ведь сейчас не послышалось? — И со всем этим дерьмом, включая Санзу, не тебе ведь одной разбираться. — Риндо, — начинает девушка внезапно севшим голосом, но продолжить не успевает: в отличие от парня она не сразу замечает Рана, направляющего в сторону машины. Младший Хайтани выходит навстречу брату. Они тихо переговариваются — с закрытой дверью Ханами их не слышит. Следом Ран закуривает и долго смотрит сквозь затонированное стекло туда, где предположительно сидит она, удивительно четко угадывая положение скрытой от его глаз девушки. Спустя пару мгновений подобных невидимых переглядок она открывает дверь с намерением присоединиться к парочке переговаривающихся братьев и заодно выкинуть стопку испачканных салфеток в рядом стоящую мусорку, но Ран опережает ее, ломая план. Он подходит ближе к ниссану, распахивает приоткрытую дверь на максимум и на пару секунд замирает. Только сейчас Ханами замечает трость, которая, кажется, все время была у него в руках. Частично оперевшись на нее, он присаживается на корточки, внимательно изучая лицо девушки снизу вверх. Ран смотрит и ничего не говорит — только неспешно затягивается, а затем мерно выдыхает дым в сторону. Зажав сигарету неулыбающимся ртом, тянет ладонь к подбородку девушки и поворачивает ее голову вбок, открывая лучший обзор на покалеченные участки. Большой палец принимается изучать саднящую щеку, доходит до губы — Ханами тут же вздрагивает от болезненного прострела и шипит, вырываясь из чужой хватки. Какого черта он творит? У нее и так все лицо адски болит и ноет! — Кто знал, что ты пьешь сангрию? — пронзает вопрос повисшую между ними тишину. От прозвучавшего голоса веет мраком стужи в самую темную зимнюю ночь. — Ты ведь не заказывала ее вчера в клубе, я верно помню? — Верно, — отвечает Ханами, хмуро поглядывая на сидящего перед собой парня. Он кажется подозрительно присмиревшим и потерявшим всякую свойственную одному лишь ему веселость духа. На губах ни намека на улыбку, в глазах — лютый холод, и что-то жуткое внутри них колышется совсем близко к поверхности. Курой с запоздалым удивлением ощущает, как под таким взглядом табун мурашек проходит по коже рук, скрытых теплым пиджаком Харучие. — Ты с кем-то пила? — тем временем более вкрадчиво уточняет старший Хайтани. Он вновь лениво затягивается, обволакивая флером напускной беспечности каждое элегантное движение перебирающих сигарету пальцев. Долго не слышит ответа, поэтому спрашивает вновь обескураживающе мягко, почти что убаюкивающе — таким тоном успокаивают детей, разбуженных в ночи кошмарным сном: — Крошка, с кем ты пила? — Мичи сидел с ней в «Парадайзе», — вступает подошедший Риндо. На контрасте с братом весь он кажется одной большой сердитой тучой — даже его голос, обычно не в меру флегматичный, теперь грохочет запалами плохо скрытого гнева.  Ран удивленно вскидывает брови, а следом широкая улыбка вспарывает его лицо, которая, впрочем, тут же превращается в недобрый оскал, когда он с едким довольством едва различимо свистит себе под нос: — Сукин сын, — туша бычок сигареты о замерзшую землю с такой силой, что та, расплавив промерзший пласт, податливо хоронится внутри темных недр. Ханами смотрит на такой обыденный, по-бытовому простой жест и с ужасом понимает, о чем именно в этот момент думает парень. Беспокойство за сохранность жизни знакомого сотрудника «Парадайза» разом пронзает мозг. — Ран, слушай, это ведь может быть просто ошибка. Мичи, он…  — Эй, отошел от нее! — прерывает девушку отклик. — Хайтани, блять, я говорил не приближаться к ней больше! — крик с периферии набирает силу и с каждой секундой становится все громче и громче. Первый реагирует Риндо, который спешно перегораживает путь разъяренному парню, бросая ему слабо примирительное: — Да угомонись ты! Его брат даже не оборачивается на орущего позади Санзу. Он медленно поднимается и начинает показательно беспечно разминать шею. Угрозы, которые кричат Рану в спину, тот долго пропускает мимо ушей, прежде чем наконец философски выдает: — Твой бы запал, да в другое русло… — затем наклоняется к Курой и, отдавая ей трость, небрежно роняет вполголоса: — Приучай свою псину не гавкать лишний раз. Без Майки он быстро дичает, — следом говорит уже громче, обращаясь напрямую к неприятелю: — Дружище, подкинешь до «Парадайза»?  Неизвестно, что именно злит Санзу больше всего: ехидненькая улыбочка, которую тянет искрящий весельем Ран, или его фамильярное обращение, брошенное как перчатка дуэлянту. В каком месте он ему «дружище»? Если бы не решение главы «не трогать своих без приказа», то Хайтани, как минимум старший, уже давно делил бы подводный мир с подобными ему скользкими донными тварями. Там ему самое место. И клуб его пусть катится туда же. — Не по пути, — лаконично огрызается замглавы, явственно желая скинуть с плеч лишний балласт в виде двух нелицеприятных — плюнуть бы им в рожу — братьев. Он то и дело возвращается взглядом к побоям на лице девушки, хаотично размышляя, стоит ли прямо сейчас заявиться с ней в больницу или пострадавшей хватит простого отдыха в башне без участия медиков. Она хоть и выглядит вполне бодрой, но, судя по рассказу того же Хайтани, ей подмешали какую-то дрянь в напиток, и в контексте этого крайне удручающего факта ее чертовски бледноватое лицо все же вызывает некоторые опасения.  — А если я скажу, что дело связано с нашей горячо любимой Курой? — невзначай бросает Ран, загадочно улыбнувшись. Его пронзают режущим взглядом натасканного на дичь охотничьего пса. Крайне низкая степень толерантности к провокациям встречается с виртуозными пируэтами подстрекательств — до предела явно близко, грань уже раскалена. Ран наслаждается тяжестью затянувшейся паузы, а следом подначивает вновь: — Что? Неужели даже теперь будешь отпираться? Крошка, вот видишь, кого ты… — обращается он к девушке, прежде чем его грубо обрывают. — «Нашей»? Какое еще, к черту, «нашей», Хайтани? Чтобы было «наше», должно быть «твое». А ничего твоего здесь нет, поэтому закатал губу, не то тресну, и вали уже вперед, — бросает парень, направляясь к водительскому сиденью, — иначе до своего гадюшника будешь добираться сам. Ханами опасливо поглядывает на Рана и, когда тот невзначай отсылает ей легкое подмигивание, лишь сильнее кутается в одолженный пиджак Харучие. Беззаботными заигрываниями ее больше не проведешь — она провела достаточно времени с этим человеком, чтобы научиться видеть места, где сквозь умело поданную фальшь едва различимо выступает подноготная глубина, в которой сейчас нет ни грамма легковесной беспечности. Ран по-настоящему недоволен. И в таком состоянии его предстоящая встреча с Мичи в «Парадайзе» может иметь отвратительные последствия. Машина трогается с места. Курой грузно вздыхает, ощущая, как тошнотворно-горькое предчувствие чего-то недоброго расплывается цикличными кругами из центра в груди.  Ледяные пальцы холодят рукоятку трости весь путь до клуба. Девушка продолжает хвататься за нее, как за спасительную соломинку, до тех пор, пока Ран с коротко обороненным: — Одолжи-ка, крошка, — не заимствует привычную опору. Лихо крутанув трость на манер гимнастического снаряда, он уверенно идет в сторону застывшего подчиненного, который едва ли понимает, зачем его позвали на склад. Мичи выглядит растерянным: испуганный взгляд, то и дело скачущий от одного члена недружелюбно настроенной компании к другому, выдает в нем откровенный страх — липкое чувство нарастает с каждым уверенным шагом неспешно приближающегося к нему старшего Хайтани. Тот что-то тихо насвистывает себе под нос, а затем вдруг свистит уже не он, а трость — в одно резвое движение он вскидывает руку вперед, обрушивая меткий удар в скулу бедного подчиненного. Парень, не сдержав жалобный окрик, оседает на пол, тут же зажимая ладонью горящую щеку. Не проходит и секунды, как новый удар настигает уже его пальцы и лоб.  Прежде чем очередной мощный замах находит пристанище на лице жертвы, Ханами с примесью изумления и злости зовет старшего Хайтани. Она дергается к нему всем телом вперед, желая как можно скорее прекратить жуткое истязание ползающего по полу работника клуба. Тяжелая рука Риндо, все время экзекуции стоящего позади, ложится ей на плечо, не позволяя помешать брату. Одновременно с попытками высвободиться из цепкой хватки девушка требует сейчас же вернуть ей трость, будто исполнение простой просьбы положит конец ужасающему действию. Ран игнорирует ее шумный ропот, на последующие за ним упрашивания он тоже не обращает ни малейшего внимания, продолжая концентрироваться на лобызающем у него в ногах Мичи. Искусными жестами он знакомит его лицо, плечи и спину с мощью прыткого снаряда, удивительно точно обрушивая его на самые уязвимые участки тела. — Да стой же! Хватит! Это ошибка, Ран, это ошибка! — выкрики девушки сливаются со всхлипами парня в единую какофонию, наполняя пространство забитого продуктами склада неблагозвучными мольбами.  — Курой, не мешай мне вести допрос, — удивительно мягко выдает Хайтани. Его подтрунивающий тон бьет обухом по голове. Ханами даже останавливается, не веря, что так говорит ей тот, чей очередной меткий замах калечит предплечье Мичи. — Ты не задал ни единого вопроса! — ожесточаясь, парирует девушка. — Ах, точно. А я все думал, что же упустил, — без малейшей степени раскаяния в голосе бросают ей в ответ. — Допросами у нас обычно заведуют другие люди. Уступить? — спрашивает он уже громче, не оборачиваясь. За него это делает Ханами, окидывая лихорадочно блистающим взором адресата. Санзу с ликом прямого равнодушия к чужим страданиям стоит у стены, скрестив руки на груди и выжидательно наблюдая за развернувшейся картиной. На девушку он не смотрит, предпочитая прожигать мутным взглядом исподлобья спину владельца клуба, частично заслоняющую корчащегося парня впереди. — Да как вы!.. Ему же… ему больно, — млеет Курой, неспособная сглотнуть сбивчивое неверие, свербящее глотку изнутри. Она поворачивается к Риндо, чья рука все еще сжимает ее плечо и, вероятно, хочет увести подальше от места избиения. Роняет ему прямо в лицо:  — Да что с вами не так?.. — а следом, стиснув зубы, пихает того в локоть, заставляя его скривиться и наконец отпустить ее. Опасаясь, что ее могут запросто выпихнуть отсюда силой, она в несколько резвых движений преодолевает разделяющее их с Раном расстояние, чувствуя, как от поспешных действий начинает ныть бедро. Плевать на ногу, совершенно точно плевать. Испещренное синяками и ссадинами, местами уже опухшее лицо парня, тихо постанывающего на полу, явственно дает понять, что ее боль сейчас — ничто в сравнении с тем, что испытывает Мичи. — Крошка, я тебя с удовольствием выслушаю, но позже. Видишь ли, сейчас… — Довольно, — обрывают говорящего на полуслове. Курой цепляется за предплечье парня, вскинутое вверх, и продолжает повторять:  — Ран, довольно. Хватит, ну же! Опусти трость, отдай ее мне. Дай… дай я поговорю с ним — он все расскажет. И ты увидишь: это все просто ошибка, он ни в чем не виноват. Парень медленно наклоняет голову в сторону, обнажая на свету черную метку, угрожающе поблескивающую на шее. Тату «Бонтена» на пару секунд перенимает внимание девушки и позволяет вспомнить, кого именно она просит о своеобразной милости. Сколько подобных мольб он уже слышал? Сколько слез он видел? Он и все они? На мгновение она переводит взгляд на стоящего в отдалении Харучие и разом понимает: сейчас она не может сдаться и отступить. Насилие — не выход. Можно иначе, и она покажет им как. Обязана показать. Голос обретает силу, от сбивчивого лепетания не остается и следа, когда она твердит: — Не ты ли хотел сделать меня управляющей «Парадайза»? Решение конфликтов с подчиненными входит в мои должностные обязанности. Так позволь мне выполнить работу и самой разобраться с небольшой оплошностью сотрудника.  Ран хмыкает, напоминая: — Его «небольшая оплошность» едва не стоила твоей жизни, — но хватку на трости все же ослабляет, позволяя вытащить ту из рук. Он сует ладони в карманы брюк и, беспечно покачнувшись с пятки на носок, шаловливо кивает в сторону парня. Бытовой жест — безмолвное согласие. Ханами, слабо обрадованная дозволением и куда сильнее — окончанием побоев, сразу же кидается в сторону Мичи. Тот, испуганный проворным движением, сначала дергается от нее назад, но быстро поняв, что девушка не желает причинить ему вред, тянется обратно к ней. Хватая подставленные ладони, он бормочет плохо движимым ртом про какого-то незнакомца из ресторана, про сангрию и другие напитки. Он говорит невпопад, местами проглатывая буквы и оставляя спешно брошенные фразы без смыслового конца, будто боится, что его снова начнут колотить до того, как он успеет все высказать. Когда в словах парня появляется больше упоминаний о больной матери, а не о деталях встречи с подставным официантом, Курой приходится прервать поток спутанных объяснений и перейти на дежурное общение в формате вопрос-ответ. Все время разговора парня заметно трясет. Изредка он смелеет и осматривает трех грозных людей, стоящих в отдалении, но стоит ему пересечься взглядом хотя бы с одним из них, как он тут же обращает молящий взор на Курой, сильнее стискивая руки своей спасительницы. — Все будет хорошо, — пытается успокоить его девушка. — Мичи, я обещаю: тебя больше не тронут. Этот… как ты его назвал? Сакамото, верно? Он больше не пытался с тобой связаться? — Нет-нет, мы общались только в то утро. Он сказал, что пришел по просьбе господина Ясуды; что он собирает сведения о вкусовых предпочтениях гостей, чтобы передать их поварам в ресторане. Я ничего не знал про еду, тогда он спросил о напитках, и я вспомнил сангрию. И все. Больше ничего — клянусь! Я не имел с ним никаких дел ни до, ни после этого. Мы и говорили-то от силы минут пять. Я ему предложил выпить, но он отказался. Он пришел один и ушел тоже один, быстро ушел. Курой кивает, обнадеживая своей верой покалеченного сотрудника «Парадайза». Она помогает ему встать и поднимается с колен сама, морщась от ноющей боли в бедре. Теперь Мичи выглядит гораздо менее бледным и зашуганным, тем не менее на владельцев клуба он предпочитает не смотреть, впиваясь взглядом в окрашенный кровью пол под ногами. — Неплохо поболтали, парламентер, — шутливо отвешивает Ран. — Хотя местами было излишне сопливо, не находишь? Обернувшись к говорящему, Ханами намеренно сдвигается на пару шагов в сторону, чтобы закрыть собой подчиненного — он и так сегодня сильно пострадал. Хочет ответить, что ситуацию можно было разрешить без проявления насилия, но не успевает сказать ни слова, поскольку Ран почти сразу после риторического вопроса обращается уже не к ней: — Знаешь, Мичи, а я ведь человек чести, — на периферии звучит явственный смешок младшего Хайтани, — да-да, и хотя мой брат считает иначе, но честность я очень уважаю. Так вот, Мичи, скажи-ка мне на милость: сколько ты взял за молчание?  — Я… — Ну же. Сколько тебе дали за сокрытие того, что какой-то хер с улицы выпытывал информацию об управляющей «Парадайза»?  — Господин Хайтани, мы просто говорили про напитки, он не… — мямлит парень в ответ. — Сколько? — настаивает на своем Ран. — Советую отвечать честно. Не трать мою благосклонность. Долгое молчание пронзает пространство склада, прежде чем звучит крайне неуверенное: — 3000 йен. Риндо вновь издает смешок. Ханами этот смешок почему-то кажется оглушительно громким. Он звучит даже громче, чем последующие слова старшего Хайтани, который стоит к ней гораздо ближе брата. Ран улыбается и хлопает ей по плечу тяжелой рукой, будто хочет приободрить: — Слышала, парламентер? Твою жизнь оценили в жалкую трешку. По мне так дикая несправедливость, но если тебя все устраивает… — Это не имеет значения, — говорит девушка механически, испытывая укол неприятия от нового знания. — Все уже в прошлом. — Прошлое никогда не умирает, крошка. Но ты права, здесь нам пора заканчивать. Не знаю, как вы, а я бы сейчас с удовольствием выпил. Денек, конечно, выдался — ух. Зато будет что вспомнить. Да, Курой? — говорит парень, растягивая по лицу привычную улыбку повесы. Не дождавшись никакой вербальной реакции, он хватает Ханами за плечо и заворачивает в сторону. Они даже успевают сделать пару шагов к выходу, прежде чем парень вдруг останавливается и мешкает, будто забыл что-то. Он оборачивается с вопросом: — Мичи, а ты ведь у нас правша? Ханами не слышит ответа. Она слышит только громкий хлопок, вслед за которым звучит крик, пугающий своей истошной звонкостью. Оборачивается — видит, как только что стоящий парень вновь лежит на полу, зажимая ладонью левую руку выше локтя. Его корчит от боли, когда выступающая из продырявленной руки кровь настырно пачкает форменную рубашку. Виновник стоит рядом, опуская непонятно откуда взявшийся пистолет. Он улыбается так же беспечно, как раньше. Заметив ошалевший взгляд со стороны, повторяет: — Так как насчет выпивки? Мичи вряд ли нам нальет сейчас, но это не проблема — быстренько найдем ему временную замену. — Что ты сделал?.. Ран, ты… — бормочет Ханами осипшим голосом, с ужасом всматриваясь в наглядные страдания другого человека. — Зачем?! Он же сказал, он все сказал! — Крошка, сбавь обороты. Ни к чему так кричать.  — Какого черта ты творишь, Хайтани?! — напротив, распаляется девушка. Все вокруг, включая агонию подстреленного парня, вдруг теряется на фоне довольного лица владельца «Парадайза». Его обаятельная улыбка, натянутая с ленцой на едва ли не скучающее выражение, возвещает о триумфе полноправного короля партии, как бы между прочим играющего живыми пешками вокруг себя. — Да кем ты себя возомнил?! Думаешь, тебе все можно?! — подскакивает к нему девушка.  — Дай-ка подумать, — театрально гримасничает Ран, выдерживая длительную паузу, а после наклоняется к Ханами и, поравнявшись с ней взглядом, уверенно выдает: — Да. Его голова дергается в сторону почти одновременно со звонкой пощечиной. На периферии звучит чей-то свист, но оба не обращают на него внимания. Парень запоздало тянет руку к щеке, прикладывая пальцы к горящему участку. Его пронзают мутным взглядом жженой карамели, и этот пылающий недовольством взор оставляет настолько приятно-терпкое послевкусие, что он, не сдержавшись, заливисто смеется, подогревая и без того разгоряченную особу: — Курой, кто бы мог подумать, что ты у нас, оказывается, неравнодушна к садизму. Хотя, в принципе, — улыбается парень, мимолетом мотнув головой туда, где, по его мнению, находится Санзу, — можно было догадаться. — Шуточки свои шутишь, а на остальных плевать? Скажи, мне вот правда интересно, — обманчиво мягко вдруг начинает девушка, — будешь ли ты улыбаться так же широко и беспечно, если однажды какой-то зазнавшийся отморозок сотворит подобное с твоим дорогим Риндо?  Угроза. Во всем облике парня что-то резко меняется: он как минимум роняет уголки губ вниз, без следа стирая с лица вездесущую отметку приподнятого настроения. Девчачьи визги, пощечины, нелепые обвинения — все это ничтожно никчемный фарс, когда слова и действия касаются непосредственно Рана. Ему ли страшиться подобного? Абсолютно точно нет. Но теперь угроза касается непосредственно Риндо. И это меняет все. — Ран, опусти ствол! — кричат сбоку.  Ханами не успевает осознать, что вообще происходит. Картина вокруг меняется слишком резко. Еще секунду назад она стояла перед старшим Хайтани, а теперь ее волочат едва ли не по полу, оттаскивая от него все дальше и дальше. Тем временем подскочивший Риндо медвежьей хваткой вцепляется в плечи брата — ему приходится приложить много сил, чтобы оружие в руке Рана клонилось вниз, а не было направлено в сторону девушки. Он кричит: — Говорю же: опусти ствол! — а следом бросает уже за спину Ханами: — Убери ее отсюда! Враждебный взгляд, вспарывающий нутро наживую — последнее, что она видит, прежде чем ее не то вытягивают, не то выносят за пределы склада. Массивная дверь с грохотом закрывается, отрывая ее и Санзу от оставшихся в помещении лиц. Курой, пронзенная беспокойством за состояние Мичи, хочет сейчас же вернуться назад и оказать ему первую помощь, но ее буквально ловят на лету, грубо вжимая в ближайшую стену. — Ты башкой совсем двинулась?! Соотноси, что ты говоришь и кому! — орет Санзу с каким-то отчаянным раздражением в голосе. — Этот ублюдок… — Этот «ублюдок» — один из руководителей «Бонтена», и он только что подстрелил пацана! У него еще даже пушка не остыла. Вот нахера ты лезешь под горячую руку? Ханами, твою мать, я не верю, что тебе надо объяснять очевидные вещи как какой-то сопливой малолетке! — А что ты предлагаешь? Заткнуться и молчать? Да будь он хоть сам глава — мне плевать! — бесстрашно огрызается девушка. — Молчание способствует насилию! Я не собираюсь молчать, когда кто-либо вытворяет при мне такое. Санзу кривит лицо, очевидно испытывая неудовольствие от патетических высказываний несостоявшейся жертвы самовольного героизма:   — Что ты мелешь? В спасителя решила поиграть? Смелость поубавь, героиня хренова, — целее будешь. — А не то что? Вторую ногу мне прострелишь? Ну давай же — вперед! Только и умеете, что безоружных запугивать да пушками размахивать. Невыросшие дети, дорвавшиеся до опасных игрушек: что ты, что он — все вы! Очнись уже: пора взрослеть. На крови будущее не выстроишь, насилие приводит только к… — сбивается с мысли изумленная Курой. — Ч-чего ты улыбаешься? Хватит смеяться! Эй, я вообще-то серьезно! — Ага-ага, очень убедительно, — продолжает посмеиваться парень. — Ты что, мамочка?  — Какая еще «мамочка»?! — громыхает в ответ несдержанное возмущение. — И вообще, почему ты просто стоял и ничего не делал? Бровь Санзу летит вверх, выдавая искреннее удивление хозяина: — А что я должен был делать?  — Да хоть что-нибудь! Следовало вмешаться, знаешь ли. Черт, — устало выдыхает девушка, запуская руку в волосы и принимаясь массировать гудящие виски, — его ведь могли забить до смерти.  — Слушай, пацан сделал глупость — пацан за нее ответил. Расслабься: ничего с ним не будет. Две недельки проваляется на больничном — и все. Если бы Хайтани хотели увидеть труп, поверь, перед ними уже давно был бы труп. У каждого свои методы воспитания, «мамочка», — ухмыляется довольный утешитель. — А ты и рад, да? Нравится наблюдать за чужими страданиями? — по-своему трактует Ханами приподнятое настроение оппонента. — Ну, смотреть на сопли пацана — сомнительное удовольствие, — признается Харучие. — А вот то, как ты вмазала Рану — о-о, я бы точно хотел увидеть это вновь. В следующий раз предупреждай заранее: камеру достану. — Да ну тебя, — роняет девушка, даже не пытаясь скрыть бессовестную улыбку, которая тут же поселяется на губах. — Ты невыносим. — У-у, мамочка недовольна? И что, поставишь меня в угол? — не перестает глумиться парень, на что получает ощутимый толчок в плечо. — Ладно-ладно, иди сюда, — говорит он, одновременно сгребая Ханами в объятия. Постояв так недолго, вдруг настороженно заключает: — Ты горячая какая-то. Все нормально?  — Голова немного болит и кружится. Еще с ресторана, — отвечает девушка, а следом замирает, ощущая длительное прикосновение слегка обветренных губ ко лбу. — У тебя определенно температура. Заедем в Минато, пусть доктор осмотрит. — Можно обойтись и без больниц, — невнятно бурчит Ханами, роняя пылающее лицо обратно в жилетку парня. Идея таскаться еще и по врачам после всего пережитого очевидно не приносит ни капли радости — лучше бы просто прилечь вдали от посторонних шумов, а Харучие пусть будет рядом. Да, такой расклад определенно выглядит приятнее.  — Ну уж нет. Дважды я на это не куплюсь. Помнится, в прошлый раз после твоих «а давай не поедем в больницу» мне тебя наживую штопать пришлось, — ворчит парень, а сам тянет руку к левому боку страдалицы, проворно нащупывая хорошо знакомый ему шрам сквозь тонкую ткань платья. Едва ощутимая игра пальцами с давно зажившим ранением вызывает удивительно бурную реакцию тела. Табун мурашек бежит по коже, переворачивая внутренности и разливая внутри жар — не имеющий выхода, он заставляет рвано выдохнуть и вцепиться в ласкающую бок руку. Ощущения странные, но приятные, слегка сбивающие с ног. Мысли путаются, и приходится проявить все силы выдержки, чтобы привести в порядок образовавшийся сумбур в голове, когда дверь на склад внезапно открывается. Сначала в зоне видимости появляется Риндо, а после выходит уже Ран, держащий в руке трость. Настроение Санзу меняется за долю секунды, стоит ему увидеть лицо последнего: — Хайтани, — начинает он, и голос его звучит угрожающе низко. Тот беспечно пожимает плечами, но близко к паре не подходит, предпочитая остановиться на полпути с протянутой в сторону девушки тростью, ручка которой так и просится оказаться в ладони истинного владельца. Курой, не то намеренно, не то случайно оказавшаяся закрытой спиной Санзу, огибает своего защитника и неспешно ковыляет в сторону Рана. С каждым ее шагом улыбка старшего Хайтани становится шире. Риндо стоит недалеко от брата и все время перестановки мезансцены настороженно поглядывает в его сторону. Она готова поклясться, что то же самое сейчас делает Харучие, следующий за ней по пятам словно безмолвная тень. — Давно я не сталкивался с настолько абсурдными выходками. Игра на грани фола, смешанная с детсадовским шантажом. — Но ты повелся, — парирует Ханами и тоже начинает улыбаться. — Но я повелся, — чинно кивают ей в ответ. — Каюсь, перегнул. Ну что, мир, крошка?  — Мир, — заключает девушка, забирая у него трость. Со стороны Риндо звучит шумный выдох, весь он расслабляется и, тихо матернувшись себе под нос, отходит обратно к двери склада. Прежде чем скрыться внутри, достает сигареты, закуривает сам, а следом кидает пачку брату, предварительно окликнув того по имени. Ханами провожает взглядом спину уходящего парня и запоздало тянет: — А что в итоге будет с Мичи?.. — А что с Мичи? — вторит Ран, нацепив на себя маску крайне правдоподобного удивления. — Хайтани! — Курой, уймись, а не то я оглохну, — гримасничает парень, приложив ладони к ушам. Следом как бы невзначай проводит рукой по волосам, зачесывая назад местами растрепавшиеся пряди. — Нам Мичи еще спасибо скажет за свой щедро оплаченный больничный.  — Ты слишком жесток с ним. — Напротив, — качает головой парень. — Я слишком благодушен. И перестань кривить лицо. Не такой уж я и изверг. По крайней мере в «Бонтене» у нас есть более подходящие претенденты на это звание, — говорит Ран, меняя фокус внимания на соседнюю личность. — Санзу, выпить не хочешь?  — С тобой? Не в этой жизни, — доносится ворчание в ответ. — Курой?  Но та тоже мотает головой: — Хватит с меня напитков на сегодня. Я еще не отошла от сангрии: голова раскалывается и, кажется, меня начинает знобить. Похоже, все же придется заскочить в больницу, так что мы… — запнувшись она бросает короткий взгляд на Харучие, наблюдает его одобрительный кивок и затем продолжает уже смелее: — Мы поедем, наверное.  Лукавая улыбка на лице владельца клуба ширится сильнее, когда он переводит прищуренный взгляд с одной персоны перед собой на другую, а затем обратно. По нему видно, что он хочет сострить, но устрашающий вид недовольного Санзу, предчувствующего очередную насмешливую колкость, удерживает его от новой попытки пошатать хлипкую границу терпения замглавы. В конце концов он лишь выдает до приторности слащавое: — Как мило, — а после ведет парочку к выходу, разглагольствуя о трудностях подготовки к предстоящему рауту. Перед прощанием он внезапно заявляет, что помощь девушки завтра не понадобится и дарит ей внеплановый выходной, чтобы та успела подлатать себя до важного званого вечера. Улица кусает холодом и вместо свежести награждает усилением озноба. Согреться все никак не получается — не спасает даже обогрев, работающий в машине на максимуме. Когда прилив долгожданного тепла все же настигает утомленное тело, Курой погружается в приятную негу жара как в наполненную горячей водой ванну, позволяя засосать всю себя до конца.