Глава 19. «Ты не придёшь за мной»

      День начался не с солнца.       Он начался с тишины, впившейся в каждую щель дома, как будто само время решило — здесь больше не должна звучать жизнь. Никаких звонков, криков, споров. Ни голосов, ни хлопанья дверей. Всё, что слышно, — сердце. Одно. Измотанное. Тяжёлое.       Корлисс сидела у стены. У кровати. На полу. Не спала. И не думала. Просто была.       Волосы спутаны, спадают на плечи, как чужие. Когда-то золотистые — теперь тусклые, как будто поблекли за ночь. Лицо бледное, кожа фарфоровая, но без прежнего света. Глаза потухшие. Красные. Опустошённые.       Когда-то в них плескался огонь — колкий, яркий, живой. Теперь же… только следы. Тени от огня, который сам и сгорел. Навсегда. Его полностью уничтожило то пламя, которое поглотило тело Клауса.       Одежда на ней та же, что была: тёмная кофта, штаны, босые ноги. Корлисс даже не помнила, как обулась. Не думала об этом. Её тело жило отдельно от неё. Механически.       На подоконнике — чашка воды, оставленная Кэролайн ночью. Почти нетронутая. На подносе — бутерброды. Обычная еда. Молчаливая забота.       Она знала, что мать рядом.       Знала, что сестра беспокоится.       Но всё это казалось ей далеко.       Как будто они за стеклом, а она — в пустоте.       И всё же… что-то сдвинулось. Не мысль. Не решение. Импульс.       Резкий, почти неосознанный.       Девушка встала. Пошатнулась, но не упала. Ноги затекли, но двигались. Как будто в них осталась память о том, как ходить. Девушка не посмотрела в зеркало. Зачем? Там больше не было её. Только оставшийся призрак той былой Корлисс Форбс, которая пылала жизнью и всепоглощающей любовью. А сейчас — пусто.       Лестница показалась ей бесконечной. Каждая ступень — будто отдельная боль. Каждый шаг — как выстрел в грудь. Но она шла. Медленно. Без звука. Как призрак.       Ступала босыми ногами, напрочь не замечая холода, который отзывался тысячей мурашек.       Кэролайн заметила её первая.       Она сидела на кухне. Рядом — кружка кофе, остывшего от третьего напоминания. Сейчас это стало неважно, ведь напротив — младшая сестра. Та самая, что никогда не умела долго молчать в её компании. Но последние сутки молчала. Все последние часы и дни была как немая. Словно разучилась говорить, когда последний раз кричала, наблюдая глазами полными ужаса, как горит тело возлюбленного.       И вот на лестнице появилась Корлисс, напоминая, что она ещё жива. Не живёт как прежде, но существует ещё здесь.       Кэролайн едва не опрокинула чашку. Встала, не дыша.       — Корли… — начала она, но голос предал её. Слово прозвучало глухо, с трещиной, как битое стекло.       Корлисс остановилась на последней ступени. Взгляд её был… не здесь. Она смотрела на сестру и маму, но будто сквозь. Как будто всё это — сон, или кино. Что-то, где её нет.       Лиз тоже встала, впервые видя дочь в таком убитом состоянии. И только от одного этого зрелища сердце обливалось кровью и становилось невыносимо на душе. Невыносимо видеть своего ребёнка в муках и страданиях, не зная, как помочь. Да и не получится. Она не в силах воскресить мёртвого. А тот, кто может, не станет.       — Корлисс, ты спустилась, — почти на грани шёпота произнесла женщина, как будто сама не верила в то, что видела. Но глаза не подводили. Только и не были рады увиденному.       Корлисс не ответила. Только подошла к столу и медленно, очень медленно, села на крайний стул. Словно боялась потревожить пространство своим приходом.       Кэролайн, обеспокоенная не на шутку, села тоже. С тревожной, бережной тишиной. Слова застряли у неё в горле. Она была старшей сестрой. Вампиром. Но сейчас — просто девушкой, которая не знала, как вытащить Корлисс из этой тьмы.       — Ты голодна? — наконец, мягко спросила она. — Там… я оставила тебе еду. Или… я могу что-то приготовить.       Корлисс медленно покачала головой.       — Хорошо. Просто… просто посидим. Мы рядом, — девушка пыталась говорить спокойно. Но голос дрожал. Она посмотрела мельком на маму, которая старалась подобрать тоже слова. Да только знала, что толку будет мало. — Ты… тебе вовсе не обязательно что-то говорить. Просто… не уходи снова туда. Не одна.       Кэролайн сидела напротив. Не смела дотронуться. Только смотрела. С болью. С виной.       — Я… я не знала, что ты так его… — она запнулась, отводя глаза. — Прости…       Корлисс подняла взгляд. Впервые — по-настоящему. И в нём — бездна. Чёрная бездна, где нет ничего, но затягивает в пучину страданий без шансов на спасение. Это был не просто взгляд женщины, потерявшей любимого. Это был взгляд той, в ком умерла жизнь. Кажется, полностью и бесповоротно.       — Я не знала тоже, — прошептала она пересохшими губами. — Пока не стало поздно.       Дом молчал.       Тишина, но уже не та, которая обволакивает уютом, а та, что сдавливает тисками и становится тяжелее воздуха. В ней звуки как будто вязнут. Даже дыхание. Даже мысли.       Корлисс сидела за столом, слегка наклонившись вперёд. Руки лежали на коленях. Не скрещены, не напряжены — просто покоились, как у куклы, которую кто-то посадил, забыв оживить.       Она не говорила. Не ела. Даже не смотрела. Просто сидела.       И это было лучше, чем дверь. Потому что теперь она была здесь.       Кэролайн не знала, что с этим делать.       Она смотрела на сестру так, будто пыталась угадать, чем та дышит. Есть ли там хоть одна живая мысль? Ещё один глоток воли? Она сама была сильной. Слишком сильной. Привыкла справляться. Привыкла вытягивать других.       Но сейчас… девушка не справлялась. Потому что Корлисс не вытягивалась. Не цеплялась. Её младшая сестра погружалась. И с каждой минутой всё глубже.       Кэролайн напрягла пальцы на чашке, что стояла перед ней. Та была почти пустой. Кофе уже остыл, но она продолжала держать её, словно в этом была точка опоры.       — Я не спала, — вдруг сказала Кэролайн, и голос её прозвучал неуверенно. — Почти… почти вообще. Мама заварила ромашковый чай, я думала, поможет… конечно, я вампир, помню, но вдруг? — попыталась улыбнуться в своей манере. Но почти сразу сникла, заметив, что сестра даже никак не отреагировала. — Но всё равно не уснула. Я… думала о тебе.       Корлисс не шелохнулась. Лишь ресницы дрогнули. Незаметно, но Кэролайн увидела.       — Помню, как ты в детстве пряталась в комнате, когда обижалась на меня. А я сидела с другой стороны двери и просила выйти, а ты кричала, что я больше тебе не сестра.       Кэролайн слабо улыбнулась. Лиз молча села рядом с дочерьми, поставив свой чай на стол. Не сказала ни слова. Просто была рядом.       — Я не кричала, — отозвалась вдруг Корлисс. Тихо. Хрипло. Словно голос прорвался через сотни часов молчания. Кэролайн от неожиданности даже вздрогнула, уже и не надеясь на ответ. Но была рада, что ошиблась. — Я… просто не хотела, чтобы ты видела, как я плачу.       Эти слова застали всех врасплох. Даже её саму.       Кэролайн замерла, как от прикосновения тока. Она посмотрела на сестру. В её глаза, в которых вдруг мелькнуло нечто живое. Не эмоция. Но отголосок.       — Я тоже пряталась, — созналась Кэролайн, опустив взор. — Всегда делала вид, что мне всё равно. Что я сильная. Даже когда папа ушёл. Даже когда тебя не было рядом. Я всегда боялась, что если покажу слабость, ты перестанешь чувствовать себя в безопасности.       Корлисс моргнула. Медленно. А потом — первый вздох. Глубокий. Рваный. Как будто внутри что-то всё-таки пошевелилось.       Лиз потянулась к её руке. Осторожно, как к дикому животному. Тепло. Матерински. Пальцы дрожали. Она не говорила ничего о случившемся. Ни «соберись», ни «он того не стоил», ни «будет легче».       Потому что знала, что легче не будет. И Клаус… стоил.       — Я чувствую себя, как будто умерла с ним, — выдохнула Корлисс. Её голос — ломкий. Без интонации. Но в нём — правда.       — Я знаю, — ответила женщина, скрывая собственную скорбь за страдания дочери. — Я видела, как ты его любила.       Корлисс сжала пальцы на колене. Веки дрогнули. В горле что-то закололо. Возможно, это остатки её сердца просились наружу, пытаясь вырваться через глотку.       — Но он был… он был чудовищем. Все так говорили.       — И ты любила его, — просто ответила мать. — Не из-за. Несмотря на. Это — сложнее. Это настоящая любовь.       И эти слова заставили Кэролайн отвернуться из-за нахлынувшего стыда. Она до этого момент и не осознавала, как крепко Корлисс погрузилась во всё это.       Снова тишина. Она уже не давит. Она — дышит с ними.       Кэролайн пододвинулась ближе. Рядом. Лёгкое прикосновение плечом к плечу с матерью. Едва ощутимое. Но тёплое.       — Он не был добрым, — произнесла младшая. — Он не умел быть… мягким. Только, кажется, со мной. Иногда. Как будто боялся.       Слёзы подступили. Невыносимо знакомые, но по-новому жгущие. Девушка прикусила губу, и тихий всхлип прорвался наружу.       — Я хотела ему доказать… что его можно любить. Просто так. Без условий. Без страха. Без вечного «если». — Она вскинула глаза. — И я не успела.       Кэролайн взяла её ладонь в свою, крепко сжимая в знак поддержки. Молча. Без слов. Просто дала ей дышать её воздухом.       — Нет, — помотала она в несогласии головой. — Ты успела. Ты его изменила. Я видела. Даже когда ты этого не замечала. Он… он улыбался. По-настоящему. Только с тобой. Ты дала ему то, чего он боялся всю свою жизнь, походу.       Корлисс разрыдалась. Надрывно, болезненно.       Лиз поднялась, подошла сзади и обняла обеих. Обеих своих девочек.       — Я так горжусь тобой, — прошептала она. — Даже сейчас.       — А мне кажется, что я умерла, — хрипло произнесла Корлисс, уткнувшись в плечо Кэролайн, и зажмурилась. — По-настоящему. Я не знаю, как быть дальше. Я не знаю, зачем вообще всё это.       Кэролайн погладила её по волосам. Медленно, мягко. Ей самой было больно за сестру. Как будто острый крюк вцепился и рвал её изнутри, как бы говоря: «испытай то, что не понимала до этого дня». Но всё равно это было ничто в сравнении с тем, как страдала Корлисс.       — Мы будем жить за него. Пока ты чувствуешь, что он внутри тебя, — Клаус не исчез. Он в тебе. В твоей ярости. В твоей любви. В твоей боли, — говорила Кэролайн, а сама даже и не подозревала, что когда-нибудь наступит такой момент, когда она скажет про Клауса такое. Сейчас же понимала, что лучше бы такого никогда и не было. Она чувствола себя виноватой, хотя не сделала особо ничего, но, кажется, в бездействии тоже была своя доля вины.       — Я не хочу жить в боли, — прошептала младшая.       — Тогда живи в том, что он оставил. Не в смерти. В памяти.       Корлисс позволила себе лечь головой на плечо сестры. И впервые за это время не пряталась.