Глава 6. Под гнётом безмолвия

15 ноября. (2 месяца спустя после последнего эпизода) Пэнси сидела в небольшой, но роскошной приёмной особняка Малфоев. Комната, несмотря на компактные размеры, дышала изысканностью. Тёмно-бархатные стены поглощали свет, оставляя лишь мерцание камина, в котором плясали языки пламени, распространяя аромат сосновых иголок, переплетённый с пряными нотами, напоминающими старинный эликсир. Кресла, инкрустированные серебром и обитые тёмно-зелёной кожей, напоминали королевские троны. Воздух был наполнен ароматом старого дерева и дорогих сигар. Полумрак придавал помещению таинственную, почти интимную атмосферу. — Мне очень жаль её, — твёрдо сказала Пэнси, не отрывая взгляда от танцующих в камине языков пламени. Драко бросил окурок в камин. В его глазах отражалась смесь самоненависти, разочарования и, возможно, скрытой боли. Он сам не понимал, что чувствует. — Мне нет. Я не… — пробормотал он, голос его звучал хрипло. — Она тоже, Драко, — повысила голос Пэнси, повернувшись к нему. — Она тоже не хотела, чтобы всё так сложилось. Да, она тебя любит, мечтала выйти за тебя замуж, но не такой ценой. Драко недовольно фыркнул. — Ты должен быть с ней рядом, хотя бы просто… хотя бы просто поговорить с ней, перестань её игнорировать. Она человек, у неё есть чувства. Ты не представляешь, как она страдает. Ты думаешь, она не понимает? — А ты думаешь, мне легко? — огрызнулся Драко, голос его был полон горечи. Пэнси встала и подошла к Драко, вальяжно расположившемуся на диване. Она смотрела на него сверху вниз, презрение читалось в её глазах. — Ты, Драко Малфой, живёшь в своё удовольствие. Трахаешь кого хочешь и когда хочешь, гуляешь, отдыхаешь, да, иногда приходится возиться со скучными делами отца, чтобы были деньги на развлечения. А она всё это терпит, ты даже представить себе не можешь, какое это унижение. Драко нахмурился, злость вспыхнула в его глазах. Он резко притянул Пэнси к себе и усадил рядом, заставляя встретиться с ним взглядами. — Не повезло бедняжке, мне тоже всё это не по нраву. Но вот как видишь, я приспособился. Или что предлагаешь, лишить себя всех прелестей этой жизни? Пэнси попыталась встать, но Драко не позволил ей. — Тогда заделай ей хотя бы ребёнка, чтобы твоей жене было чем заняться, — процедила Пэнси, её голос был полон сарказма. Драко приблизился слишком близко к Пэнси. Его дыхание коснулось её лица. — А у тебя что, своей жизни нет? Так может, мне и тебе помочь найти занятие? — прошипел он, его слова были грубы и бесцеремонны. — Ты совсем с ума сошёл?! — вскрикнула Пэнси. Она понимала, что Драко выпил слишком много и не в состоянии адекватно оценивать свои действия, но это не снимало с него ответственности. Драко навис над Пэнси, начиная горячо расцеловывать её тело. Когда он отвлекся на ширинку кожаных шортах девушки, Паркинсон наконец нашла в себе силы оттолкнуть его. — Ты совсем спятил! Пренебрегаешь женой, плюёшь на традиции семьи, трахаешь грязнокровку, а выпив лишнего, лезешь ко мне в трусы! Я надеюсь, когда ты протрезвеешь, ты обязательно объяснишься, Драко Малфой! Пэнси, с этим резким замечанием, выскочила из комнаты, хлопнув дверью. Она покинула Малфой-мэнор и пока Драко не извиниться перед ней, она сюда явно не вернётся. Астория, окруженная суетливым шепотом домовых эльфов, погруженных в сортировку её вещей, сидела на низком пуфике, окруженная горой шелка и бархата. Светлые волосы её сестры Дафны, отливающие перламутром, сверкали в лучах закатного солнца, пробивающегося сквозь высокие готические окна, окрашивая пыль в золотистые блики. Перед Асторией, лежали туфли — от изящных атласных балеток цвета слоновой кости до грубых, но элегантных ботинок из черной кожи, украшенных серебряными пряжками, похожими на ледяные цветы. Воздух был напоен духами с терпким ароматом фиалок и горьким привкусом неизбежности, смешанным с едва уловимым запахом старого дерева и пыли. На столике рядом с пуфиком стоял полупустой флакон с эссенцией розы, его аромат давно уступил место более резким нотам. — …и вот эти, Дафна, — Астория подняла пару сапожек, расшитых серебряными нитями, словно ледяными узорами, — нужно от них избавиться. — Её голос, обычно мелодичный, звучал хрупко, как тончайший хрусталь, на грани трещины. Её тонкие пальцы, едва касаясь изысканной вышивки, дрожали. Дафна, сочувственно вздохнув, положила руку на плечо сестры. Её холодные холодные пальцы сжали плечо Астории. В её глазах отражалась безмолвное сострадание и бессилие. — Ты занимаешься такими бесполезными вещами, Астория. — А чем же еще мне заняться, Дафна? — Астория горько усмехнулась, её глаза, цвета зимнего неба, затуманились слезами, словно затянутые туманом. — Думать о холодном, пустом браке, заключенном по прихоти родителей? О муже, который смотрит на меня, как на призрак, на чужую, незнакомую женщину? О том, как наша жизнь превратилась в холодный, безжизненный мавзолей, украшенный золотом и бархатом, но лишенный тепла и любви? -Её голос прервался на рыдании, и она уткнулась лицом в свои колени. Дафна сжала губы, не в силах подобрать нужные слова. Брак Астории и Драко — это политический расчет, союз двух могущественных родов, заключенный без любви, без взаимного притяжения. И она видела, как её сестра медленно увядает, как прекрасный цветок, лишенный солнечного света и воды. Она знала, что слова тут бессильны. — Он просто… зажат, — пробормотала Дафна, неуверенно, словно боясь своими словами разрушить и без того хрупкий мир. — Может, ему нужно время? — Время? — Астория резко поднялась, бросив сапожки на пол. Они упали с глухим ударом, словно последние капли надежды. — Он даже не пытается. Даже не пытается притвориться, что он хочет быть со мной. Он смотрит сквозь меня, как сквозь стекло. Он не видит меня, Дафна, он не видит! Её голос дрогнул, словно тонкая струйка дыма на ветру. Её лицо, обычно сияющее, было бледным, заостренным острыми тенями печали. Она чувствовала себя запертой в клетке, украшенной золотом и драгоценными камнями, но лишенной воздуха, пространства для дыхания, для жизни. Её плечи сотрясались от рыданий. — А где сейчас Драко? — поинтересовалась Дафна, вспомнив, что не встретила его. Она осторожно обняла сестру, стараясь успокоить её. Астория пожимает плечами, вытирая слезы тыльной стороной ладони. — Утром занимался делами с Люциусом, потом, наверное, пил в гостиной или приёмной. У него должна была быть Пэнси, она кстати обещала заглянуть ко мне. Внезапно дверь распахнулась, и в комнату вошел Драко. Он был явно зол и пьян. Запах дорогого виски смешался с уже знакомым ароматом. Его лицо, обычно выражающее холодное безразличие, было непроницаемо, как полированная чёрная сталь. Он остановился в дверях, словно статуя, вырезанная из мрамора, его взгляд скользнули по Астории, по Дафне, по разбросанным вещам, остановившись на беспорядочно разложенной косметике. Тишина сгустилась, тяжёлая и давящая, как влажный туман над болотом. Астория замерла, чувствуя, как в её жилах застывает кровь. Она ждала, что он скажет, но он молчал, его лицо было маской, скрывающей всё, кроме безразличия и, возможно, глубоко скрытой боли. Даже его обычная холодная красота казалась сейчас угрожающей, как ледяная красота заснеженной вершины, скрывающей под собой опасную бездну. Астория почувствовала удушье, словно воздух в комнате иссяк, оставив после себя только пустоту и горький привкус отчаяния. — Я думал, ты одна, — наконец произнёс Драко, его голос был низким, глухим, словно из глубины колодца. Его слова прозвучали холодно, без эмоций, как приговор. — И тебе привет, Драко, — голос Дафны был спокоен, но в его ледяной гладкости Астория уловила скрытую тревогу. — Ты ведь нас оставишь? — спросил Драко, и в его тоне не было вопроса, а скорее требование. Астория бросила взгляд на сестру. В глазах Дафны читалось бессилие, молчаливое прощание. — Конечно, конечно, я уже ухожу, — Дафна быстро накинула мантию и исчезла в каминном пламени, оставляя Асторию в оцепенении. Домовые эльфы, словно призраки, растворились в тенях, едва Драко переступил порог. Тишина, обрушившаяся на комнату, была тяжелее любого проклятия. Астория, хрупкая, как фарфоровая статуэтка на краю стола, чувствовала, как трескается её тщательно создаваемый мир. Драко приблизился, его движения были резкими, лишенными всякой мягкости. Холодный, как лед, взгляд скользнул по ней, и Астория почувствовала, как ледяной ужас пронзает её до костей. — Она желает, чтобы я занялся женой, — прошипел он, и в его голосе не было ни капли сожаления, только ледяное удовлетворение. — Начну прямо сейчас. Драко бесцеремонно толкнул Асторию. Её тело, не успев среагировать, упало на кровать, мягкость матраса не смягчила грубости его прикосновения. Он навис над ней, дыхание его было тяжелым и зловонным от выпитого. Его пальцы, неуклюжие и жестокие, растегнули её платье, каждое движение причиняло боль. Астория зажмурилась, слёзы уже текли по её щекам, горячие и обильные, но она не сопротивлялась. Сопротивление казалось бессмысленным. —Моли, чтобы одного раза было достаточно. Он рвал на ней одежду, как будто это была не дорогая ткань, а тряпка, не достойная внимания. Его прикосновения были грубыми, лишенными всякой нежности, каждое из них — унижением, глубоким и всепроникающим. Она чувствовала себя разрушенной, сломанной, и это чувство было намного сильнее физической боли. Это было уничтожение её души, медленное и мучительное. Каждый его взгляд, каждое его движение пронизывали её насквозь, оставляя после себя пустоту и отчаяние. Когда он, наконец, вошёл в неё, её крик боли и отчаяния разорвал тишину комнаты. Тело её сотрясалось от судорог, каждое его движение было насилием, каждый толчок — пронзительной болью, как раскалённый железный стержень, пронзающий её насквозь. Это были не любовь, не страсть, а жестокое насилие, осквернение её тела и души. Она чувствовала себя разорванной на куски, опустошённой, и в этот момент она понимала, что эта тень будет преследовать её всегда, что боль никогда не закончится. Её слёзы смешивались с горьким вкусом унижения и беспомощности, и в этом бесконечном океане боли она была одна, совершенно одна.

***

Возвращение домой для Дафны обернулось бурей тревоги, густой и липкой, как ночной туман в болотистых низинах. Сердце колотилось, барабанная дробь беспокойства отдавалась в висках. Она, не медля ни секунды, попросила своего домовика, старого, мудрого и немного сварливого создания с лицом, напоминающим перезрелый помидор, отправить Пэнси послание — просьбу о немедленной встрече. Ответ пришел удивительно быстро, словно крылатый вестник пронесся сквозь магические сети. Дафна направилась к месту встречи — ресторану «Золотой Феникс», одному из самых роскошных и дорогих заведений магического мира. Наряд ее был далек от блеска и шика, соответствующего заведению. Настроение наряжаться отсутствовало напрочь. Белые, обтягивающие джинсы, черные изящные каблуки, ярко-зеленая рубашка, свободно спущенная с плеч, и зеленая сумка, похожая на современную «Биркин», создавали простой, но стильный образ, подчеркивающий ее естественную красоту. Пэнси ждала ее, окутанная ароматом дорогих духов. Черные кожаные шорты, черные ботильоны на высоком каблуке, короткая черная шубка из мягкого, словно шелк, меха и изящный топ с небольшими, но изысканными украшениями. Увидев друг друга, они обнялись, но Пэнси сразу заметила тревогу, сгустившуюся вокруг Дафны темным облаком. Ее обычно яркие глаза были тусклыми, а губы сжаты в тонкой линии. — В чём дело, Дафна? — спросила Пэнси, её голос был мягким, но в нём слышна была скрытая напряженность. Дафна замешкалась, словно ища слова, способные передать бушующий внутри ураган. Её лицо было бледным, а глаза, обычно сияющие, теперь горели лихорадочным блеском. — Ты… ты была с Драко? О чём он хотел поговорить с Асторией? Неужели развод? Я была у неё, но он пришёл… мне пришлось уйти. Он… он был… не похож сам на себя… — слова обрывались, перемешиваясь со слезами, которые она безуспешно пыталась сдержать. Голос её дрожал, выдавая глубину переживаний. Пэнси вспомнила их последний разговор, и понимание обрушилось на неё с силой удара. Она поняла, что для Астории наступил переломный момент, момент, когда рухнул весь её мир. Беспомощный вздох вырвался из её груди. — Я посоветовала ему… заняться браком. — О чём ты говоришь?! — голос Дафны сорвался на крик, голубые глаза сверкали ледяным огнём. — Ты посоветовала ему… *заняться* Асторией?! Он пришёл к ней, когда я была там, — она задыхалась от ярости, — и я видела его… он был…пьян…его разум затуманен. А теперь ты говоришь, что это из-за твоего «совета»? Ты понимаешь, что это значит? Моя сестра… моя… Пэнси сжала бокал с вином так сильно, что костяшки пальцев побелели. Вино чуть не выплеснулось. — Дафна, успокойся! — прошипела Пэнси, голос напряжённый, но твёрдый. Она попыталась взять себя в руки, но дрожь в голосе выдавала её волнение. — Я имела в виду совсем другое! Я… я пыталась помочь! Я знала, что он… что он нуждается в помощи, что он запутался, что он… испытывает невероятную боль. — Помочь?! — Дафна рассмеялась горьким, надломленным смехом, полным боли и негодования. — Ты «помогла» ему изнасиловать мою сестру?! Ты думаешь, это помощь?! — Я… я не хотела… — Пэнси попыталась перебить, но Дафна не дала ей и слова сказать, её гнев был слишком силён. — Ты не хотела? А что ты хотела?! Чтобы он продолжал мучить Асторию эмоционально? Чтобы он продолжал… — Дафна замолчала, не в силах произнести вслух свои самые страшные мысли. Слёзы смешались с яростью на её лице, искажая его. — Ты… ты… я никогда не думала, что ты способна на такое! Пэнси прервала её, голос был тих, но полон стальной решимости. Она знала, что любые оправдания сейчас бесполезны, но она должна была попытаться объяснить. — Замолчи! И не смей так говорить. Я никогда бы не желала подобного. Случилось то, что случилось. И если кого-то винить, то это родители и этот гнилой, порочный порядок. Ваши семьи купаются в роскоши, а Астория захлёбывается в слезах. А Драко? Ты думаешь, он главный злодей? У него тоже есть чувства, желания, и этот брак, причиняющий боль Астории, явно не то, чего он хочет. Он потерялся. Они стали не мужем и женой, а врагами. Я пыталась помочь им это увидеть, помочь им выбраться из этой ямы отчаяния. Но мои слова были неправильно поняты, искажены. Она знала, что её попытка помочь обернулась катастрофой, что её слова были восприняты совершенно не так, как она задумала. Объяснять Дафне сейчас, что она пыталась спасти Асторию от медленно разрушающего её брака, а не подтолкнуть Драко к насилию, было бессмысленно. Пэнси допила вино, бросила на стол деньги и резко встала. Она покинула ресторан, оставляя Дафну в оцепенении, окружённую осколками разбитых надежд и невысказанных слов. Пэнси вернулась домой, словно призрак, преследуемый собственными мыслями. Тяжесть вины давила на плечи, скручивала желудок, оставляя после себя горький привкус несправедливости. Она чувствовала себя соучастницей, молчаливым свидетелем чужого несчастья, несчастья Астории. В доме царила тишина, пронизанная лишь едва слышным звуком фортепиано, доносившимся из танцевального зала. Мелодия, печальная и меланхоличная, словно отражала её собственное состояние. Пэнси остановилась в дверном проёме, позволяя музыке заполнить её, унося прочь остатки дневного стресса. Её взгляд скользил по изящным пальцам матери, легко скользящим по клавишам, по изгибам её фигуры, отражающимся в полированном паркете. Когда мелодия стихла, миссис Паркинсон обернулась, её лицо, обычно излучающее холодную красоту, казалось усталым и задумчивым. —Проходи, — сказала она мягко, голос её был лишен обычной строгости. Пэнси улыбнулась, немного натянуто, и вошла в зал, медленно приближаясь к дивану, обитому тёмно-красным бархатом. Она опустилась на него, сжимая подлокотники до побеления костяшек. Мать села напротив, её глаза, обычно холодные и проницательные, были полны какой-то скрытой боли. —Ты выглядишь уставшей, — заметила миссис Паркинсон, её голос был тише шепота. Пэнси вздохнула, звук вырвался из неё, словно стон. Она молчала несколько мгновений, собираясь с силами, чтобы высказать всё, что её мучило. —Мама, — начала она наконец, голос её дрожал, — какого это… насильно выдать замуж своего ребёнка? Ты ведь сама прошла через это. Ты ведь помнишь, какого это — видеть нелюбимого человека каждый день? Какого это — жить ненавистную жизнь? Какого это — когда он впервые ложится с тобой в постель и… бесцеремонно совершает это с тобой? Представь себе, мама, эту холодность, это отвращение, это… насилие. Это не просто брак, это…рана на всю жизнь. Слезы навернулись ей на глаза. Она чувствовала, как её собственное тело напрягается от воспоминания об ужасе, который сезпережила Астория. Миссис Паркинсон молчала, её лицо стало ещё бледнее. Она смотрела на дочь, словно пытаясь разглядеть в её глазах отражение собственной молодости, собственной боли. —С твоим отцом у меня было иначе, дорогая, — ответила она наконец, голос её был едва слышен. В её словах звучала не защита, а скорее, признание собственной ошибки. —Но представь, мама, — настаивала Пэнси, её голос стал выше, — что всё вышеперечисленное случается со мной. Какого тебе? Астория… Я больше чем уверена, что это случилось сегодня с ней. Я просто не понимаю, как? Как вы, родители, можете допустить это? Неужели вам нет дела до наших собственных чувств? Неужели амбиции и положение в обществе важнее нашего счастья, нашей жизни? Мы не куклы, мама, мы люди! Мы чувствуем, мы любим, мы ненавидим! И мы имеем право выбирать свою судьбу! Миссис Паркинсон медленно поднялась с дивана, её движения были медленными, словно она несла невидимый груз. Она подошла к окну, опираясь на резной подлокотник, и смотрела на закат, окрашивающий небо в багровые и фиолетовые тона. Тишина в комнате стала ещё более напряжённой, пронизанной невысказанными словами и неразрешёнными конфликтами. Наконец, она заговорила, голос ее был тише шепота. —Твой отец… когда мы поженились, он был единственным наследником огромного состояния, Пэнси. Без этого брака… наш род, наша семья, рухнули бы. Мы бы лишились всего. Я… я пошла на это ради будущего, ради безопасности. Мои родители, они… они видели только один путь, единственную возможность обеспечить мне достойную жизнь. Мы все видим только одну сторону медали, забыв о том, что истинное счастье… оно не в богатстве, а в любви. Она повернулась к Пэнси, глаза влажные, но взгляд тверд, пронзенный осознанием собственной вины. —Я не оправдываю своих поступков, Пэнси. Не оправдываю поступков твоего отца. И то, что случилось с Асторией… это ужасно. Но я прошу тебя понять: мы заложники обстоятельств, жертвы системы, которая ставит богатство выше человеческого счастья. Родители Астории… они тоже были вынуждены принять сложное решения, заложники своих амбиций и страхов. Их родители не желают им мучений. Мы все иногда по-своему неправы. С возрастом ставишь на первое место совершенно другие ценности. Миссис Паркинсон подошла к дочери и, к удивлению Пэнси, обняла ее. Обнятие было крепким, полным отчаяния и раскаяния, но и нежной, материнской любовью. —Я знаю, что ты права, — прошептала она, голос надломлен слезами. — Астория… жертва амбиций, жертва жестоких правил нашего общества. Этот порядок… его трудно изменить. Брак по расчету… часто это единственный способ выжить, сохранить семью, обеспечить будущее. Подумай, что было бы, если бы все действовали только по велению сердца, без учета практических соображений? Представь хаос, который мог бы последовать. Пэнси отстранилась, движение резкое и отчужденное, словно она отталкивала не только мать, но и саму боль, которая сжимала ей сердце. Ее глаза, полные невыразимой боли, были холодны и пусты. —Прости, — прошептала она, голос ровный, лишенный всяких эмоций, кроме глубокого разочарования. — Но я не могу понять тебя, мама. Не сейчас, и, возможно, никогда. Мне жаль, что этот разговор оказался бессмысленным. Когда настанет день моей свадьбы, — и в ее голосе прорезалась железная твердость, — я буду винить во всем именно вас с отцом. Пэнси резко развернулась и быстрым, почти бесшумным шагом покинула зал. Слезы, которые она сдерживала с таким трудом всю разговор, хлынули внезапным потоком, размывая нанесенный гримом фасад спокойствия. Она бежала, не оглядываясь, к своей комнате, словно беглянка от собственной жизни, от горькой правды, которую ей пытались навязать. В своей комнате, оказавшись наедине с собой, Пэнси опустилась на пол, ноги подкосились, и она рухнула, заливаясь горькими слезами. Тело тряслось от рыданий, плечи вздрагивали, а в душе кипела буря негодования, боли и бессилия. Не просто непонимание, а глубокое отторжение того, что ей рассказала мать, разрушало ее изнутри. Она не могла принять эти объяснения, эти оправдания, эти горькие плоды расчета и амбиций. Как же несправедлива эта жизнь, как же жестоко она играет с людьми, заставляя их платить такую высокую цену за чужие ошибки. И Пэнси, оставаясь одна на огромном пространстве своего отчаяния, понимала, что ей еще долго придется нести этот тяжелый груз.