Часть 1

1632 г. Османская Империя. И вот, юная русская наложница по имени Санавбер-хатун оказалась в гареме главного дворца Османских Падишахов, называемом—Топкапы и напоминающему самую настоящую крепость снаружи, но внутри, окружённый великолепным «райским» садом, воздушный, как невесомое облако, роскошный дворец был украшен мраморными колоннами, арками и многочисленной разноцветной мозаикой и великолепными фонтанами, не говоря уже про искусственные прудики. Именно здесь, в этом запретном для посторонних мужчин месте, куда можно входить лишь только самому Султану Мурадуи и, разумеется евнухам, отныне предстояло жить очаровательной юной русской рабыне по имени Санавбер, которую сюда привёз Султан Мурад—двадцатидвухлетний светловолосый, весьма привлекательной внешности и богатырского телосложения мужчина, обладающий суровым и в меру справедливым характером, распорядившийся ункяр-калфе Лалезар о том, чтобы та, лично сопроводила и разместила наложницу в покоях, располагающихся на этаже для фавориток, каковой, по решению падишаха, является юная санавбер-хатун, с нескрываемым интересом осматривающаяся по сторонам, что продлилось ровно до тех пор, пока вниманием новоиспечённой султанской фаворитки ни завладела, уверенно подошедшая к ней ункяр-калфа по имени Лалезар, обладающая, весьма привлекательной внешностью и сияющей доброжелательной улыбкой: --Добро пожаловать в свой новый дом, Санавбер-хатун, и я искренне надеюсь на то, что ты всячески будешь избегать всех возможных интриг с конфликтами.—смутно надеясь на взаимопонимание очаровательной юной золотоволосой собеседницы, гостеприимно и с оттенком вразумительного наставления произнесла мудрая ункяр-калфа. Санавбер-хатун можно было и не просить об этом, ведь она итак всё прекрасно знает и понимает, о чём и поспешила с застенчивой доброжелательностью заверить ункяр-калфу: --Можете быть спокойны, Лалезар-калфа, ибо от меня у вас не возникнет никаких проблем!—что прозвучало так, словно на одном дыхании и удосужилось встречной, очень приветливой улыбки ункяр-калфы, вздохнувшей с огромным облегчением: --Вот и славно, хатун!—что позволило очаровательной юной Санавбер-хатун, вновь погрузиться с свою глубокую мрачную задумчивость о том, как ей, отныне предстоит выживать здесь. Именно выживать, ведь гарем—это то место, где каждая из рабынь является друг другу соперницей, так и норовящей, подставить, либо уничтожить друг друга, напоминая собой самый, что ни на есть гадюшник из-за понимания о чём, Санавбер-хатун сама не заметила того, как её всю передёрнуло от ужаса, что ни укрылось от внимания предусмотрительной ункяр-калфы Лалезар, которая прекрасно поняла чувства с опасениями своей новоиспечённой подопечной, благодаря чему, заботливо обняла её за изящные плечи и подбадривая, с всё той же доброжелательной улыбкой произнесла.—Я прекрасно понимаю, что, поначалу, тебе придётся здесь, очень трудно, но постепенно ты освоишься. Во что Санавбер-хатун, пусть и верилось с большим трудом, но она, всё-таки решила полностью довериться ункяр-калфе, благодаря чему, одобрительно кивнула и, тяжело вздыхая: --И я, тоже на это надеюсь, Лалезар-калфа!—мысленно призналась себе в том, что она продолжает, очень сильно сомневаться в своём спокойном проживании в гареме Султана Мурада, выкупившего её у деспотичного извращенца-ремесленника Джафера-аги, к удивлению для самой себя, оставшейся, совсем не тронутой, но при этом, хорошо подготовленной к гаремной жизни. Так за мрачными мыслями юная Санавбер-хатун совсем не заметила того, как к ней с ункяр-калфой Лалезар, уверенно подошла, облачённая в шикарное светлое парчовое платье, темноволосая красавица-албанка Баш Хасеки Айше Султан, хорошенькое личико которой озарилось, очень искренней доброжелательной улыбкой, что отразилось в её лучистых, обрамлённых густыми шелковистыми ресницами, карих глазах в виде огромной заинтересованности, с чем она мгновенно привлекла к себе внимание ункяр-калфы с её очаровательной, очень юной подопечной: --Какая красивая очень юная девушка, Лалезар-калфа! Кто она? Новая наложница? Почему я не видела её здесь раньше?—что оказалось хорошо понятно ункяр-калфе, которая сдержано вздохнула и, ничего не скрывая от молоденькой Баш Хасеки Айше Султан, откровенно доложила: --Эта очаровательная юная девушка является рабыней, привезённой в Стамбул с русских земель, Султанша. Её привёл в свой гарем сам Повелитель, выкупив бедняжку у бывшего её хозяина, являющегося деспотом-самодуром и извращенцем, поэтому, отныне, Санавбер-хатун будет проживать в покоях на этаже для фавориток.—чем Баш Хасеки Айше Султан оказалась потрясена до глубины души, а всё из-за своего богатого воображения, уже нарисовавшего жуткие картины быта несчастных рабынь омерзительного ремесленника Джафера-аги, невольно приведя это к тому, что чуткую Айше Султан, аж, всю передёрнуло от, испытываемого ею, огромного отвращения, благодаря чему, она даже вся побледнела, что ни укрылось от внимания очаровательной Санавбер-хатун, поспешившей незамедлительно с невыносимым беспокойством спросить: --Госпожа, Вы уж великодушно простите меня за, проявленную по отношению к Вам, вполне себе, вынужденную дерзость, но позвольте мне, простой рабыне, узнать о том, всё ли с Вами хорошо?—чем невольно перевела внимание Баш Хасеки Айше Султан на себя тем, что заставила её, вновь доброжелательно улыбнуться с новым измождённым вздохом заверить свою, очень юную собеседницу: --Тебе не о чем беспокоиться, хатун! Со мной всё в полном порядке. Конечно, это было самой, что ни на есть, исскустной разыгранной ложью, ведь признаться внимательным собеседникам в том, что появление в гареме горячо любимого самодержавного мужа новой его фаворитки, означает, признать собственное поражение в беспощадной битве за место в его разгорячённом изменчивом сердце, чего семнадцатилетняя Баш Хасеки не могла допустить ни в коем случае, что было хорошо понятно её внимательно очаровательной пятнадцатилетней собеседнице с выразительными, словно два лесных озера, голубыми глазами, светлой гладкой, как атласное полотно, нежной кожей, чувственными пухлыми губами, а также, обладающей стройной, как ствол молодой сосны, фигурой с пышными упругими формами, благодаря чему, Санавбер-хатун сдержанно вздохнула: --Жизнь в гареме, я так понимаю, совсем не тот «сказочный рай», о котором пишут в европейских женских романах про восток, а жестокая кровопролитная борьба за выживание.—и, не говоря больше ни единого слова, вновь почтительно поклонилась и с молчаливого одобрения Баш Хасеки Айше Султан, сопровождаемая младшими калфами с евнухами, наконец, вошла в общую гаремную комнату, где ютились все обитатели султанского гарема, занимающиеся, в данную минуту, своими обычными повседневными делами независимо от того, что за окнами великолепного дворца Топкапы уже сгустились сумерки и постепенно стало, совсем темно, благодаря чему, дворцовые слуги во всех помещениях разожгли светильники. Вот только никто из обитателей дворца Топкапы даже не догадывался о том, что, в эту самую минуту, отдавший свою очаровательную, очень юную новую фаворитку на заботливое попечение ункяр-калфы с кизляром-агой, двадцатидвухлетний султан Мурад находился в просторных и дорого обставленных покоях Валиде Кёсем Султан, выполненных в сиреневых тонах с украшением многочисленной золотой лепнины, где, вальяжно восседая вместе с горячо любимой матерью на парчовой тахте и не обращая никакого внимания на, окутавшее их, словно шёлковому покрывалу, лёгкому медному мерцанию, испускаемому от, горящих в золотых канделябрах свечей, пламенем, а всё из-за того, что венценосные мать с сыном вели между собой душевный, носящий чрезвычайно серьёзный характер, разговор, косаемый дальнейшей судьбы очаровательной юной новой наложницы, которую молодой Повелитель привёл в гарем несколько минут тому назад. --Я, конечно, могу окружить твою новую фаворитку своей заботой с вниманием, сын мой, только какова гарантия того, что она, в итоге, ни окажется вражеской шпионкой, внедрённой врагами Османской Империи для того, чтобы влюбить тебя в себя, а потом, когда ты меньше всего этого ожидаешь, убить тебя!—прося самодержавного сына о благоразумии с предосторожностью, отчаянно пыталась достучаться до него предусмотрительная Валиде Кёсем Султан, облачённая сегодня в великолепное сиреневое парчовое платье с золотыми атласными вставками, благодаря чему, Султан Мурад понимающе сдержанно вздохнул и, тоже, вполне себе разумно проговорил: --Именно по этой же самой причине, я и прошу Вас, Валиде, проявить к Санавбер-хатун Ваше Высочайшее внимание с заботой, ведь, как можно подозревать человека в чём-то, предварительно хорошенько не узав его.—невольно приведя это к тому, что его дражайшая Валиде Кёсем Султан погрузилась в глубокую мрачную задумчивость о том, что её отважный и очень благородный лев, оказывается прав, в связи с чем, понимающе тяжело вздохнула и уступчиво заключила: --Ну, хорошо, Мурад, ты меня уговорил в необходимости дать твоей новой фаворитке шанс для своего проявления безграничной преданности нашей Династии, а уж то, как она это сделает, решать и выбирать только ей!—невольно приведя это к тому, что между венценосными матерью с сыном воцарилось долгое, очень мрачное молчание, во время которого Султан Мурад, хотя и понимал то, что Санавбер-хатун необходимо время для того, чтобы, пусть немного, но освоиться в гареме, но, всё-таки решил незамедлительно отправиться к ней в покои для того, чтобы официально сделать её своей дражайшей фавориткой, благодаря чему, получив от матери искреннее благословение на текущую ночь, решительно встал с тахты и, уверенно покинув её великолепные покои, отправился в общую гаремную комнату, где все его обитатели, уже постепенно завершая все свои дела, готовились к вечернему намазу и ужину, до чего молодому Падишаху, абсолютно не было никакого дела. И вот, оказавшись, наконец, в общей комнате гарема, молодой Султан Мурад, глубоко погружённый в приятные мысли о своей дражайшей новой фаворитке, уже направился к лестнице, ведущей на этаж для фавориток, как к нему внезапно подошла его дражайшая Баш Хасеки Айше Султан, сияющая доброжелательной улыбкой и излучающая безграничную нежность в карих глазах, с чем Айше Султан почтительно поклонилась дражайшему возлюбленному и, привлекая к себе его внимание, любезно заговорила: --Я уже познакомилась с Санавбер-хатун, Повелитель. Она очень милая и красивая девушка. Только ей здесь будет не выжить, если у неё не будет покровителя из представителей султанской семьи. Ваша дражайшая сестра Атике Султан вместе с Шемспери Султан быстро сживут бедняжку со свету, если учитывать то, как они обе дружны друг с другом.—чем заставила возлюбленного незамедлительно выйти из его романтической глубокой задумчивости, благодаря чему, он мгновенно опомнился мысленно признался себе в том, что он об этом даже и не подумал, а ведь Атике вместе с его средней Хасеки по имени Шемспери, узнав про милую Санавбер, непременно попытаются превратить жизнь несчастной девушки в настоящий ад, благодаря чему, из его мужественной мускулистой груди вырвался измождённый вздох: --И, что же ты мне предлагаешь, Айше?—что позволило Баш Хасеки незамедлительно высказать своё, вполне себе благородное предложение: --Этой покровительницей и защитницей могу стать я, Повелитель, да и мне будет приятно обзавестись подругой в гареме.—невольно приведя это к тому, что между ними воцарилось долгое мрачное молчание, во время которого Султан Мурад сам того не заметил, как одобрительно кивнул, мысленно признавшись себе в том, что дражайшая Айше, действительно предложила ему самый лучший выход из сложной ситуации, но, понимая о том, что, в данную минуту, ему необходимо что-то сказать, чуть слышно выдохнул: --Хорошо, Айше! Тогда возьми шэфство над Санавбер-хатун!—и, не говоря больше ни единого слова, наконец, уверенно подошёл к мраморной лестнице и, принялся подниматься по мраморным ступенькам, провожаемый взглядом Айше Султан, полным глубокой мрачной задумчивости о том, как бы ей присоединить к покровительству Санавбер-хатун ещё и Гевгерхан Султан, которая продолжает отважно воевать с младшей, очень сильно избалованной сестрой Атике Султан за сердце хранителя главных султанских покоев по имени Силахдар-ага, в которого безнадёжно влюблены обе девушки, из мрачных мыслей о чём, свою госпожу осторожно вывела, стоявшая здесь же, Нарин-калфа—хорошенькая круглолицая золотоволосая двадцатилетняя боснийская рабыня с выразительными светлыми глазами и веснушками на румяных бархатистых щеках, одетая в зелёное бархатное форменное платье тем, что почтительно поклонилась Баш Хасеки и, принеся свои искренние извинения за вмешательство в ход мрачных мыслей, участливо предложила: --Если хотите, я могу утром прийти к Санавбер-хатун и поставить её в известность о том, что отныне она находится под Вашим Высочайшим покровительством и личной защитой, Султанша!—за что мгновенно удосужилась одобрительного кивка темноволосой головы Баш Хасеки Айше Султан с задумчивыми словами: --Да, Нарин! Пожалуй, так и поступи, не говоря уже о том, что приведи её ко мне утром!—и, не говоря больше ни единого слова, вместе со своей верной калфой вернулась в свои покои для того, чтобы поужинать и лечь спать. А между тем, Султан Мурад уже находился в скромных, но по своему уютных, выполненных в красных и зелёных тонах, покоях, предназначенных для фавориток, где, благодаря активным стараниям ункяр-калфы по имени Лалезар, уже несколько часов как обосновалась очаровательная юная Санавбер-хатун, стоявшая, в данную минуту, перед молодым Падишахом, замерев в почтительном поклоне, облачённая в шёлковую ночную рубашку нежного розового оттенка с глубоким декольте и с драпировкой, при этом, бархатистые щёки юной золотоволосой русской наложницы алели румянцем смущения, а чувственные пухлые соблазнительные губы расплылись в скромной, но очаровательной улыбке, пленившей Султана Мурада, окончательно и бесповоротно, благодаря чему, он умилённо вздохнул ис душевной откровенностью проговорил: --Я только что имел честь душевно беседовать о тебе с моей дражайшей Валиде Кёсем Султан, Санавбер.—чем, очень сильно заинтересовал свою юную новую фаворитку, заставив её, незамедлительно поднять на него выразительные голубые глаза и спросить: --И, что же она обо мне расспрашивала Вас обо мне, Падишах?—что заставило молодого падишаха понимающе тяжело вздохнуть и, ничего от неё не скрывая, откровенно и с оттенком лёгкой иронии поделился: --Валиде Кёсем Султан расспрашивала меня о том, ни являешься ли ты вражеской шпионкой, внедрённой ко мне в гарем для того, чтобы вредить мне и Османской Империи во что я, разумеется, не верю и убедил мою Валиде дать тебе шанс и присмотреться, Санавбер. Это весьма предусмотрительное отношение Валиде к ней, было хорошо понятно Санавбер-хатун, благодаря чему, она, вновь сдержано вздохнула: --Повелитель, Вы уж великодушно простите меня за дерзость в высказывании, весьма субъективного и адекватного мнения, только я думаю, что на месте Валиде Кёсем Султан, я отнеслась бы к моему внезапному появлению настороженно и с недоверием.—что прозвучало на столько очаровательно и откровенно, что Султан Мурад, заразительно звонко рассмеявшись, заключил: --Только тебе не о чем волноваться, Валиде примет тебя в своих покоях в самое ближайшее время!—благодаря чему, из соблазнительной груди Санавбер-хатун вырвался вздох огромного облегчения, во время которого очаровательная юная золотоволосая девушка с нескрываемым сомнением заключила: --Не будем делать поспешные выводы и питать себя напрасными иллюзиями, Повелитель. Время покажет.—с чем Султан Мурад, просто не мог ни согласиться, в связи с чем, иронично усмехнувшись, подошёл ближе к наложнице, решительно заключил её в крепкие объятия и, не говоря больше ни единого слова, уверенно впился в чувственные пухлые сладкие, как дикий мёд, губы Санавбер-хатун, беспощадно снимая с неё и с себя одежду, пока, абсолютно нагие ни рухнули на одноместную бархатную тахту, где между ними вспыхнула неистовым огнём головокружительная страсть, которой, разгорячённая до предела, парочка самозабвенно отдавалась без остатка, что продлилось ровно до тех пор, пока юная Санавбер-хатун, ни почувствовав невыносимую боль от потери невинности, пронзившую её роскошное стройное девичье тело, словно раскалённым железом, начала отчаянно вырываться из крепких мужественных рук Султана Мурада, заботливо обнимающих дражайшую фаворитку и ласково поглаживающих её по румяным и мокрым от слёз бархатистым щекам, что, очень нежно шепча девушке в утешение, благодаря чему, она, постепенно успокоившись, вновь отдалась на волю чувствам, накрывшим парочку тёплой ласковой волной, которая накатила на них, как на песчаный или галечный берег. Вот только Султан Мурад, увлечённый приятным общением со своей очаровательной юной фавориткой по имени Санавбер-хатун, даже не догадывался о том, что, в эту самую минуту, к его главным покоям решительно подошла Хасеки Шемспери Султан, серьёзно настроенная на то, чтобы поговорить с ним о том, что он постепенно охладевает к ней и попытаться выяснить истинную причину того, почему Повелитель больше не завёт к себе её—знатную грузинскую княжну, обладающую, весьма чарующей внешностью, тёмными, почти чёрными длинными прямыми густыми волосами, выразительными карими глазами, худощавой фигурой, но вздорным, очень ревнивым и, порой, временами, даже несносным характером, но Султаншу ждало глубокое разочарование в лицах, вышедших к ней на встречу, стражников, которые, почтительно ей поклонившись, единогласно доложили: --Повелителя сейчас нет в покоях, Султанша!—чем ввели, немного ошеломлённую этими их словами, молоденькую Султаншу в состояние лёгкого ступора, для выхода из которого ей стоило большого труда, но, всё-таки сделав это, она сдержанно вздохнула и заинтересованно спросила: --Повелитель пошёл в покои к Валиде Кёсем Султан для того, чтобы засвидетельствовать ей своё почтение и, заодно просить о благословении на ночь грядущую?—с неистовым жаром мысленно молясь о том, чтобы это было действительно так, при этом, категорически отгоняя от себя мрачную мысль о том, что после посещения покоев Валиде Кёсем Султан Повелитель отправится в покои, располагающиеся на этаже для фавориток для того, чтобы провести жаркий хальвет с проклятущей русской новой рабыней по имени Санавбер-хатун, невольно приведя это к тому, что её разгорячённое южное сердце учащённо забилось в плоской миниатюрной груди знатной грузинки, бархатистые щёки которой запылали пунцом, не говоря уже о том, что в неукротимой душе вспыхнуло непреодолимое желание о том, чтобы немедленно отправиться к ненавистной юной сопернице и собственноручно придушить её, из мрачных воинственных мыслей о чём, Султаншу, вновь вывели, обращённые к ней и полные огромного безразличия, слова одного из стражников: --Повелитель нас не вводил в свои планы на этот вечер, Султанша! Да и, кто мы такие для того, чтобы он отчитывался перед нами, но то, что он собирался навестить свою Валиде—это точно!—из чего Хасеки Шемспери Султан вздохнула с огромным облегчением: --Ну, хоть спасибо и за это!—и, постепенно собравшись с мыслями, наконец, спохватилась и задала, всё тому же стражнику, свой последний вопрос, сияя искренней надеждой.—А могу я пройти вовнутрь и подождать возвращения Повелителя в главных покоях? Только этого не могли допустить стражники, незамедлительно, вновь с искренним пониманием переглянувшиеся между собой и единогласно заключившие: --Нет, госпожа. Вам лучше вернуться в свои покои, вдруг, Повелитель ещё отправится к своей Баш Хасеки Айше Султан для того, чтобы проведать их общих детей и решит пробыть с ними до утра. Конечно, от Повелителя можно было, вполне ждать и такого решения, ведь он, хотя и активно уделял внимание наложницам из своего гарема или из гарема в Эдирне, куда частенько ездил на многодневную охоту, но продолжал любить и уважать лишь только одну свою Баш Хасеки Айше Султан, к которой вспыльчивая грузинская княжна Шемспери Султан неистово ревновала, благодаря чему и не говоря больше ни единого слова, Султанша всё поняла и удручённая побрела обратно в свои роскошные покои, несолоно хлебавши. Хасеки Шемспери Султан так сильно погрузилась в глубокий мрак своей задумчивости, что совсем не заметила того, как вошла в, принадлежащие ей, роскошные светлые покои и, потерянно опустившись на парчовую тахту, дала волю своим горьким слезам, хорошо ощущая то, как бешено колотится в груди, истерзанное невыносимыми страданиями, разгорячённое сердце, испытывая огромное разочарование и невыносимую, сжигающую её всю изнутри, злобу с непреодолимой жаждой кровопролитной и не знающей никакой жалости, расправы над проклятущей Айше Султан, которую возненавидела ещё с первого дня своего появления в гареме, невольно приведя это к тому, что она сама того не заметила, как её изящные сильные женственные руки сжали острый кинжал с серебряной рукояткой, находящийся у неё на поясе роскошного платья, что ни укрылось от внимания, крайне бесшумно вошедшей к ней, Атике Султан—белокурой самой младшей сестры Султана Мурада, обладающей неукротимым и, рвущимся к справедливости, неуёмным характером, хорошенькое лицо которой сияло беззаботной улыбкой, с которой та шутливо произнесла: --Неужели ты собираешься убить этим кинжалом нашу добросердечную гусыню Баш Хасеки Айше Султан, Шемспери?—чем мгновенно вывела грузинку из её глубокой мрачной задумчивости и, мгновенно встрепенувшись, иронично рассмеялась и с той же ядовитой обжигающей её, словно лёд, беспощадной злобой истерично произнесла: --Видит Аллах то, как сильно я желаю собственноручно убить Айше Султан, госпожа, но не могу этого сделать по той лишь простой причине, что она является дражайшей возлюбленной и законной женой Повелителю, защищаемая Валиде Кёсем Султан, которую я, тоже искренне ненавижу!—что мгновенно лишило весёлую и беззаботную Атике Султан задорности, на смену которой пришли невыносимые беспокойство с невыносимой жалостью к дражайшей подруге, благодаря чему, Султанша плавно села рядом с ней на тахту и, заботливо обняв Шемспери Султан за изящные плечи, вразумительно произнесла: --Я хорошо понимаю твои пламенные чувства, Шемспери! Только тебе лучше смириться и не совершать непоправимых глупостей, хотя, если признаться честно, я, тоже ненавижу Баш Хасеки Айше Султан из-за того, что она слишком правильная и добросердечная!—невольно приведя это к тому, что между подругами воцарилось долгое, очень мрачное молчание, во время которого они с глубокой задумчивостью смотрели друг на друга, не обращая никакого внимания на тихое потрескивание дров в мраморном камине, приятное мягкое тепло с лёгким медным мерцанием коевых окутывали их, подобно шерстяной шали. Но, а, когда наступило утро и яркие солнечные лучи озарили всё вокруг ослепительным золотым блеском, облачённая в красивое шёлковое нежного голубого оттенка платье, обшитое серебристым гипюром, Санавбер-хатун находилась в общей гаремной комнате и, удобно сидя на мягком тюфяке, окружённая другими наложницами, вела душевную беседу с верной калфой Баш Хасеки Айше Султан по имени Нарин, настроенной к новой султанской фаворитке, весьма благосклонно и дружелюбно, о чём свидетельствовал их, весьма непринуждённый тон в общении. --Баш Хасеки Айше Султан решила окружить тебя, хатун, своим покровительством и защитой, ведь, пока что ты в гареме находишься, совершенно одна и беззащитна, а значит, очень уязвима для, настроенных по отношению к тебе враждебно, Шемспери с Атике Султан, которые не успокоятся до тех пор, пока ни уничтожат тебя.—с оттенком искреннего предостережения, мрачно произнесла Нарин-калфа, чем мгновенно привлекла к себе внимание своей очаровательной юной собеседницы, заставив её, тоже, очень сильно насторожиться, но, собравшись постепенно с мыслями, незамедлительно произнести: --Можете передать Баш Хасеки Айше Султан мою искреннюю благодарность, Нарин-калфа.—чем вызвала в ней встречную доброжелательную улыбку с любезными словами: --Вот ты сама и выскажешь своё глубочайшее почтение с присягой верности Айше Султан при вашей встрече, куда мы сейчас отправимся сразу после того, как закончим завтрак.--и, не говоря больше ни единого слова продолжила завтракать, чем они занимались всё это время, как и все гаремные обитатели, периодически обмениваясь доброжелательными взглядами с улыбками, что продлилось ровно до тех пор, пока юная Санавбер-хатун, вновь ни нарушила их с Нарин-калфой мрачное молчание, задав один лишь заинтересованный вопрос: --Шемспери Султан и Атике Султан?! А за что они ненавидят меня и Баш Хасеки Айше Султан, Нарин-калфа?—чем, вновь привлекла к себе внимание внимательной собеседницы, которая ядовито усмехнулась и, ничего не скрывая от юной собеседницы, небрежно обронила: --А сама то, как думаешь, Санавбер?! Конечно, же за то, что Повелитель искренне любит вас обеих, а к ним относится с подозрительностью и безразличием. Султан Мурад уже остыл к Хасеки Шемспери Сулстан сразу после того, как узнал о том, что она родила ему дочь Айнур Султан вместо обещанного Шехзаде, да и он изрядно устал от её бесконечной ревности с истериками, найдя душевный покой с тобой, Санавбер, и с Айше Султан, чего ему так не хва… Нарин-калфа не договорила из-за того, что, в эту самую минуту, в общую просторную гаремную комнату, украшенную изразцами и мраморными колоннами с арками с витражами, решительно вошла ункяр-калфа Лалезар, громогласно провозгласившая, привлекая к себе внимание всех обитателей: --Внимание! Валиде Кёсем Султан Хазретлири!—чем мгновенно заставила их всех, немедленно прервать свой завтрак и, встав с насиженных мест, выстроиться у входа в общую комнату, замерев в почтительном поклоне, не смея поднять глаз. Потянулись мучительные минуты ожидания, которые показались гаремным обитателям целой вечностью, но вот, спустя буквально несколько мгновений, к ним откуда-то издалека вышла, сопровождаемая верным кизляром-агой по имени Хаджи-Мехмет и двумя рабынями, Валиде Кёсем Султан, облачённая в парчовое золотое платье с синими шёлковыми вставками. Вот только вид у молодой сильной темноволосой женщины был каким-то уж очень болезненно бледным и измождённым, что не на шутку встревожило, стоявших неподалёку, ункяр-калфу Лалезар с Санавбер-хатун, благодаря чему, те потрясённо переглянулись между собой, мысленно переговорив друг с другом: «Почему Валиде выглядит так, что вот-вот упадёт в обморок, Лалезар-калфа?»--с невыносимой тревогой в ясных голубых глазах спросила у наставницы Санавбер-хатун, что оказалось той, хорошо понятно, благодаря чему, ункяр-калфа решила ничего не скрывать от своей очаровательной юной подопечной и откровенно с печальным вздохом призналась: «У нашей Валиде Кёсем Султан, вот уже несколько лет тому назад обнаружили неизлечимый недуг, называемый—диабет, Санавбер-хатун!»--невольно приведя это к тому, что между ними воцарилось мрачное молчание, оказавшееся нарушенным лишь тем, что, проходящая мимо них, Валиде Кёсем Султан внезапно остановилась и, слегка пошатнувшись, потеряла сознание, рухнув на руки к своему верному кизляру-аге, плавно опустившемуся вместе с ней на холодный мраморный пол и, не обращая никакого внимания на ошарашенные перешёптывания наложниц, отчаянно прокричал: --Приведите немедленно дворцовую лекаршу!—невольно приведя это к тому, что через толпу ошарашенных наложниц с младшими калфами и евнухами, уверенно вышли ункяр-калфа Лалезар вместе с Санавбер-хатун, которая, склонившись над бесчувственной Валиде, принялась чуть слышно шептать какой-то целебный наговор, которому её научила, умершая пять лет тому назад бабушка-целительница, передав внучке свой дар, который Санавбер-хатун тщательно скрывала всё то время, что была пленницей османских пиратов и рабыней жестокого извращенца Джафера-аги, но теперь, почувствовав то, что ей больше ничего не угрожает, наконец, проявила свой дар из бескорыстного желания, хоть немного помочь их Валиде, что очень сильно не понравилось, внезапно подошедшей к ним ко всем, Хасеки Шемспери Султан вместе с какой-то из калф. --Что ты там такое шепчешь над нашей Достопочтенной Валиде Султан, хатун?—недовольно рявкнула на наложницу темноволосая молодая Султанша, чем заставила девушку сдержанно вздохнуть и, дождавшись момента, когда Валиде постепенно начала приходить в себя, ответила: --Всего лишь прочла молитву на русском языке, Султанша.—и, не говоря больше ни единого слова, помогла кизляру-аге с ункяр-калфой заботливо поднять Валиде Кёсем Султан с пола на ноги и сопроводила их в роскошные покои, где проживала Валиде, провожаемые потрясённым взглядом Хасеки Шемспери Султан, оставшуюся стоять посреди просторного мраморного коридора гарема, вернее сказать у самого входа в него, не обращая ни на кого внимание, собственно как и до неё не было ни у кого никакого дела. А между тем, Валиде Кёсем Султан уже постепенно пришла в себя и, теперь, вальяжно восседая на парчовой тахте, располагающейся возле окна своих великолепных покоев, выполненных в сиреневых тонах, вела весьма серьёзный разговор с верными кизляром-агой Хаджи и ункяр-калфой Лалезар, не обращая никакого внимания на, бережно втирающую ей в изящные руки какую-то целебную мазь, Санавбер-хатун, которая сидела рядом на, выполненной из слоновой кости с украшением сусального золота и обшитой парчой, банкетке, погружённая в глубокую мрачную задумчивость и внимательно вслушиваясь в разговор мудрой Валиде Султан с верными слугами. --В столице, вновь вспыхнула эпидемия чумы, привезённая моряками-венецианцами на своих торговых судах, а это означает лишь одно, что мы должны приложить все возможные усилия для того, чтобы не допустить проникновения эпидемии во дворец и в гарем!—крайне серьёзным тоном произнесла Валиде Кёсем Султан, давая понять слугам о том, чтобы они приняли все необходимые защитные меры, что оказалось слугами хорошо понятно, благодаря чему, те, вновь почтительно поклонились и заверили Султаншу единогласным обещанием: --Вам не о чем беспокоиться, Валиде! Мы всё сделаем в лучшем виде.—за что удосужились одобрительного кивка головы от Валиде Кёсем Султан, которая, вспомнив, наконец, о дражайшей новой фаворитке горячо любимого самодержавного сына-Повелителя, отпуская распорядилась с доброжелательной улыбкой: --Спасибо за заботу, Санавбер! Теперь можешь вернуться в свои покои! Очаровательная юная золотоволосая наложница, прекрасно всё поняла и, плавно поднявшись с банкетки, почтительно откланялась и с взаимными доброжелательными словами: --С Вашего позволения, Валиде Султан!—пятясь задом, подобно раку, покинула великолепные покои, провожаемая всё тем же доброжелательным взглядом Валиде Кёсем Султан, внезапно погрузившейся в мрачные размышления о том, откуда у наложницы взялись целительские способности, что случайно угадала ункяр-калфа Лалезар, поспешившая незамедлительно всё прояснить: --Санавбер-хатун сообщила мне о том, что эти способности ей передала русская бабушка-знахарка в час своей смерти, Валиде.—чем ввела Кёсем Султан в новую глубокую задумчивость, мысленно признаваясь себе в том, что наложница в огромной опасности из-за своего дара, благодаря чему, вновь тяжело вздохнула и распорядилась: --Защищайте Санавбер-хатун от всего того, что может угрожать ей!—хотя верные слуги, итак всё прекрасно знали и понимали, в связи с чем, все вновь погрузились в глубокую мрачную задумчивость, совершенно не обращая никакого внимания на, стоявших немного в стороне от неё, Атике Султан с Султаном Мурадом, оказавшихся, очень сильно обеспокоенными внезапным плохим самочувствием горячо любимой матери, которая уже больше ничего им не говорила, а лишь удобно возлежала на тахте, обнимая бархатную подушку и лениво попивая шербет из целебных трав. Но, а, что же касается Санавбер-хатун, то она, глубоко погружённая в мрачную задумчивость о том, как же, всё-таки её восприняла Валиде Кёсем Султан, ведь по отрешённости госпожи было ничего не понятно, что, вполне себе ожидаемо, если учитывать то, в каком, весьма плачевном состоянии находилась мудрая Султанша, которая, конечно, отнеслась к новой фаворитке самодержавного сына, очень даже доброжелательно, но напрасных иллюзий юная девушка решила, всё-таки не питать, благодаря чему, сдержано вздохнула: --Ну, ничего, Санавбер, наберись терпения. Рано, или поздно Валиде Кёсем Султан, вновь позовёт тебя к себе для важного разговора.—что ни укрылось от внимания, уже терпеливо ожидающих её у мраморной лестницы, ведущей в общую комнату гарема, Баш Хасеки Айше Султан с Нарин-калфой, о чём-то между собой тихонько беседуя. --Ты, как я понимаю, сейчас идёшь от Валиде Кёсем Султан, Санавбер?! Как она сейчас себя чувствует?—привлекая к себе внимание наложницы, обеспокоенно поспешила узнать у неё Баш Хасеки Айше Султан, благодаря чему, Санавбер-хатун мгновенно вышла из глубокой мрачной задумчивости и, почтительно им поклонившись, выдохнула с огромным облегчением: --Слава милостивейшему Аллаху, нашей дражайшей Валиде уже стало намного лучше, госпожа!—что заставило, погружённых в глубокую мрачную задумчивость, Айше Султан, которая была сегодня одета в белоснежное шёлковое, обшитое блестящим кружевом, роскошное платье, и Нарин-калфу с одобрением переглянуться между собой и поддержать их очаровательную юную собеседницу взаимным понимающим вздохом: --Аминь, Санавбер! Из интонации слов Баш Хасеки, юная наложница поняла, что та желает поговорить с ней ещё о чём-то очень важном, благодаря чему, Санавбер-хатун, вновь понимающе тяжело вздохнула и услужливо произнесла: --Я полностью к Вашим услугам, Султанша!—что пришлось, очень сильно по душе Баш Хасеки Айше Султан, благодаря чему она одобрительно кивнула и произнеся: --Это очень даже хорошо, Санавбер.—выдержала небольшую паузу, но лишь для того, чтобы постепенно собраться с мыслями, ведь понимание о том, что она оказывает дружеское покровительство сопернице, крайне удивляло Баш Хасеки и причиняло невыносимую душевную боль, но она сохранила достоинство вместе с самообладанием, ведь очаровательная юная русская наложница казалась ей более миролюбивой, но, пока рассуждать о выводах ещё слишком рано, так как Санавбер-хатун находится в гареме, всего лишь второй день, в связи с чем, Айше Султан, вновь сдержанно вздохнула и, с прежней доброжелательностью улыбнувшись, продолжила с оттенком явного предостережения.—Как мне сейчас сообщила Нарин-калфа, между тобой с Хасеки Шемспери Султан вспыхнула, весьма эмоциональная ссора. Это очень плохо, ведь теперь грузинка не успокоится, пока ни изведёт тебя в могилу, Санавбер. Между ними всеми воцарилось долгое, очень мрачное молчание, во время которого Санавбер-хатун сделала для себя неутешительный вывод о том, что ей, отныне предстоит быть предельно внимательной ко всему тому, что она ест, пьёт и носит, не говоря уже о том, куда ходит, а всё из-за проклятой грузинки, невольно приведя это к тому, что из соблазнительной упругой груди юной наложницы вырвался измождённый вздох: --С Вашего позволения, Султанша, я пожалуй вернусь в гарем!—с которым она почтительно откланялась и, получив одобрение Баш Хасеки Айше Султан, вопросительно посмотрела на Нарин-калфу, словно спрашивая у неё о том, будут ли какие-либо распоряжения, но та, поддерживая решение Султанши, заключила: --Можешь быть свободна, хатун.—и, внимательно проследив за уходом очаровательной юной золотоволосой русской наложницы, выждала немного времени и лишь только после этого продолжила настороженно беседовать со своей добросердечной госпожой о том, стоит ли им доверять и защищать Санавбер-хатун. Но, а, что же касается самой Санавбер-хатун, то она, в данную минуту, уже находилась в главных покоях, куда девушку пропустил хранитель Силахдар-ага—мужчина среднего возраста, обладающий богатырским телосложением и приятной внешностью с заметной проседью в волосах и в аккуратно подстриженной бороде, благодаря чему, Санавбер-хатун внимательно осмотрелась вокруг и, так и не найдя в покоях Повелителя, уверенно вышла на мраморный балкон с колоннами. Интуиция не подвела юную девушку, ведь Повелитель, действительно находился там. Он вальяжно восседал на, обитой светлой парчой, позолоченной тахте, погружённый в глубокую мрачную задумчивость о недавнем, весьма душевном разговоре с дражайшей Валиде Кёсем Султан сразу после того, как его фаворитка ушла. Они разговаривали о ней, а именно о том, что, хотя очаровательная юная русская наложница пришлась мудрой Валиде, весьма по душе, но её не покидало дурное предчувствие о том, что девушке угрожает смертельная опасность от неукротимой грузинской Хасеки Султана Мурада Шемспери Султан, которая уже, вполне себе возможно, тщательно подумывает о том, как уничтожить бедняжку-соперницу, о чём предостерегла брата с матерью Атике Султан, весьма встревоженная чрезмерной воинственной решительностью грузинки, что встревожило и самого Повелителя, невольно приведя это к тому, что он измождено вздохнул: --Да, Валиде! Я хорошо понимаю, что из-за моего безразличия, Шемспери Султан превратилась в самого настоящего ревнивого монстра, от бесконечных истерик которой, я изрядно устал!—не обращая никакого внимания на, заботливо окутавшую его, словно парчовым покрывалом, приятную прохладу, доносящуюся с берегов Босфора. Только всему когда-то приходит конец. Так и одиночеству Султана Мурада, которое оказалось дерзко нарушено очаровательной юной Санавбер-хатун, мягко подойдя к Повелителю и остановившись напротив него, почтительно ему поклонилась и, сияя доброжелательной улыбкой, нежно выдохнула: --Повелитель!—чем мгновенно вывела молодого Султана Мурада из глубокой мрачной задумчивости и, плавно встав с тахты, уверенно подошёл к дражайшей фаворитке и заключил её в крепкие объятия, с огромным наслаждением вдыхая приятный цветочный аромат, исходящий от шикарных золотистых волос дражайшей фаворитки, растворившейся без остатка в нежных чувствах и в том неистовом пламенном поцелуе, которым вознаградил девушку молодой Падишах, доброжелательно улыбаясь и ласково гладя фаворитку по румяным бархатистым щекам. --Милая моя Санавбер!—добровольно утопая в ласковой голубой бездне глаз золотоволосой наложницы, хорошенькое, подобное луне, лицо которой пылало румянцем явного смущения, во время чего, юная девушка на мгновение закрыла глаза от, переполняемого её всю, наслаждения, в связи с чем, она, хорошо ощущая то, с каким трепетом колотится разгорячённое сердце, но вот только эта их мирная душевная идиллия продлилась ровно до тех пор, пока вниманием Султана Мурада с его дражайшей фавориткой ни завладели, накрывающие на низкий, уже застланный бархатной, тёмного оттенка, скатертью с золотой бахромой, круглый низкий стол, молчаливые слуги, возглавляемые хранителем Силахдаром-агой, лично проверяющим каждое, ароматно пахнувшее и разыгрывающее аппетит, блюдо на наличие или отсутствие яда, что позволило, находящемуся до сих пор на балконе, молодому Повелителю, вновь вздохнуть.—Думаю, нам пора немного потрапезничать в приятном обществе друг друга! Санавбер-хатун согласилась с ним и, не говоря больше ни единого слова, наконец, вместе с Султаном Мурадом вернулась в главные покои и, удобно разместившись вместе с ним на мягких подушках-лежаках с бархатной наволочкой, сконцентрировано принялась трапезничать и вести с Повелителем душевный разговор, не обращая никакого внимания на, заботливо окутавшее их, приятное тепло, исходящее от растопленного камина. Золотоволосая голова очаровательной юной Санавбер-хатун опиралась на руке, возложенной на гладкой поверхности круглого стола, при этом внимательный взгляд девушки был направлен на молодого самодержца, словно ожидая от него каких-то, очень важных для неё слов. И дождалась. --Ты, очень сильно понравилась моей дражайшей Валиде Кёсем Султан, Санавбер. Скажу даже больше, она сильно обеспокоена тем, что у тебя нет покровителя, хотя я и заверил её в том, что моя дражайшая Баш Хасеки Айше Султан решилась стать этим покровителем.—сдержано вздыхая и ничего от фаворитки не скрывая, поделился с ней Султан Мурад, чем вызвал у неё взаимный тяжёлый вздох: --Валиде можно хорошо понять, ведь добросердечная Баш Хасеки Айше Султан, хотя и глубоко уважаема гаремными обитателями за своё искреннее добросердечие со справедливостью, но ещё слишком молода для того, чтобы стать авторитетом, Повелитель!—с которым очаровательная юная девушка погрузилась в глубокую мрачную задумчивость, хорошо прочитывающуюся в её выразительных, обрамлённых густыми шелковистыми ресницами, голубых глазах, с чем Султан Мурад был полностью согласен, о чём и поспешил сообщить фаворитке незамедлительно: --Вот только мне было до глубины души приятно услышать от Айше то, что она сама проявила добровольную инициативу в душевном рвении о том, чтобы подружиться с тобой, ведь здесь в гареме, она чувствует себя очень одинокой, хотя и её искренне поддерживают мои Валиде и сестра Гевгерхан Султан!—последняя из которых, очень сильно заинтересовала Санавбер-хатун, заставив её, задать самодержавному собеседнику один лишь единственный вопрос: --А расскажите мне подробнее о Вашей старшей сестре по имени Гевгерхан Султан, Повелитель, пожалуйста! Чем, или кем она живёт, либо кого любит?—что вызвало в молодом Султане новый понимающий тяжёлый вздох, с которым он, крайне бережно заключил фаворитку в заботливые объятия, тем-самым позволив ей с трепетным вздохом прижаться к его мужественной мускулистой груди и лишь только после этого, наконец, заговорил: --Моя дражайшая сестра Гевгерхан Султан в позапрошлом году овдовела из-за того, что я казнил её мужа, провинившегося, очень сильно перед народом Османской Империи, что едва ни привело к кровопролитному восстанию, но теперь, её израненное сердце, вновь воспылало искренней взаимной любовью к моему оруженосцу и телохранителю Силахдару-аге, что Гевгерхан тщательно скрывает, из-за чего и невыносимо страдает от понимания о том, что моего преданного телохранителя ещё и пламенно любит моя младшая сестра Атике Султан, благодаря чему, я сам запутался и не знаю, кого из сестёр осчастливить никяхом с моим телохранителем, который безнадёжно любит Гевгерхан Султан, а к Атике относится, как к ребёнку.—невольно приведя это к тому, что между Султаном Мурадом и Санавбер-хатун воцарилось долгое, очень мрачное молчание, во время которого они погрузились в глубокую задумчивость, сходясь на мыслях о том, что, раз запретная, очень трепетная любовь Силахдара-аги с Гевгерхан Султан взаимна, значит Повелителю ничего другого не остаётся, кроме, как воссоединить пару узами священного никяха. Вот только пара даже не догадывалась о том, что, в эту самую минуту, уже находящаяся в своих просторных светлых покоях, Баш Хасеки Айше Султан, которая царственно восседала на, обитой светлой парчой, позолоченной софе, за изящной стройной спиной коевой находилось большое овальное зеркало в золотой раме, охватывающее свою очаровательную хозяйку в полный рост, Айше Султан была погружена в глубокую мрачную задумчивость о том, почему Валиде Кёсем Султан не отдала приказ кизляру-аге Хаджи-Мехмету с ункяр-калфой Лалезар о том, чтобы они, самолично отобрали для новой фаворитки Повелителя рабынь в услужение и молодых евнухов-дегустаторов, чем решила заняться сама Баш Хасеки Айше Султан, благодаря чему, её верная личная калфа по имени Нарин привела в покои к своей госпоже нескольких, отобранных лично по распоряжению самой Баш Хасеки, надёжных и преданных рабынь с евнухами, которых возглавляла Михрибану-хатун—красивая темноволосая и голубоглазая шестнадцатилетняя наложница-славянка с чувственными пухлыми алыми губами, светлой гладкой, как атлас, кожей со стройной, как ствол молодой сосны фигурой с пышными упругими формами, надёжно скрытыми под плотными слоями форменного розового платья гаремной калфы, замершая перед Баш Хасеки в почтительном поклоне и в смиренном ожидании распоряжений, что продлилось не долго, а именно до тех пор, пока осмотрительная Баш Хасеки Айше Султан ни заговорила с чрезвычайной серьёзностью, привлекая к себе внимание всех, находящихся возле неё, слуг: --Как вам всем известно, у Повелителя появилась новая фаворитка по имени Санавбер-хатун, которой наша достопочтенная Валиде Кёсем Султан из-за своего недомогания, забыла отдать приказ о выделении слуг в услужение, что придётся исправить мне, чем я, в данную минуту, и занимаюсь! Этими людьми становитесь все вы, но запомните одно, что за безопасность новой фаворитки и, если с ней, не дай Аллах, что-нибудь случиться, вы поплатитесь собственными жизнями, поэтому будьте предельно внимательны и осторожны ко всему тому, что Санавбер-хатун ест, пьёт, носит и куда ходит! Ни в коем случае, не оставляйте её одну ни на минуту!—что прозвучало предостерегающе и наставленчески, но оказалось, хорошо понятно всем слугам, благодаря чему, они с одобрением переглянулись между собой и единогласно заверили Баш Хасеки в том, что ей не о чем беспокоиться, так как они будут выполнять все свои обязанности ответственно, благодаря чему, Айше Султан одобрительно кивнула темноволосой головой и заключила.—А теперь можете отправляться к кизляру-аге с ункяр-калфой для того, чтобы они провели вам необходимый инструктаж! Слуги всё поняли и, вновь почтительно откланявшись, постепенно разошлись, провожаемые всё тем же взглядом Баш Хасеки Айше Султан, полным глубокой мрачной задумчивости, из которой Султаншу вывела преданная Нарин-калфа в тот самый момент, когда они, наконец-то, остались наедине друг с другом в просторных светлых покоях, выполненных в зелёных и розовых тонах, украшенных золотой многочисленной лепниной. --Госпожа, может Вам ещё стоит, лично поговорить о безопасности нашей с вами общей подопечной с хранителем главных покоев Силахдаром-агой?!—предложила Султанше Нарин-калфа, чем заставила её ненадолго призадуматься и, полностью согласившись с калфой, с царственной грацией встать с софы и, покинув свои великолепные покои, отправилась к выходу из гарема. Только не успела Баш Хасеки Айше-султан спуститься с мраморной лестницы в общую гаремную комнату и пройти немного по ней, не обращая никакого внимания на, суетящихся мимо неё с Нарин-калфой и занимающихся обычными повседневными делами, гаремных обитателей, погружённая в глубокую мрачную задумчивость о том, как ей, наконец-то, окончательно одолеть Шемспери-хатун и отправить её навсегда в старый дворец, как, в эту самую минуту, к Баш Хасеки решительно подошла сама виновница их всеобщего переполоха Шемспери-хатун, которая, не говоря ни единого слова, крепко схватила, немного растерявшуюся, главную соперницу за тонкую, словно лебединую, нежную шею и, грубо прижав к мраморной стене, впилась в выразительные ошеломлённые карие глаза Айше-султан пристальным взглядом и, наконец, с коварной улыбкой произнесла: --Всё, Айше-султан! Закончился твой султанат. Сейчас ты умрёшь!—и уверенно принялась душить Баш Хасеки Султан, которая лишь успела угрожающе прохрипеть: --Ты, что такое творишь, Хатун?! Совсем с ума сошла?! Я—главная наложница Повелителя и мать наследника престола Шехзаде Ахмета! Неужели ты не понимаешь, что, по сравнению со мной, ты никто! Тебя казнят!—чем вызвала в своей оппонентке лишь новую коварную улыбку с ядовитой усмешкой: --Только ты этого уже не увидишь, Айше-султан!—во время чего сильнее сдавила шею ненавистной соперницы, невольно приведя это к тому, что перед мутнеющими глазами Айше-султан всё поплыло, а она сама обмякла и начала медленно сползать вниз по мраморной стене от того, что ей стало не хватать воздуха, случайной свидетельницей чего стала Валиде Кёсем-султан, почувствовавшая себя, гораздо лучше, чем утром, благодаря чему, решила выйти в дворцовый сад для того, чтобы немного прогуляться и, как выяснилось, не зря вышла на мраморную лестницу, ведь ей открылась, весьма ожидаемая картина нападения, зарвавшейся донельзя, Шемспери-хатун на Баш Хасеки Айше-султан, что, очень сильно разозлило справедливую Валиде, благодаря чему, она не в силах больше терпеть подобное беззаконие, отрезвляюще прикрикнула на девиц: --Айше! Шемспери! Что вы здесь устроили?! Немедленно прекратить!—чем, мгновенно привлекла к себе внимание обеих невесток, заставив грузинку, незамедлительно ослабить хватку и, отстранившись от албанской оппонентки, с растерянностью почтительно поклониться, выдохнув лишь одно: --Валиде!—чем воспользовалась сама Баш Хасеки, постепенно, хотя это и далось ей, крайне непросто, придя в себя и, тоже почтительно поклонившись, мысленно искренне поблагодарила свекровь за своевременное появление вместе с избавлением. --Немедленно вернись в свои покои и не выходи из них до тех пор, пока я тебе этого не позволю!—не терпя никаких возражений, хладнокровно приказала Шемспери-хатун Валиде Кёсем-султан и, внимательно проследив за её уходом, выждала немного времени и лишь только после этого, выдохнула с огромным облегчением и, сменив гнев на милость, с доброжелательной улыбкой заговорила с Баш Хасеки Айше-султан о том, что ни пора ли той, вновь воспользоваться своими женскими чарами и окутать ими Повелителя, а то он, как вернулся позавчера с охоты из Эдирне, ещё ни разу не звал к себе свою дражайшую Баш Хасеки, хотя сегодня уже четверг, а значит, Султан Мурад, просто обязан провести эту ночь с главной наложницей, с чем Айше-султан полностью согласилась и, вновь, почтительно откланявшись мудрой Валиде, отправилась к главным покоям, даже не догадываясь о том, что в них до сих пор находится Санавбер-хатун. Она узнала об этом в тот самый момент, когда, сопровождаемая ункяр-калфой Лалезар, подошла к главным покоям, у входа в которые, погружённую в глубокую мрачную задумчивость, Баш Хасеки Айше-султан встретил, вышедший из своей коморки, хранитель Силахдар-ага, который почтительно ей поклонился и, заметив чрезмерную перевозбуждённость, хорошо прочитывающуюся в ясных глазах молоденькой Султанши, что та отчаянно старалась скрыть за напускной доброжелательной улыбкой, коевой Айше-султан одарила хранителя главных покоев, который любезно принёс ей искренние извинения и участливо осведомился: --Что-то случилось в гареме такого, о чём Повелитель обязан узнать незамедлительно, Султанша?—чем мгновенно привлёк к себе её внимание, заставив немедленно измождено вздохнуть и, ничего не скрывая, откровенно поделиться: --Вот именно случилось, Силахдар-ага! Повелитель, просто обязан узнать о том, что Шемспери-хатун несколько минут тому назад напала на меня—мать Его Престолонаследника, пытаясь задушить!—с неистовой яростью выпалила Главная Султанская Хасеки, чем потрясла до глубины души хранителя главных покоев, мгновенно погрузившегося в глубокую мрачную задумчивость о том, что от агрессивной ревнивицы-грузинки можно ожидать всего, что угодно, если учитывать то, на сколько Шемспери-хатун властолюбивая собственница, невольно приведя это к тому, что из мужественной груди хранителя Силахдара-аги вырвался понимающий тяжёлый вздох: --Примите мои искренние пожелания огромного терпения, Султанша!—с которым он уже собрался было сообщить Главной Хасеки о том, что в главных покоях, в данную минуту, находится Санавбер-хатун—дражайшая новая фаворитка Повелителя, как внезапно и крайне бесшумно открылись створки широкой двери, и из главных покоев уверенно вышла сама очаровательная юная наложница, которая, заметив Баш Хасеки Айше-султан с хранителем покоев и ункяр-калфу, почтительно им поклонилась и с всё той же доброжелательной улыбкой известила, обращаясь к молоденькой покровительнице: --Можете пройти вовнутрь, Султанша! Повелитель готов Вас принять.—чем заставила Главную Хасеки Айше-султан потрясённо переглянуться с ункяр-калфой не в силах поверить в то, что их очаровательная юная русская подопечная произнесла эти слова с таким невероятным спокойствием и с доброжелательностью, что невольно наталкивает их на мысль о том, что Санавбер-хатун совсем не любит Повелителя, либо ещё не успела разобраться в чувствах, что было хорошо понятно ункяр-калфе Лалезар с Баш Хасеки, последняя из которых, наконец, уверенно прошла во внутрь главных покоев, провожаемая, полным глубокой мрачной задумчивости, взглядом хранителя покоев с ункяр-калфой и с Санавбер-хатун, две из которых, простояв так какое-то время в гордом одиночестве, вновь почтительно поклонились хранителю покоев и, вернувшись в гарем, узнали от кизляра-аги Хаджи-Мехмета о том, что их желает видеть в своих великолепных покоях Валиде Кёсем-султан вместе с двумя старшими дочерьми Фатьмой-султан и с Гевгерхан-султан, куда кизляр-ага решил самолично отвести Санавбер-хатун, незамедлительно, провожаемые ункяр-калфой, которая, простояв так какое-то время в гордом одиночестве, вернулась к своим обычным повседневным делам. А между тем, что же касается Баш Хасеки Айше-султан, то она уже находилась в великолепных главных покоях, стоя, замерев в почтительном поклоне, практически у самого порога, смиренно ожидая внимания Султана Мурада, который стоял у самого камина, погружённый в глубокую мрачную задумчивость, с которой отрешённо смотрел на завораживающее пламя, заботливо окутывающее молодого Падишаха приятным теплом, что продлилось ровно до тех пор, пока вниманием возлюбленного ни завладела сама Айше-султан. --Всё думаете о дражайшей фаворитке, Повелитель?—участливо поинтересовалась молоденькая Главная Хасеки, доброжелательно ему улыбаясь, невольно приведя это к тому, что Султан Мурад понимающе сдержанно вздохнул: --Санавбер-хатун, пока ещё не любит меня, хотя и испытывает огромную искреннюю благодарность, но я ничего от неё не требую, Айше! Пусть постепенно привыкает к жизни и обязанностям моей фаворитки. Может, со временем, она полюбит меня.—и, плавно обернувшись, с огромным обожанием принялся смотреть на горячо любимую спутницу, которая, прекрасно поняла венценосного возлюбленного и, не говоря ни единого слова, уверенно подошла к нему и заключила в заботливые, очень нежные объятия, невольно приведя это к тому, что молодой Султан Мурад, словно повинуясь какому-то древнему, порочному инстинкту, плавно и медленно дотянулся до чувственных алых губ горячо любимой жены и с неистовой страстью принялся целовать её, что продлилось ровно до тех пор, пока вниманием молодого Падишаха ни завладели яркие синюшные пятна на лебединой шее Баш Хасеки, отразившиеся в большом овальном зеркале в золотой раме, благодаря чему, он решительно отстранился от жены и с невыносимой тревогой в мягком тихом голосе, незамедлительно спросил: --Кто это с тобой сделал, Айше? Назови мне имя этой подлой рабыни для того, чтобы я, немедленно отдал приказ о её наказании!—в интонации которого, отчётливо чувствовалось явное раздражение, не говоря уже о пристальном взгляде, прикованном на горячо любимой главной наложнице, хорошенькое личико которой залилось румянцем, с которым молоденькая Баш Хасеки Айше-султан инстинктивно отвела застенчивый взгляд и, ничего не скрывая от дражайшего возлюбленного, чуть слышно выдохнула: --Это сделала Шемспери-хатун, Повелитель! Она напала на меня, когда я направлялась к Вам!—благодаря чему, в её выразительных карих глазах мгновенно промелькнул мстительный огонь, а чувственные губы расплылись в загадочной коварной улыбке, невольно приведя это к тому, что между молодой супружеской парой воцарилось долгое, очень мрачное молчание, во время которого Айше-султан, наконец уверенно взяла любимого мужа за руку и подвела к широкому, надёжно скрытому от посторонних глаз под воздушным, как невесомое облако, газовым золотым и парчовым тёмно-зелёным с золотой бахромой балдахином, ложу и, усадив на парчовое покрывало, полностью раздела, но, а, затем разоблачившись сама, крайне бережно толкнула возлюбленного на мягкие подушки с шёлковой наволочкой и, накрыв мужа собой, подобно теневому навесу, обрушила на избранника беспощадный шквал, состоящий из головокружительных ласк с неистовыми жаркими поцелуями, перед чем, Султан Мурад не смог устоять и, полностью растворившись в их страстной любви, накатившей на них обоих, словно ласковая тёплая волна на берег, единогласно заполнил обширное пространство великолепных покоев громкими стонами огромного наслаждения. Но, а чуть позже, когда, бушующая между возлюбленными супругами головокружительная страсть, наконец-то, утихла, пара, просто отдыхала, крепко обнимая друг друга под тёплым одеялом, не обращая ни на что своего внимания, хотя за окном уже яркое солнце постепенно начало клониться к закату, окутывая всё вокруг ярким золотисто-медным светом, вместе со, сгущающимися, сумерками, позволившими, вечеру плавно вступить в законные права, не говоря уже о том, что в комнате воцарилась тишина. Что же касается Баш Хасеки Айше Султан, то она, воспользовавшись тем, что её дражайший возлюбленный, наконец-то, задремал, крайне осторожно высвободилась из его заботливых крепких объятий лишь для того, чтобы внимательно посмотреть на себя в серебристом лунном свете и в отражении прямоугольного зеркала, выполненного в полный рост и обрамлённого серебром с драгоценными камнями, невольно приведя это к тому, что из-за её, пусть и осторожно передвижения по кровати, нехотя проснулся Султан Мурад, тоже с нескрываемым восхищением залюбовавшийся своей стройной, как газель Баш Хасеки, о чём и поспешил ей сообщить, незамедлительно: --Красавица моя! Ты, просто восхитительна!—чем, сам того не ведая, заставил дражайшую возлюбленную инстинктивно вздрогнуть от неожиданности, но, собравшись постепенно с мыслями, Айше Султан, очень нежно улыбнулась и со словами, полными огромной искренней нежности: --Так и должно быть, ведь любимая женщина прекрасна от, переполнявшей её всю огромной любви своего избранника, мой Повелитель!—вновь вернулась к нему в трепетные объятия под шёлковую простыню, что позволило Султану Мураду сомкнуть их на её изящной стройной, как молодая сосна, изящной талии и с неистовым пылом воссоединиться в долгом пламенном поцелуе, во время которого он ласково принялся гладить жену по румяным бархатистым щекам, добровольно утопая в её карих, как ласковая бездна бескрайнего Чёрного моря, обрамлённых густыми шелковистыми тёмно-коричневыми ресницами, глазах и совсем не желая выбираться на поверхность, в связи с чем, вновь ласково ей улыбнулся и с добродушной шутливостью произнёс: --Если ты решила таким образом отблагодарить меня за принятие мною справедливого решения, относительно наказания для фанатично ревнивой грузинки Шемспери-хатун, тебе это прекрасно удалось, милая моя Айше.—чем ввёл дражайшую возлюбленную в лёгкое смятение, заставив её, застенчиво отвести от него взгляд и со скромной улыбкой чуть слышно выдохнуть в ответ: --Видит Аллах, я именно этого и хотела от Вас, мой Повелитель, добиться, ведь Шемспери-хатун сама виновата в том, что завтра рано утром отправляется в справедливую ссылку в старый дворец. Без неё нам всем будет лишь намного спокойнее.—и, не говоря больше ни единого слова, вновь обрушила на мужа беспощадный шквал из неистовых головокружительных ласк с жаркими поцелуями, перед чем Султан Мурад, опять не устоял и полностью растворился в их огромной любви, что продлилось ровно до тех пор, пока оба возлюбленных супруга ни забылись крепким, восстанавливающим силы, сном, лёжа в крепких объятиях друг друга. Вот только возлюбленная супружеская пара даже не догадывалась о том, что, в эту самую минуту, сопровождаемая кизляром-агой Хаджи-Мехметом, Санавбер-хатун, не доходя нескольких метров до покоев Валиде Кёсем-султан, случайно встретились с, вышедшей из покоев дражайшей матери, двадцатичетырёхлетней золотоволосой красавицей Фатьмой-султан с серыми, обрамлёнными густыми шелковистыми ресницами, выразительными глазами, облачённой в светлое атласное, обшитое золотистым гипюром, роскошное платье, которая была погружена в глубокую мрачную задумчивость о предстоящей помолвке горячо любимой средней сестры Гевгерхан-султан с хранителем главных покоев Силахдаром-агой, о чём только что душевно беседовала с Валиде, считая, что Гевгерхан, действительно заслужила огромного счастья с мужчиной, которого трепетно любит, благодаря чему, лишь небрежно обронила, даже не глядя на новую фаворитку самодержавного брата, почтительно ей поклонившуюся в знак глубочайшего приветствия: --Возвращайся в свои покои, Санавбер-хатун! Придёшь к Валиде-султан позже! Она сейчас никого не принимает!—что оказалось хорошо понятно очаровательной юной наложницей, благодаря чему, она, вновь с необычайной лёгкостью с грациозностью почтительно откланялась и с доброжелательными словами: --С Вашего позволения, Султанша!—плавно развернулась и, не говоря больше ни единого слова, ушла, провожаемая доброжелательным взглядом кизляра-аги, искренне пожелавшего сопроводить подопечную в гарем, но оказался остановлен решительным повелением, внезапно, вновь вышедшей из своей глубокой мрачной задумчивости, Фатьмы-султан: --Останьтесь, Хаджи-ага! Мне необходимо обсудить с вами, очень важный разговор, касаемый средней кадын-султан по имени Шемспери.—произнесённый молодой Султаншей с чрезвычайной серьёзностью, что оказалось хорошо понятно кизляром-агой, благодаря чему, он, вновь сдержано вздохнул и услужливо осведомился: --Чем я могу быть полезен Вашему Султанскому Высочеству, Султанша? Я полностью в Вашем распоряжении!—чем вызвал в венценосной собеседнице одобрительный вздох, с которым она поспешила задать собеседнику встречный вопрос: --Хаджи-ага, что Вам известно об очередной ссоре наших с Валиде Кёсем-султан двух невесток Айше-султан с Шемспери-султан, случившейся несколько часов тому назад? Шемспери-султан, действительно покусилась на жизнь главной наложницы и матери престолонаследника, за что ссылается в старый дворец по Высочайшему решению Валиде с Повелителем?—пристально всматриваясь в добродушное, но затемнённое глубокой мрачной задумчивостью, загорелое лицо главного евнуха, из мужественной мускулистой груди которого вырвался новый понимающий вздох: --Поверьте своему преданному старому слуге, госпожа, мне об этом ничего неизвестно! Валиде ничего не говорила и не отдавала никаких распоряжений.—что оказалось хорошо понятно, так до сих пор и не выходящей из своей глубокой мрачной задумчивости, Фатьме-султан, которая одобрительно кивнула и заключила: --Тогда не станем откладывать со справедливым наказанием для Шемспери-султан, Хаджи, пусть она отправляется в старый дворец, незамедлительно! Проследите за этим лично, а потом приведите Санавбер-хатун к Валиде Кёсем-султан! Надеюсь, что наша дражайшая Валиде успеет немного отдохнуть после наведения порядка в гареме.—чем заставила кизляра-агу, вновь почтительно откланяться и с добродушными словами: --Как Вам будет угодно, Султанша!—уверенно развернуться и, получив молчаливое одобрение от Фатьмы-султан, отправиться в общую гаремную комнату, провожаемый понимающим взглядом Султанши, которая по-прежнему была погружена в глубокую мрачную задумчивость, но теперь уже об очаровательной и очень юной новой фаворитке горячо любимого самодержавного брата, невольно ставшей, сама того не ведая, новой причиной для очередных ревностных и очень агрессивных действий от непримиримой Шемспери-султан, считающей, что Султан Мурад, просто обязан принадлежать, лишь ей одной и больше никому, чего никогда не будет из-за многовековых правил султанского гарема, от понимания о чём, из соблазнительной упругой груди Фатьмы-султан вырвался новый печальный вздох: --Хочешь ты того, или нет, Шемспери-хатун, но тебе придётся угомонить свой неукротимый собственнический нрав, но уже в стенах старого дворца!—во время которого она вернулась в свои великолепные, выполненные в светлых тонах и дорого обставленные покои. Но, а, что же касается очаровательной юной Санавбер-хатун, то несколькими мгновениями ранее, она уверенно спустилась с мраморных ступенек и прошла в общую просторную комнату султанского гарема, где другие наложницы уже постепенно возвращались из учебных классов и собирались по своим компаниям для того, чтобы поделиться впечатлениями о проведённом дне, благодаря чему гарем забурлил так, что легко стал похож на растревоженный улей, либо кипящий котёл, с нескрываемой завистью посматривая на юную золотоволосую фаворитку Султана Мурада и бросая колкие замечания: --Вы только посмотрите на эту хатун, девочки! --Вот, ведь повезло красотке! --Всё-таки выгнала из гарема грузинку Шемспери-кадын! Только Санавбер-хатун не обратила на них никакого замечания, хотя и не могла поверить в то, что слышит, ведь, если, исходить из слов наложниц, то Шемспери-кадын попала под справедливый гнев Валиде Кёсем-султан с Султаном Мурадом, непреклонно распорядившихся о том, чтобы грузинская рабыня незамедлительно отправилась в, вполне себе заслуженную, ссылку в старый дворец, чему одна часть наложниц искренне радовалась и вздыхала с огромным облегчением, а другая искренне сожалела грузинке Шемспери-кадын, не сумевшей совладать со своей безудержной ревностью и жаждой мести обидчикам, что продлилось ровно до тех пор, пока вниманием очаровательной юной русской наложницы ни завладела, вышедшая к ней на встречу в сопровождении верных подруг темноволосая красавица с выразительными голубыми глазами, светлой кожей и чувственными алыми губами Михрибану-хатун, облачённая в яркое розовое красивое и, обшитое блестящим гипюром, атласное платье, сияющая доброжелательной улыбкой. --Не обращай на них внимания, Санавбер-хатун. Эти глупые «курицы», просто завидуют твоему везению, вот и «плюются ядом», прекрасно понимая, что Повелитель ни за что не обратит на них внимания, а, если и обратит, то это будет лишь на одну ночь, да и то, ровно до тех пор, пока он, ни пресытившись их красивым телом, не выставит их вот из главных покоев.—в знак искреннего утешения небрежно обронила Михрибану-хатун, удобно устраиваясь немного в стороне от всех вместе с подругами-единомысленниками и очаровательной юной русской новой фавориткой Султана Мурада, с которой продолжила душевно беседовать, внезапно спохватившись о том, что так до сих пор и не представилась ей.—Я Михрибану-хатун, Санавбер. Отныне, я становлюсь твоей личной калфой, а это, отобранные мною для тебя, прислужницы. Такого повеление Валиде Кёсем-султан, ведь ты—фаворитка, а значит, у тебя обязательно должен быть собственный штат, как то гласят наши многовековые традиции. Между ними всеми воцарилось долгое, очень мрачное молчание, во время которого Санавбер-хатун погрузилась в глубокую задумчивость о словах своей, внезапно приобретённой, личной калфы с прислужницами, не говоря уже о внезапной ссылке Шемспери-кадын, что ещё больше не давало русской наложнице никакого покоя, а всё из-за того, что Санавбер-хатун не знала того, радоваться ей поражению грузинской наложницы, либо наоборот, ещё сильнее тревожится от понимания того, что, находясь в справедливой ссылке, неукротимая Шемспери-кадын лишь ещё больше обозлится на своих врагов и обрушит на них весь свой гнев, подобно несокрушимому беспощадному торнадо, либо цунами, благодаря чему, Санавбер-хатун судорожно сглотнула и, обмолвившись парой доброжелательных фраз со своим штатом придворных дам и, с плавной грациозностью поднявшись с бархатного тюфяка, вернулась в свои личные покои, расположенные на этаже для фавориток, продолжая быть, глубоко погружённой, во мрачную задумчивость. Вот только, вскоре её одиночество вместе с глубокой мрачной задумчивостью оказались дерзко нарушены, внезапно открывшимися и закрывшимися створками широкой двери, и в скромную, но по-домашнему уютную светлую комнату для фавориток уверенно уверено вошёл кизляр-ага Хаджи-Мехмет, приветливое лицо которого озаряла доброжелательная улыбка, с которой он сдержано вздохнул и, обращаясь к очаровательной юной русской подопечной, одобрительно произнёс: --Прими мои искренние поздравления, Санавбер-хатун, ведь, отныне, ты заступаешь в услужение к Фатьме-султан для того, чтобы, помимо учёбы, которая начинается для тебя утром, быть всё время при деле.—чем невольно озадачил очаровательную юную золотоволосую девушку, в душе, искренне благодаря кизляра-агу за столь разумное решение, занять её работой, что защитит её от участия в коварных гаремных интригах, к которым она относилась с огромным пренебрежением, не говоря уже про отвращение, в связи с чем и, понимая, что их мрачное молчание затянулось, очень сильно, из-за чего оно даже уже начало действовать им обоим на нервы, юная Санавбер-хатун выдохнула с огромным облегчением: --Слава милостивому Аллаху за то, что я, хоть, наконец-то, займусь делом, а то я уже начала подумывать о том, что мне придётся помереть от скуки из-за безделья!—что прозвучало, пусть и очень едко, даже резко, но откровенно, невольно приведя это к тому, что кизляр-ага, вновь сдержанно вздохнул: --А у тебя, оказывается острый язычок, Хатун! Только умей держать его за зубами и пускай в ход лишь тогда, когда это будет по делу, что ты и без меня хорошо знаешь и умеешь применять, и это, очень похвально!—благодаря чему, они оба не удержались и звонко рассмеялись, что, подобно весеннему ручью, разлилось по всему пространству покоев, принадлежащих фавориткам и продлилось лишь до тех пор, пока они оба внезапно ни замолчали, ненадолго, опять призадумавшись и внимательно всмотревшись друг в друга, после чего кизляр-ага, вновь сдержано вздохнул.—Тогда желаю тебе приятного вечера, хатун!—и лишь только после этого, уверенно развернулся и покинул просторную комнату, оставляя очаровательную юную подопечную в гордом одиночестве стоять и смотреть ему в след, что немного растерянная Санавбер-хатун и сделала, в данную минуту, даже не догадываясь о том, что кизляр-ага отправился прямиком в покои к Гевгерхан-султан для того, чтобы объявить ей лично о Высочайшем решении Валиде Кёсем-султан о дальнейшей судьбе дочери с предметом её запретной любви—Силахдаром-агой.