Глава 18. «Тишина после него»

      Комната казалась слишком тихой. Даже для её боли.       Корлисс лежала, свернувшись калачиком. Не под пледом — под собственной пустотой. Одеяло сброшено к ногам, подушка мокрая от слёз. Она не закрывала глаза. Не могла. Как будто в темноте, в этой неизбежной тьме, что наступала за веками любви, могла вдруг увидеть его лицо. Услышать голос. Его голос.       Но… там ничего не было.       Никакого шёпота. Никакого «ты в порядке?». Только пустота.       Она сжимала пальцы на груди. Там, где раньше жила яркость, теперь — мрак. Серый, глухой, выжженный. Там, где билось сердце рядом с другим бессмертным — теперь зияла воронка.       Клаус. Никлаус Майклсон.       Её безумие. Её нежность. Её боль. Её всё.       Корлисс не шептала его имени. Не могла. Оно было слишком живым. Слишком… настоящим. А теперь стало ложью. Как будто стоит произнести — и всё рассыплется, как стекло.       Она помнила, как всё было. Каждую секунду. Как ударил кол. Как он посмотрел. Как она закричала. Как не успела. Не спасла. Не… смогла.       «Ты даже не боролась, — шептало что-то в ней. — Ты стояла. Ты смотрела. Ты дала ему умереть».       И девушка верила в это.       Корлисс сжалась сильнее, подгибая колени, вжимаясь лицом в подушку. Слёзы не лились. Глаза иссушены. Они уже выжгли внутри всё. Только жжение в уголках, как будто их натирали песком. Красные, воспалённые. Бессонные.       Время распалось. Оно потеряло смысл и значение.       Она не знала, день это или ночь. Не слышала, как Кэролайн тихо стучала в дверь, потом оставила еду, потом ушла. Мир сократился до одного образа — его. Лицо в гробу. Губы чуть приоткрыты. Ресницы тяжёлые, как во сне. Тело уже не её, не живое, не откликающееся. И всё равно — он был её. До последнего вздоха.       Но ведь он даже не вздохнул. Он умер молча.       Он заслуживал последнего слова.       Он заслуживал её поцелуя.       Он заслуживал, чёрт возьми, не умирать.       Любовь к Клаусу не была обычной. Никто не понимал её. Даже она сама порой. Но это ни разу не остановило. Это принесло больше, чем она хотела.       Это был не просто интерес к первородному. Не просто увлечение вечным и опасным. Это было… слишком живое, чтобы называться любовью.       Они боролись. Сражались. Она относилась в самый первый раз с опасением. Он — не доверял ей. Но между этими моментами были взгляды. Прикосновения. Общая тишина.       Клаус видел её. Сначала — как просто человека, как прохожего. А потом… как женщину, которую нельзя забыть.       Он говорил ей:       — Ты знаешь, что я не прощаю. Но с тобой… я прощаю даже себя.       Его голос. Хриплый. Тёплый. Живой.       И теперь его нет.       Корлисс медленно перекатилась на спину. Глаза в потолок. Бессмысленно. Всё казалось далёким. Мир словно отодвинулся, оставив её внутри стеклянной сферы, где нет воздуха. Где ни одно воспоминание не приносит утешения, а лишь боль.       Форбс помнила каждый проведенный миг с ним. Помнила бал. Помнила мастерскую, где лицезрела свой портрет. Помнила первую близость. Первый поцелуй. Первые клятвы и признания. Она помнила всё до мельчайших деталей. И теперь всё это застыло во времени прошлым. Воспоминаниями.       «С тобой я не чувствую себя чудовищем», — сказал он однажды.       Теперь… чудовищем была она. Без него.       Корлисс не проходила стадии горя. Это было не горе, а разлом. Не было гнева. Не было торга. Она не кричала в небо, не просила вселенную «вернуть». Просто лежала. И не верила.       Потому что если он мёртв — значит, весь её путь был ложью. Вся борьба, каждое слово, каждый риск, каждое «я останусь»… напрасны.       Но если он не мёртв…       Корлисс резко села. Головокружение. Сердце застучало — не от надежды. От страха.       Если он не мёртв, где он?       А если… он и правда всё-таки мёртв, и она обманывает себя, тешит ложными надеждами?       Снова слёзы. Они шли, хоть и не просились. Губы дрожали. Девушка не кричала. Просто плакала. По-настоящему. Не прекращая.       Как плачут те, кто потерял не человека, а своё место в мире.       Корлисс вспомнила, как он однажды сказал:       — Мы с тобой — не «вечно», но и не «случайно». Мы — как кровь на холсте. Никогда не сотрётся.       И сейчас… её холст был пуст.       И всё, что осталось — лежать, вжимаясь в подушку, и просить:       — Пусть это будет сон. Пусть это… всё — неправда.       Но ответа не было.       И сейчас уже ничто не греет без него.       Она больше не говорит сама с собой — даже мысленно. Нет внутреннего голоса, нет памяти, что раньше жила в её голове и подсказывала, как выжить. Теперь там пусто.       Осталась только она сама. И его отсутствие.       Он не был прост. Клаус. Ник. Он был жесток, упрям, взрывоопасен. И всё же, когда мужчина смотрел на неё, Корлисс чувствовала себя защищённой. По-настоящему любимой. Нужной.       Он делал монстров из врагов. Но рядом с ней становился человеком. Человеком с тысячелетней болью, с такой же, как у неё теперь. Словно это она резко прожила за секунды столетия.       — Мы с тобой одинаковы, — говорил он однажды. — Оба ищем смысл, которого нет.       Они находили его друг в друге. Или верили, что находят.       И теперь — его больше нет. И вместе с ним ушёл тот смысл.       Где-то внизу — звуки шагов. Они тихие, осторожные. Кто-то вошёл в дом. Потом — на лестнице. Голоса нет. Только внимательное молчание, словно боялись потревожить её горе, даже стенами.       Кэролайн.       Она появилась в коридоре, останавливаясь у двери. И прислонила ладонь к дереву.       — Корлисс?.. — её голос прозвучал не менее тихо. — Это я.       Ответа нет.       — Я просто… — Кэролайн сглотнула, прикрывая глаза. — Я принесла тебе… воду. И еду. Просто… открой, если сможешь. Или… хотя бы… скажи, что ты там.       По-прежнему тишина.       Только в комнате за дверью слышится мягкое дыхание. Едва слышное. И капля. Как будто слеза соскользнула на пол.       Кэролайн прижалась лбом к двери.       — Пожалуйста… Я знаю, ты думаешь, что одна. Но ты не одна. Я знаю, как это… когда кажется, что не встанешь больше никогда. Но ты сможешь. Если не сейчас, то потом.       Пауза.       — Я не уйду. Просто оставлю всё рядом. Если тебе станет лучше — ты откроешь. Ладно?       Корлисс слышала её. Она не глуха. Просто… не может. Это выше её сил. Даже то, как надломленно звучал голос старшей сестры, не трогало её сердце хоть наполовину. Оно просто было разбито и его уже ничто не заденет.       Шли минуты.       Кэролайн, постояв, вздохнула и ушла. Послышался лёгкий скрип. Посуда на подносе. Потом снова шаги. И дверь внизу — тихо, бережно — закрылась.       Всё снова стихло.       И Корлисс вновь осталась одна. С собой. С его отсутствием. С пустотой, которая съедала её изнутри и не оставляла ничего. Только зияющую дыру.       Её взгляд всё такой же пустой. Она не моргала. Просто смотрела в одну точку на потолке, где трещина в штукатурке тянулась, как вена, от центра к стене.       Так же тянулась и её боль. Из сердца — по всему телу. Без начала. Без конца.       Она вспоминила ещё одно воспоминание:       Клаус смеётся. Настояще. Редко. Почти никогда. Но она увидела это однажды. У них был вечер без войны. Без крови. Просто единение и старая виниловая пластинка. Он пил, сидя на полу. Она смотрела, как он закрывает глаза.       — Ты правда умеешь радоваться? — спросила она тогда.       Он открыл глаза. Медленно. И сказал:       — С тобой — да.       И это было… самым страшным. Потому что теперь девушка знала: он умел быть живым. А значит теперь по-настоящему мёртв.       Корлисс не чувствовала времени. Её волосы растрёпаны, губы пересохли, ноги замёрзли. Но всё это — детали. Шумы плоти.       Внутри — тишина. Тишина после него.       Она не хочет смерти. Но и жизни тоже нет отныне. Может, покажется слишком трагично, когда она впервые влюбилась, а уже так ведёт себя, но плевать на всё.       Снова в какой-то момент повторился стук. Позже — может быть, через час. Или через день.       Кто-то положил что-то у двери. Не сказал ни слова. Просто оставил что-то и ушёл. Может, снова сестра. А, возможно, и мама. Они обе переживают и ничего не могут сделать. Девушку сжирает горе и боль, и ничто не в силах ей помочь.       Это забота. Это попытка спасти. Но младшая уже не хочет спасения. Хочется только, чтобы он открыл дверь. Чтобы задал этот дурацкий вопрос: «Ты как?». Чтобы назвал её по имени так, как умел только он.       — Корлисс, — шептал он. — Моё проклятие. Моё спасение.       Теперь — не будет.       И снова на глаза навернулись слёзы, застелив пеленой, которая размылила картинку. Сил почти нет. Но тело всё же плачет. Само. Без разрешения.       Корлисс сжалась ещё сильнее. Словно хотела исчезнуть. Стать точкой на простыне. Быть ничем, чтобы не помнить. Не чувствовать.       Она больше не верила в волшебство. Не верила в добро. Не верила и в «спасение».       Тот, кого она любила, умер. На её глазах. И она ничего не сделала.       Нет мыслей. Нет планов. Нет будущего. Только одно желание: пусть он войдёт. Сейчас. Откроет дверь. Окажется, что это был сон. Окажется, что Клаус, её Ник, жив и здоров. Он всё так же красив, все с той же привычной ухмылкой и лукавым взглядом. Девушка снова хотела ощутить тепло и силу его рук. Прикоснуться к нему и больше не отпускать. Хотела просто увидеть его…       Но дверь молчала. И с ней — весь мир.