Часть 2

Дворец Топкапы. Валиде Кёсем-султан уже с нетерпением ждала прихода дочери, вальяжно восседая на парчовой тахте возле арочного окна, сквозь решётку которого проникали яркие медные солнечные лучи, окутывая просторную комнату ослепительным блеском, на что Султанша не обращала никакого внимания, глубоко погружённая в размышления о том, как будет сообщать Гевгерхан-султан о Высочайшем решении Султана Мурада о том, что его дражайшая средняя сестра в самое ближайшее время выходит замуж за его верного телохранителя по имени Силахдар-ага, к которому у мудрой Валиде Кёсем-султан никак не лежала душа, невольно приведя это к тому, что из её соблазнительной упругой груди вырвался измождённый вздох: --Ах, Мурад! Ты, же прекрасно знаешь о том, что я никогда не приму твоего телохранителя в нашу Династию, пусть и мои две дочери Атике и Гевгерхан тайно вздыхают по нему!—что ни укрылось от внимания, крайне бесшумно вошедших в просторные светлые и дорого обставленные покои к Валиде-султан, Гевгерхан-султан, сопровождаемой кизляром-агой Хаджи-Мехметом, которые мягко подошли и, поднявшись на небольшое возвышение, почтительно поклонились Валиде Кёсем-султан. --Случилось что-то очень важное, раз Вы приказали Хаджи-аге сопроводить меня к Вам, Валиде?—доброжелательно улыбаясь горячо любимой матери, застенчиво осведомилась у неё Гевгерхан-султан, хорошо ощущая то, как бешено колотится в груди разгорячённое сердце, что оказалось хорошо понятно самой Валиде Кёсем-султан, которая, вновь вздохнула, но, в этот раз уже сдержанно: --Можешь выдохнуть с облегчением, Гевгерхан, ибо речь пойдёт о твоём благополучии! Время пришло тебе, снова выйти замуж.—чем ещё сильнее озадачила и без того ошеломлённую среднюю дочь, благодаря чему, та ошарашено уставилась на мать и сама того не заметила, как задала ей один лишь единственный вопрос: --За кого ещё?—в чём отчётливо просматривался невыносимый душевный испуг, смешанный с подозрением и недоверием, вызвавшими у мудрой Валиде Кёсем-султан понимающую улыбку, с которой та, ничего не скрывая, наконец, произнесла с оттенком лёгкой брезгливости: --Как за кого?! За хранителя главных покоев Силахдара-агу, конечно! Решение уже принято и одобрено Повелителем так, что приготовлениями к знаменательному торжеству займёмся с завтрашнего утра, ведь всё должно пройти, как полагается.—невольно приведя это к тому, что, потрясённая до глубины души, Гевгерхан-султан потрясённо переглянулась с кизляром-агой, не в силах поверить в то, что сейчас услышала, продолжая считать, что это ей, всего лишь сниться, ведь в жизни, ей с хранителем главных покоев ни за что не позволят воссоединить свои судьбы, не говоря уже о том, что, неистово влюблённая в него и бегающая за ним, забыв про гордость, Атике-султан сочтёт её, Гевгерхан-султан, за предательницу-разлучницу, о чём поспешила, незамедлительно заговорить с дражайшей Валиде, предварительно с неистовым пылом и благодарственно расцеловав ей руки, в связи с чем, совершенно не заметила того, как с молчаливого позволения Кёсем-султан, кизляр-ага почтительно откланялся и ушёл в общую комнату для того, чтобы поставить обо всём в известность всех калф с агами, за что мать с дочерью были ему искренне благодарны за понимание, ведь теперь им никто не сможет помешать душевно поговорить друг с другом, к чему они и приступили незамедлительно. Вот только никто из них даже не догадывался о том, что, в эту самую минуту, ни о чём не подозревающая, Атике-султан, не на шутку разгневанная на новую фаворитку дражайшего самодержавного брата из-за внезапной ссылки своей дражайшей подруги Шемспери-кадын, с решительной воинственностью заявилась в покои для фавориток, где отдыхала, удобно устроившись на бархатной тахте, Санавбер-хатун, глубоко погружённая в мрачные мысли о своих отношениях с Султаном Мурадом, откровенно признаваясь себе в том, что больше не может бороться с собой и готова, наконец, открыть сердце для любви, пусть это и принесёт ей, в последствии массу невыносимых страданий, которые не заставили себя долго ждать. --Неужели тебя совсем не мучает совесть из-за того, что по твоей вине отправилась в ссылку в старый дворец Шемспери-кадын, хатун?! Только знай одно, что на чужом несчастье—счастья не построишь!—презрительно, не говоря уже о том, что очень колко бросила Атике-султан, облачённая сегодня в красивое парчовое персикового оттенка платье, стоя перед очаровательной юной оппоненткой, сложа руки на соблазнительной груди, от чего, потрясённой до нельзя, Санавбер-хатун стало как-то не по себе, благодаря чему, она судорожно сглотнула и, инстинктивно встав с тахты, почтительно поклонилась и, собравшись постепенно с мыслями, поспешила разъяснить, возникшее между ними, недоразумение: --Я не понимаю, о чём это Вы таком сейчас говорите, Султанша? Если Вы о высочайшем решении Повелителя выслать Шемспери-кадын в старый дворец, то я тут не при чём. Да и, между мной с госпожой, совершенно не было никаких разногласий. Мы даже ни разу с ней не пересекались!—во что воинственная Атике-султан, разумеется, не поверила, благодаря чему, захотела незамедлительно указать, как ей показалось, дерзкой русской рабыне на её место тем, что уже занесла над ней руку для пощёчины с яростными словами, напоминающими визг: --Ах ты, жалкая рабыня! Да, как ты смеешь! Да, я тебя сейчас мигом...—невольно приведя это к тому, что её ошеломлённая оппонентка инстинктивно закрыла глаза, смиренно приготовившись принять несправедливое наказание, хорошо ощущая то, как замерла хрупкая, как горный хрусталь, душа и учащённо забилось доброе справедливое сердце в соблазнительной упругой груди, как, в эту самую минуту, крайне бесшумно открылись створки широкой двери, и в покои решительно прошёл Султан Мурад, ставший невольным свидетелем всей этой, крайне несправедливой сцены, благодаря чему, Падишах отрезвляюще прикрикнул на младшую сестру для того, чтобы привести её в чувства: --Атике! Немедленно перестань! Санавбер-хатун не виновата в несчастьях Шемспери-кадын, собственно, как и Баш Хасеки Айше-султан!—что прозвучало для белокурой красавицы Султанши, как очень болезненная отрезвляющая пощёчина, которая мгновенно привела воительницу в чувства, заставив немедленно отойти в сторону и, понурив голову, почтительно поклониться и чуть слышно выдохнуть себе в оправдание: --Но, Мурад! Я… Аттике-султан не договорила по той лишь простой причине, что молодой Султан Мурад, не терпя никаких возражений, громко рявкнул: --Оставь нас, Атике!—перед чем юная Султанша не смогла сопротивляться, хотя в душе у неё бушевали нешуточные, очень мощные бури и, вновь почтительно откланявшись, наконец, ушла прочь, хорошо ощущая то, как пылают её бархатистые щёки, а душа неумолимо рвётся к беспощадной расправе над главными виновницами душевных страданий горячо любимой подруги по имени Шемспери-кадын, до чего молодому Султану Мураду вместе с его дражайшей фавориткой Санавбер-хатун уже не было никакого дела, а всё из-за того, что их накрыло приятной ласковой волной душевное общение друг с другом. И вот, терпеливо дождавшись момента, когда, благодаря молчаливым гаремным стражникам, за изящной спиной Атике-султан, крайне бесшумно закрылись дубовые тёмные резные створки широкой двери, Султан Мурад выждал немного времени и со вздохом огромного облегчения: --Ну, наконец-то, моя неразумная сестрица Атике ушла!—хорошо заметил то, как сильно была бледна, погружённая в глубокую мрачную задумчивость, его дражайшая юная фаворитка, стоявшая всё это время, опустив золотоволосую голову, подобно провинившейся служанке, молодой Падишах уверенно подошёл к юной девушке и, ласково гладя её по бледным бархатистым щекам, подбадривая заботливо проговорил.—Не обращай внимания на мою младшую сестру, Санавбер. Со временем она перебесится и отстанет от тебя. Я уже подумываю над тем, чтобы выдать её замуж. Только, сначала выдам замуж Гевгерхан-султан. Между ними воцарилось долгое, очень мрачное молчание, во время которого, Санавбер-хатун искренне порадовалась за Гевгерхан-султан, считая, что та уже достаточно настрадалась за эти несколько лет и, вполне себе заслуживает того, чтобы, снова познать семейное и женское счастье, но её мучил один лишь единственный вопрос, который юная русская наложница, немедленно поспешила задать Султану Мураду, благодаря чему, понимающе тяжело вздохнула: --Вы уж великодушно простите свою самую преданную рабыню за внезапный вопрос, но позвольте мне узнать о том, кого же Вы выбрали в счастливые мужья для своей дражайшей сестры, Повелитель?—и медленно подняв на собеседника, выражающие неподдельный интерес, голубые, обрамлённые густыми шелковистыми ресницами, глаза, пристально всмотрелась в задумчивые светлые глаза самодержавного собеседника, из мужественной груди которого вырвался взаимный понимающий вздох, с которым молодой мужчина, вновь доброжелательно улыбнулся своей очаровательной юной собеседнице и, ничего от неё не скрывая, откровенно ответил: --От тебя невозможно ничего скрыть, Санавбер, да и, собственно говоря, я не собираюсь этого делать. Этим счастливым пашой, который в самое ближайшее время станет новым супругом моей дражайшей средней сестры Гевгерхан-султан является никто иной, как мой верный телохранитель и друг—Силахдар-ага.—невольно приведя это к тому, что между ними, вновь воцарилось долгое молчание, во время которого Санавбер-хатун оказалась приятно потрясена услышанным Высочайшим решением, но ликовать не торопилась, а всё из-за того, что, совершенно не сомневалась в том, что, отныне между Гевгерхан-султан и Атике-султан начнётся беспощадная кровопролитная война из-за мужчины, которого они обе неистово любят, что отчётливо отразилось в её ясных голубых глазах в виде невыносимой тревоги, вот только, почему-то, юной наложнице было, совсем не жаль Атике-султан, ведь та итак получала всё, что хотела, пусть и совсем не заслуженно, что молоденькую Султаншу избаловало и сделало, очень невыносимой и несносной. --Вы поступили правильно, Повелитель!—наконец, вернувшись мыслями к, ожидающему её внимания и начавшему по ней тосковать, Повелителю, заключила Санавбер-хатун, прекрасно ощущая то, как от её, морально поддерживающих его, душевных слов, по мужественному мускулистому стройному телу постепенно разливается приятное, заполняющее, словно пустой сосуд, приятное тепло, инстинктивно побудившее молодого Падишаха на то, что он самозабвенно, дотянулся до чувственных губ дражайшей юной возлюбленной и трепетно воссоединился с ней в долгом, очень пламенном поцелуе, на который Санавбер-хатун инстинктивно обвила его мужественную шею изящными руками и ответила с взаимной нежностью на пламенный поцелуй Султана Мурада, совершенно не заметив того, как за всё это время, что они душевно и чуть слышно беседовали друг с другом, за окнами великолепного дворца Топкапы, постепенно сгустились сумерки и, стало совсем темно, благодаря чему, дворцовые слуги зажигали светильники во всех его помещениях, а гаремная и дворцовая челядь завершала свои повседневные дела, готовясь к вечернему намазу вместе с ужином. Чутьё не подвело Санавбер-хатун, относительно того, что Атике-султан им ещё всем устроит «райскую» жизнь. Так и вышло, ведь, оказавшись в дворцовом саду для того, чтобы немного прогуляться и собраться с мыслями, юная белокурая Султанша стала невольной свидетельницей тайного романтического свидания Гевгерхан-султан с Силахдаром-агой, находящимся в мраморной ротонде и заботливо окутанные ярким серебристым светом, воцарившейся на вечернем небосклоне, круглой, словно шар, луны и обвеваемые приятной прохладой. Возлюбленная пара стояла, с огромной нежностью держась за руки и заворожено утопая в светлых глазах друг друга, не в силах поверить в то, что, теперь им больше не придётся скрываться и опасаться быть разоблачёнными, но, а впоследствии, сурово наказанными, о чём возлюбленная пара и вела душевный разговор, время от времени трепетно вздыхая. --Это похоже на самый настоящий сон. Кажется, что сейчас я проснусь, и будет по-прежнему!—с нескрываемым сомнением в тихом приятном мелодичном голосе проговорила Гевгерхан-султан, хорошо ощущая то, как бешено колотится в соблазнительной упругой груди, истерзанное бесконечными страданиями и лишениями, разгорячённое сердце, а бархатистые щёки пылают смущением, благодаря чему, внимательный Силахдар-ага ласково погладил возлюбленную по румяным щекам и с понимающим вздохом произнёс: --Но, ведь это совсем не сон, госпожа! Скоро состоится наш никях. Повелитель с Валиде-султан уже дали на то своё искреннее благословение.—что прозвучало для, стоявшей всё это время в цветочных кустах, ошеломлённой до предела, Атике-султан так, словно гром среди ясного неба, благодаря чему, она почувствовала то, как земля ушла у неё из-под ног, а к горлу подкрался такой сильный ком, что ей даже стало нечем дышать, и она начала мгновенно захлёбываться горькими, стекающими прозрачными ручьями, слезами, не в силах поверить в то, что горячо любимая сестра предала её, забрав возлюбленного, для которого юная Атике-султан по-прежнему оставалась избалованным и прилипчивым, словно надоедливая пиявка, ребёнком, не знающим никакого отказа и получающим всё то, что пожелает, которая ему изрядно действует на нервы. Ей пора взрослеть и учиться получать отказ, благодаря мрачным мыслям о чём, очаровательная юная белокурая Султанша совершенно не заметила того, как с воинственной решительностью вышла к возлюбленной парочке из-за кустов и с обличительным презрением разочарованно воскликнуть: --Что?! Гевгерхан! Силахдар-бей! Вы женитесь?!—и, не говоря больше ни единого слова, решительно развернулась и, провожаемая ошеломлёнными взглядами сестры с её женихом, стремительно помчалась обратно во дворец, горько плача, невольно приведя это к тому, что всегда заботливая Гевгерхан-султан, наконец, опомнилась и с обеспокоенными словами: --Мне пора пойти и успокоить её, а то, как бы она чего ни натворила с собой!—собралась уже было пойти следом за младшей сестрой, но Силахдар-ага, вовремя опомнившись, решительно схватил возлюбленную за руку и, добровольно утопая в светлых глазах невесты, вразумительно произнёс: --Атике-султан пора взрослеть и учиться принимать поражение, Султанша!—и, не говоря больше ни единого слова, воссоединился с дражайшей возлюбленной в долгом, очень пламенном поцелуе, которому, казалось, не наступит конца никогда, но, вовремя опомнившаяся, Гевгерхан-султан нехотя отстранилась от возлюбленного и с обеспокоенными словами: --Мне пора, Силахдар-бей! Доброй ночи.—ушла во дворец, провожаемая заворожённым, полным огромной нежности взглядом хранителя главных покоев, оставшемуся стоять в гордом одиночестве посреди мраморной ротонды, погрузившись в трепетную мечтательность о скором окончательном воссоединении с дражайшей царственной возлюбленной Гевгерхан-султан. Она отправилась прямиком в дворцовый хамам, твёрдо уверенная в том, что Атике-султан находится именно там, и не ошиблась, уверенно пройдя вовнутрь просторного мраморного помещения с колоннами и с арками, хорошо освещаемое лёгким медным мерцанием, испускаемым горящими в золотых напольных канделябрах с подсвечниками, свечами, которые были расставлены здесь, чуть ли ни на каждом шагу. Атике-султан, действительно находилась здесь и, вальяжно восседая на тёплой мраморной плите, была погружена в глубокую мрачную задумчивость, во время чего жадно поедала фрукты из медной вазы, мысленно признаваясь себе в том, что первым её душевным порывом было, немедленно перерезать себе вены и умереть от потери крови, но позже поняла, что для её родных данный её душевный порыв станет лишь избавлением от неё, словно она является надоедливой мухой, благодаря чему она мгновенно отказалась от столь воинственной отчаянной затеи. --Что, явилась сюда для того, чтобы лично убедиться в том, ни наложила ли я на себя руки, Гевгерхан?!—с нескрываемым презрением фыркнула юная белокурая Султанша, чем вызвала у средней сестры вздох огромного облегчения, во время которого Гевгерхан-султан постепенно собралась с мыслями и со встречной воинственностью решительно воскликнула: --Атике, да как ты можешь говорить о таком?! Побойся Аллаха! Да и, научись уже проигрывать и признавать то, что весь мир не может тебе принадлежать одной!—что прозвучало для Атике-султан, подобно, очень болезненной отрезвляющей пощёчине, благодаря чему, она мгновенно встала с тёплой мраморной плиты и, решительно подойдя к сестре, вызывающе воскликнула в ответ: --И это говорить тебе?! Подлой предательнице, посмевшей увести у родной сестры любимого мужчину, Гевгерхан?! Ты, хоть себя слышишь?! Ты… --Силахдар-бей никогда тебя не любил! Очнись уже! Ты ему навязываешься, а мужчины такое не любит!—перебила сестру Гевгерхан-султан, что ещё больнее ударило Атике-султан по уязвлённому самолюбию, благодаря чему она взвилась, подобно растревоженной пчеле и воинственно кинулась на сестру, намереваясь её ударить, невольной свидетельницей чего стала, решительно вошедшая в хамам, Валиде Кёсем-султан, мгновенно разъединив своих, взбесившихся, как кошки, дочерей, с отрезвляющей яростью воскликнув: --А, ну, прекратить немедленно! Что вы здесь устроили?! Позорище!—и подав Гевгерхан-султан повелительный знак головой о том, чтобы средняя дочь, немедленно отправлялась в её покои, внимательно проследила за тем, как Гевгерхан-султан почтительно откланялась и спешно ушла, выждала немного времени и, лишь только после этого, принялась поучительно отчитывать младшую дочь за её дурное поведение вместе с неуважением к старшей сестре, не обращая никакого внимания на отчаянные слабые попытки той оправдаться, из чего Атике-султан сделала для себя неутешительный вывод о том, что горячо любимая Валиде вместе с Повелителем никогда не пойдут к ней на встречу с уступками, в связи с чем, оскорблено понурила белокурую голову и запылала пунцом. Но, а чуть позже, когда, возглавляемые ункяр-калфой, младшие калфы с евнухами сопроводили заплаканную Атике-султан в её покои, которые взяли под бдительную стражу во избежание, никому не нужных проблем, Валиде Кёсем-султан незамедлительно отправилась в главные покои для того, чтобы серьёзно поговорить с самодержавным сыном о том, что больше нельзя откладывать с решением дальнейшей судьбы, совершенно отбившейся от рук, Атике-султан, ставшей изрядно действовать им всем на нервы и угрожать спокойной жизни в гареме. Только, какого же было её удивление, когда, уверенно войдя вовнутрь главных покоев, она оказалась, очень сильно удивлена тем, что, словно прочитавший её мысли, Силахдар-паша уже с невыносимым душевным беспокойством беседовал с Повелителем о том же самом. Мужчины удобно сидели на парчовых софах и, лениво попивая щербет, который закусывали фруктами с ягодами из хрустальной вазы, не обращали никакого внимания на тихо потрескивающие дрова в камине, что окутывало их приятным теплом. --Думаю, что Вам с моей дражайшей сестрой Гевгерхан-султан пора выбрать себе дом, где вы станете жить сразу после заключения никяха, Силахдар!—меняя тему разговора на более приятную, задумчиво проговорил Султан Мурад, чем заставил друга погрузиться в глубокую мрачную задумчивость о том, куда ему можно привести будущую жену, но ничего путёвого в голову не приходило, благодаря чему, мужчина тяжело вздохнул: --Будем искать подходящий Гевгерхан-султан дом, Повелитель!—что оказалось хорошо понятно Султану Мураду, в связи с чем, он ненадолго призадумался и, наконец, ответил: --А чего тут думать-то?! Переедите в особняк у ипподрома, где в своё время жили после свадьбы Ибраги-Паргалли-паша вместе с Хатидже-султан—дражайшей сестрой Султана Сулеймана-кануни. Только, сначала обустроите особняк так, как вам будет удобно. Я завтра же отправлю туда архитекторов вместе с художниками и витражистами и с многими другими мастерами, не говоря уже о… Султан Мурад не договорил из-за того, что, в эту самую минуту, наконец, заметил присутствие в своих покоях дражайшую Валиде, выглядевшую какой-то уж слишком взволнованной и обеспокоенной, благодаря чему, позволительно кивнул ей светловолосой головой, благодаря чему, Валиде Кёсем-султан уверенно подошла ближе к дражайшему сыну с их будущим зятем и тяжело вздохнула: --Это, конечно, прекрасная идея о том, чтобы обустроить особняк у ипподрома так, чтобы соответствовало эстетическим вкусам наших будущих молодожёнов, Мурад, вот только с Атике-султан возникли, очень серьёзные проблемы, которые начали угрожать благополучию гарема из-за того, что моя младшая дочь стало неуправляемой. Знал бы ты только то, что она сейчас устроила в хаммаме! Бедная Гевгерхан-султан отчаянно предприняла попытку примирения с сестрой, но та взбесилась, подобно кошке и чуть не устроила драку с ней!—невольно приведя это к тому, что мужчины, вновь с глубоким пониманием переглянулись между собой, единомышленно произнеся: «Ну, вот и дождались неприятностей от Атике-султан!», но, собравшись постепенно с мыслями, молодой Султан задал матери один лишь единственный вопрос: --А где сейчас Атике-султан, Валиде? Надеюсь, Вам с калфами удалось её угомонить?—что оказалось хорошо понятно Валиде Кёсем-султан, которая, вновь тяжело вздохнула и, ничего от мужчин не скрывая, ответила: --Я приказала калфам с евнухами запереть Атике-султан в её покоях и взять под стражу!—чем вызвала у самодержавного сына одобрительный кивок головы с незамедлительным распоряжением: --Это, очень хорошо, Валиде! Только, теперь прикажите Лалезар-калфе с Хаджи-агой подготовить для меня к этой ночи мою дражайшую фаворитку Санавбер-хатун! Валиде Кёсем-султан всё поняла и, благословив самодержавного сына на грядущую ночь, ушла, провожаемая благодарственным взглядом Султана Мурада, решившего продолжить душевную беседу с преданным телохранителем, чем занялся незамедлительно. Но, а, что же касается Валиде Кёсем-султан, то она вернулась в свои покои в тот самый момент, когда, пришедшая по распоряжению её средней дочери, уже полностью осведомлённая от верной Михрибану-калфы обо всём том, что натворила этим вечером, неукротимая Атике-султан, Санавбер-хатун заботливо успокаивала, горько плачущую, Гевгерхан-султан, стоя напротив неё и утешающее гладя по изящному плечу. --Госпожа, прошу Вас! Перестаньте винить себя в разочаровании Атике-султан. Она постепенно успокоится и поймёт то, что именно Вы заслуживаете того, чтобы объединиться с Силахдаров-пашой, так как Ваша с ним любовь взаимна.—чуть слышно душевно приговаривала очаровательная юная русская наложница, благодаря чему, Гевгерхан-султан, вновь горько всхлипнула и с невыносимым отчаянием, смешанным с, обжигающим, словно лёд, страхом чуть слышно выдохнула: --А, если Атике сейчас побежит к Повелителю и со слезами уговорит его отменить нашу с Силахдаром-пашой свадьбу, но переназначить её уже с ней, ведь она всегда добивается всего слезами, перед которыми не могут устоять ни Валиде, ни Повелитель, Санавбер?! Знала бы ты о том, как сильно я боюсь этого!—невольно приведя это к тому, что дражайшая новая четырнадцатилетняя фаворитка Султана Мурада, вновь доброжелательно ей улыбнулась и собралась уже было, вновь начать убеждать молоденькую темноволосую Гевгерхан-султан в том, что она напрасно так плохо думает про своего самодержавного брата с Валиде, как вместо неё это сделала сама Валиде Кёсем-султан, бесшумно подойдя к, замершим в почтительном поклоне, девицам и со словами, обращенными к юной русской наложнице: --Спасибо за душевное участие в благополучии нашей семье и за бескорыстную помощь мне этим утром, Санавбер, но теперь я сама поговорю с моей средней дочерью! Тебе, же пора отправляться в хамам и подготовиться к хальвету с моим львом!—внимательно проследила за тем, как, залившаяся румянцем явного смущения, золотоволосая наложница с глубочайшим взаимопониманием и грациозностью почтительно поклонилась обеим Султаншам и с их молчаливого одобрения, плавно подошла к дубовым створкам широкой двери и, громко постучавшись в одну из створок, терпеливо дождалась момента, когда, стоявшие по ту сторону, девушки рабыни открыли створки и лишь только тогда ушла, провожаемая благодарственными взглядами венценосных матери с дочерью, которые выждали немного времени и вернулись к тому, весьма эмоциональному душевному разговору, прерванному ими в хаммаме, несколько мгновений тому назад, что возобновила сама Валиде Кёсем-султан.—Санавбер-хатун права, Гевгерхан, тебе больше нечего бояться! Я только что имела честь душевно беседовать с Повелителем о тебе с Силахдаром-пашой и об Атике. Выдыхай с огромным облегчением, ибо твой никях с предметом твоей запретной любви остаётся в силе! Судьбу Атике решим позже. Только можешь быть уверенна в одном—она, тоже выйдет замуж, но за кого из пашей, решим позже. Только, уже изрядно потрёпанная беспощадной судьбой, Гевгерхан-султан верила заверениям дражайшей Валиде-султан с большим трудом, хотя и этого оказалось достаточно для того, чтобы найти в себе силы, благодаря которым постепенно успокоилась и, смахнув шёлковым светлым носовым платком с румяных бархатистых щёк горькие слёзы, с новым измождённым вздохом, вплыла в заботливые объятия горячо любимой матери, глубоко погружённой в размышления о том, что Санавбер-хатун, в очередной раз за сегодня доказывает свою безграничную заботу о душевном благополучии Султанской семье, что лишь усиливало у Валиде Кёсем-султан уважение к очень юной наложнице, которой она, окончательно решила покровительствовать и защищать от всего и всех. Но, а, что же касается очаровательной юной султанской фаворитки, то она, не обращая никакого внимания на то, что, исходящее от пламени настенных факелов, лёгкое медное мерцание, плавно обволакивающее всё вокруг, юная Санавбер царственно вошла в просторное, но занесённое густым паром и хорошо прогретое, помещение дворцового хамама с мраморными рифлёными колоннами, по всему периметру которого были расставлены золотые канделябры с горящими в них свечами, рассеивающими вечернюю тьму, где юная девушка медленно подошла к раковине и, плавно опустившись рядом с ней на мраморный выступ, принялась мыться, глубоко погружённая в романтические мысли о горячо Султане Мураде, не обращая ни на кого внимание, а зря, ведь, в эту самую минуту, за её плавными грациозными действиями внимательно наблюдала, сидящая немного в стороне, присланная по приказу Атике-султан, рабыня, терпеливо ожидающая подходящего момента для того, чтобы перейти к его выполнению коварному исполнению, для чего потребовалось немного времени, в связи с чем и, понимая, что тянуть больше нельзя, рабыня тихо вздохнула и, крайне бесшумно встав с выступа, стремительно подошла к, глубоко погружённой погружённой, в романтическую мечтательность, золотоволосой четырнадцатилетней наложнице и с воинственными словами: --Это тебе привет от Атике-султан!—решительно схватила её за шикарную густую золотистую шевелюру и, окунув лицом в мраморную раковину с приятной тёплой водой, принялась крепко удерживать Санавбер-хатун в ней, из-за чего та начала мгновенно захлёбываться ею, не говоря уже о том, что её мозг принялся усиленно работать и искать выход к спасению, благодаря чему, девушка решительно сделала, напавшей на неё, рабыне подножку, из-за которой та, внезапно запнулась и упала на тёплый пол, что позволило юной фаворитке мгновенно вынырнуть из воды и, немного отдышавшись, вступить с оппоненткой в беспощадную борьбу: ни на жизнь, а на смерть, в чём никто из них не хотел друг другу уступать ни в чём. Девушки катались по полу до тех пор, пока коварная рабыня, ни вцепившись сильными руками в шею Санавбер, принялась решительно душить её, напоминая собой разъярённую волчицу, вцепившуюся в горло мёртвой хваткой несчастной жертве, которая, тоже не желала никак сдаваться и, схватив в руку золотой канделябр, валяющийся на полу из-за того, что, вероятно, когда обе воительницы рухнули на пол, случайно уронили и его, отважно принялась бить им рабыню по темноволосой голове, что продлилось ровно до тех пор, пока, ничего не понимающая о том, что сейчас происходит, убийца ни обмякла и уже мёртвая ни рухнула рядом со своей жертвой, благодаря чему, ошарашенная Санавбер ни отползла в сторону и, ни забившись в самый угол и, продолжая, крепко удерживать канделябр в руках, ошалело принялась наблюдать за тем, как на шум в хамам сбежались евнухи вместе с ункяр-калфой Лалезар, которые незамедлительно уложили, завёрнутое в простыню, мёртвое тело рабыни на носилки, предварительно после того, как лекарша с молодыми помощницами констатировали смерть от удара тупым тяжёлым предметом и, заботливо выведя юную султанскую фаворитку из состояния глубокого шока, сопроводили девушку в прохладное помещение, примыкающее к хаммаму для того, чтобы хорошенько подумать над тем, как решить дальнейшую судьбу Санавбер-хатун. --Что же ты наделала, хатун?! Неужели ты не понимаешь того, что за драку и, особенно за убийство другой наложницы, пусть ты и защищалась, полагается одно наказание—смертная казнь и утопление в Босфоре!—горестно причитала ункяр-калфа, расхаживая взад-вперёд перед, сковано сидящей на деревянной скамейке и горько плачущей, Санавбер-хатун, прекрасно осознающей то, что теперь ей не спастись, хотя она ни в чём и не виновата, о чём и поспешила незамедлительно сказать ункяр-калфе, смутно надеясь на её взаимопонимание: --Я не виновата в смерти этой хатун, которая напала на меня по распоряжению Атике-султан, Лалезар-калфа! Мне пришлось вступить в беспощадную схватку для того, чтобы спасти себя!—что прозвучало с невыносимым отчаянием в тихом голосе, но, не смотря на это её хорошенькое, подобное луне, лицо выглядело мертвенно бледным, а в ясных голубых глазах пылал яростный огонь с неутолимой жаждой справедливости, что ни укрылось от внимания, крайне бесшумно подошедшей к ним, Баш Хасеки Айше-султан, которая в этот вечер была одета в великолепное синее бархатное платье с парчовыми вставками и с золотой вышивкой, которая уже успела сделать для себя неутешительный, но, вполне себе, ожидаемый вывод о том, что неугомонная Атике-султан решила таким коварным способом причинить невыносимое страдание Повелителю из-за того, что он отдал в мужья своего верного телохранителя по имени Силахдар-ага не ей, Атике-султан, а более достойной его Гевгерхан-султан, благодаря чему, сдержано вздохнула и тоном, не терпящим никаких возражений, приказала младшим калфам с, молчаливо стоявшей всё это время в почтительном поклоне, главной дворцовой лекарше: --Немедленно сопроводите Санавбер-хатун в её покои, расположенные на этаже для фавориток и дайте ей выпить успокоительного средства для того, чтобы она немного поспала!—и, внимательно проследив за тем, как калфы заботливо подняли, кутанную в шерстяной плед, Санавбер-хатун со скамейки и собрались уже было сопроводить её в гарем, как сама очаровательная русская наложница, словно спохватившись, внезапно быстро проговорила: --Мне сейчас нельзя идти спать, Султанша, ведь меня ждёт в своих покоях Повелитель! Мне пора готовиться и отправляться к нему. Только Айше-султан считала иначе, благодаря чему, сдержано вздохнула и, заботливо дотронувшись до изящного плеча очаровательной юной подруги, доброжелательно ей улыбнулась и мудро рассудила: --Время ещё достаточно. Всё успеешь сделать, Санавбер. А сейчас отправляйся в свои покои и отдохни немного. Не о чём не беспокойся. О последней выходке Атике-султан я сейчас пойду и всё доложу нашей достопочтенной Валиде Кёсем-султан.—что оказалось хорошо понятно юной русской наложницей, которая почтительно поклонилась добросердечной подруге и, не говоря больше ни единого слова, наконец, ушла, провожаемая одобрительным взглядом Баш Хасеки Айше-султан, которая была глубоко погружена во мрачную задумчивость о том, что неугомонная Атике-султан перешла уже все границы дозволенного, ведя себя ни как взрослая, уважающая себя, юная благовоспитанная девушка, а как избалованный истеричный маленький ребёнок, устраивающий непереносимые скандалы из-за того, что не привыкла к отказам, а привыкла всегда получать всё и всех, на кого падёт её светлый глаз, от чего все в гареме уже изрядно устали, но, внезапно вспомнив о, молчаливо стоявшей всё это время рядом с ней в почтительном поклоне, ункяр-калфе Лалезар, Айше-султан хладнокровно приказала: --Мы немедленно отправляемся в покои к Валиде Кёсем-султан, Лалезар!—и, не говоря больше ни единого слова, решительно отправилась вместе со всем сопровождением в великолепные покои к Валиде-султан, смутно надеясь на то, что та ещё не легла спать. Интуиция не подвела молоденькую Баш Хасеки Айше-султан, ведь Валиде Кёсем-султан, действительно ещё не спала, а всё из-за того, что мрачные мысли о том, что, пусть, сейчас Атике-султан и находится в заточении своих покоев, но ещё, непременно покажет себя через своих верных рабынь, благодаря чему, из соблазнительной упругой груди, удобно сидящей на парчовой тахте, Валиде Кёсем-султан вырвался новый измождённый вздох: --Ну, когда же ты уже угомонишься и возьмёшься за ум, Атике!—во время которого она взяла с небольшого столика стакан с шербетом из успокаивающих трав и, плавно поднеся его к чувственным алым губам, сделала несколько небольших глотков, но, а, затем, поставив стакан обратно на стол, отрешённо принялась смотреть куда-то вдаль, что ни укрылось от внимания, вставших перед ней в почтительном поклоне, Баш Хасеки Айше-султан вместе с кизляром-агой Хаджи-Мехметом и ункяр-калфы Лалезар. --Не говорите мне о том, что неразумная Атике-султан, опять что-то выкинула такого, от чего нам всем, теперь придётся отмываться?—наконец, заметив визитёров, с нескрываемым раздражением спросила у них, Валиде Кёсем-султан, пристально всматриваясь в их напряжённые и, выражающие невыносимое беспокойство, мрачные лица, благодаря чему, её внезапные вечерние посетители с глубоким взаимопониманием переглянулись между собой и пришли к общему мнению, которое озвучила Баш Хасеки Айше-султан с взаимным измождённым вздохом: --Сейчас, когда Санавбер-хатун находилась в хаммаме, готовясь к хальвету с Повелителем, на неё было совершено вероломное покушение, организованное Атике-султан и свершённое её верной рабыней.—что не на шутку обеспокоило, всегда сдержанную и мудрую Валиде Кёсем-султан, поспешившую незамедлительно спросить, пристально всматриваясь во встревоженные лица своих внезапных посетителей: --Надеюсь, с девушкой всё в порядке? Санавбер-хатун осталась жива? --Милостью Аллаха, наложница осталась жива, хотя ей и пришлось вступить в отважную отчаянную битву с убийцей, в ходе чего погибла рабыня Атике-султан, вероломно напавшая на Санавбер-хатун и…—ункяр-калфа Лалезар не договорила из-за того, что её перебила, весьма резкими словами Валиде Кёсем-султан: --Нечего жалеть предательницу, посмевшую напасть на гарем Повелителя, Лалезар! Собаке-собачья смерть! Зашейте труп в мешок и выбросите в Босфор!—что оказалось хорошо понятно кизляру-аге с ункяр-калфой, которые, вновь почтительно откланялись обеим Султаншам и ушли выполнять Высочайшее повеление, провожаемые их одобрительным взглядом, благодаря чему обе женщины выждали немного времени, что позволило Айше-султан, разумеется, с молчаливого одобрения Кёсем-султан, удобно расположиться на, рядом стоявшей с тахтой Валиде, банкетке и душевно заговорить друг с другом, что сделала сама Валиде Кёсем-султан с доброжелательной улыбкой.—Атике сама виновата в том, что мы все к ней так пренебрежительно относимся. Не будем больше о ней. Лучше поговорим о ваших с моим львом отношениях, Айше. Это вызвало в молоденькой Баш Хасеки лёгкое негодование, с которым она ошалело уставилась на горячо любимую свекровь, но с взаимной доброжелательной улыбкой заверила: --Мне не в чем жаловаться, Валиде. Повелитель, достаточно уделяет время с любовью и заботой мне с детьми. Я всем довольна.—чему рассудительная и внимательная Валиде Кёсем-султан, совершенно не удивилась и была искренне рада слышать от невестки такие слова, которые прозвучали для неё так, словно она недавно выпила целебный бальзам для души. Вот только никто из них даже не догадывался о том, что, в эту самую минуту, уже, вновь оставшийся в гордом одиночестве, молодой Султан Мурад, царственно восседая на банкетке за рабочим столом, пытался сконцентрироваться на донесениях своих верноподданных, но всё было тщетно, а всё из-за того, что все его мысли занимала дражайшая Санавбер-хатун, по которой молодой Падишах уже изрядно соскучился, невольно приведя это к тому, что из мускулистой мужественной груди вырвался мечтательный вздох: --Ах, милая моя Санавбер, ну почему же ты, так долго не приходишь?!—в котором хорошо ощущалось глубокое и очень искреннее разочарование вместе с невыносимой душевной тоской, оказавшиеся понятными, крайне бесшумно вошедшей в просторные главные покои, Санавбер-хатун, которая, в данную минуту, была облачена в красивое белоснежное шёлковое с парчовыми вставками платье, а шикарные длинные вьющиеся золотистые густые волосы собраны в хвост и украшены, вплетёнными в них, жемчужными нитями. Девушка замерла в почтительном, очень грациозном поклоне и, не смея поднять на Султана Мурада, излучающие огромную, полную трепета с нежностью, голубые глаза, чуть слышно выдохнула: --Ваша рабыня по имени Санавбер-хатун пришла по Вашему Высочайшему повелению, мой Повелитель!—чем, сама того не ведая, привлекла к себе внимание Султана Мурада, заставив его, вздохнуть с огромным облегчением: --Ну, наконец-то, ты пришла ко мне, Санавбер!—и, не произнося больше ни единого слова, решительно встал с банкетки и, выйдя из-за рабочего стола, мягко подошёл к очаровательной юной фаворитке, сияя восторженной улыбкой, способной растопить любые, самые крепкие ледяные глыбы с торосами, что продлилось ровно до тех пор, пока Султан Мурад, случайно ни легонько сдвинув густой хвост дражайшей фаворитки назад, к своему крайне неприятному удивлению ни обнаружил на светлой нежной коже тонкой шее, изящных плечах и руках синюшные отпечатки женских пальцев, что натолкнуло мужчину на жуткую мысль о том, что кто-то из рабынь посмел вероломно напасть на уже вторую его дражайшую возлюбленную и это всё случилось за один день. Вот только, если нападение на его дражайшую Баш Хасеки Айше-султан свершила, ослеплённая беспощадной ревностью, Шемспери-кадын, которая уже отбывает своё справедливое наказание в старом дворце, то, кто же посмел напасть на его милую Санавбер-хатун?! «Атике-султан!»--внезапно пронеслось в светловолосой голове Султана Мурада, что его поразило, подобно молнии.—«Но каким же образом, ведь Атике находится в заточении своих покоев под бдительной неподкупной надёжной стражей?!» --Служанка Атике-султан напала на меня в хаммаме и попыталась убить. Между нами возникла отчаянная борьба, в ходе которой рабыня погибла, Повелитель.—словно угадав мрачные мысли Султана Мурада, поделилась с ним юная Санавбер-хатун, из пышной упругой соблазнительной груди которой вырвался печальный вздох, с которым девушка плавно опустилась перед, потрясённым до глубины души её душевным откровением, Повелителем на обно колено и, взяв в руки полы его тёмного парчового бирюзового безрукавного кафтана, надетого на свободного покроя шёлковую синюю пижаму и, поднеся к чувственным губам, поцеловала в знак глубочайшего смирения, невольно приведя это к тому, что Султан Мурад раздражительно вздохнул: --Ну, Атике-султан у меня ещё сполна расплатится за все свои злодеяния и ещё слёзно станет умолять о смерти, Санавбер!—и, не говоря больше ни единого слова, крайне бережно взял очаровательную юную фаворитку за аккуратно очерченный подбородок и, очень плавно подняв её с колен, воссоединился в долгом, очень пламенном поцелуе, во время которого пара растворилась друг в друге без остатка. Но, а чуть позже, когда приятно утомлённый неистовыми головокружительными ласками, молодой Султан Мурад начал дремать, что продлилось ровно до тех пор, пока он ни почувствовал то, что рядом с ним в постели нет его нежной, очень юной русской возлюбленной, благодаря чему, он с глубоким разочарованием вздохнул: --Опять ты меня оставила одного, Санавбер!—и, вновь открыл ещё сонные светлые глаза и, внимательно осмотревшись по сторонам, к своему приятному удивлению, наконец, нашёл Санавбер-хатун. Девушка никуда и не уходила, а, вновь облачившись в белоснежное шёлковое платье, стояла перед большим прямоугольным зеркалом в серебряной раме с инкрустацией бриллиантов и, заплетая шикарные густые золотисто-каштановые длинные волосы в толстую косу, была погружена в глубокую мрачную задумчивость о том, что Повелитель подверг огромному риску свою семью и гарем тем, что в профилактических противоэпидемиологических мерах не отправил её под трёхнедельный карантин, учитывая сложность эпидемиологической ситуации, царящей в Османской Империи из-за чумы, уже коварно проникшей и в гарем, о чём с невыносимым печальным вздохом поспешила незамедлительно предостеречь Султана Мурада: --Конечно, у меня нет никакой чумы, да и откуда ей взяться, если до нашей с Вами встречи, женщины из гарема Джафера-аги поили меня всеми профилактическими настойками, рецепт которых я выучила наизусть и сама умею готовить, но всё равно, Вам следовало, дл мер предосторожности поместить меня под карантин, а уж потом звать к себе и постепенно возвышать—что прозвучало с оттенком лёгкого, но очень верного укора, который заставил Султана Мурада ненадолго погрузиться в глубокую мрачную задумчивость, во время чего он мысленно признался себе в том, что его очаровательная юная возлюбленная оказалась очень предрассудительной и осторожной, благодаря чему, понимающе тяжело вздохнул: --Ну, раз ты соблюдаешь все меры предосторожности, значит, нам об этом можно не беспокоиться, Санавбер!—и, не говоря больше ни единого слова, решительно выбрался из широкого, скрытого от посторонних глаз под плотными вуалями газового и бархатного балдахина, ложа и, крайне бесшумно подойдя к дражайшей возлюбленной сзади, крепко обнял за стройную, как ствол молодой сосны, талию и самозабвенно зарылся лицом в мягкий золотистый шёлк густых длинных волос Санавбер-хатун, с упоением вдыхая их приятный ягодный аромат, хорошо ощущая то, как бешено колотится в мускулистой мужественной груди разгорячённое сердце, пылающее адским огнём от бесконечной неистовой страсти к дражайшей юной возлюбленной. Такое его действие невольно привело к тому, что Санавбер-хатун инстинктивно и на мгновение закрыла глаза и, трепетно вздыхая: --Видит милостивейший Аллах то, что мне, очень сильно хочется отдать Вам в вечное владение моё сердце, но я очень сильно боюсь того, что, рано или поздно, Вы разобьёте его вдребезги также беспощадно, как уже поступили с трепетным сердцем Айше-султан, когда увлеклись знойной ревнивой грузинской красавицей Шемспери-кадын, Повелитель!—но, а, затем, вновь открыв глаза, вдумчиво всмотрелась в задумчивое лицо Султана Мурада в зеркальном отражении. Оно выражало безграничную нежность с неистовой страстной любовью, от чего хорошенькое лицо Санавбер-хатун залилось румянцем смущения, благодаря чему, девушка скромно улыбнулась, что получилось у неё так очаровательно и невинно, перед чем Султан Мурад не устоял и, решительно развернув возлюбленную к себе лицом, понимающе тяжело вздохнул: --Вилит Аллах, что я никогда не любил Шемспери-кадын, Санавбер, ведь она стала для меня одной из многих моих наложниц, кем я пользовался и не более того!—и, не произнося больше ни единого слова, уверенно впился в чувственные пухлые губы дражайшей фаворитки с неистовым, очень пламенным поцелуем, которому, казалось, что никогда не наступит конца, благодаря чему, сердце в упругой соблазнительной груди юной Санавбер-хатун учащённо забилось, а стройные, как у молодой газели, ноги слегка подкосились, из-за чего внимательный Падишах мгновенно и крайне бережно подхватил девушку себе на руки и отнёс обратно в постель. Там он, нависая над Санавбер-хатун, подобно плотной непроглядной тени от несокрушимой скалы, доброжелательно ей улыбнулся и со словами: --Не о чём плохом больше не думай, Санавбер!—вновь с неистовым пылом слился с наложницей в долгом, очень пламенном поцелуе, которому она, совсем не воспротивилась, а наоборот, инстинктивно обвив мужественную шею Султана Мурада изящными руками, без малейшего остатка растворилась в бурном, словно течение горной реки, неистовом головокружительном чувстве, но, вскоре Падишах, к глубокому разочарованию своей возлюбленной, внезапно отстранился от неё, но лишь для того, чтобы, наконец, вновб разоблачиться от, сковывающей их обоих в движении, роскошных одежд, что продлилось ровно до тех пор, пока парочка, абсолютно нагая, что их совершенно не смущало, лежала на шёлковых простынях с мягкими подушками широкого султанского ложа и с огромной нежностью обнимая друг друга, не обращая никакого внимания на лёгкое медное мерцание зарева, исходящего от, горящих в золотых канделябрах свечей и дров в изразцовом камине, заботливо окутывающим возлюбленную пару приятным темлом. --Это всё похоже на, очень красивый сон, Повелитель, из-за которого я совсем не хочу просыпаться, а желаю остаться в нём навечно!—мечтательно вздыхая, поделилась с самодержавным избранником Санавбер-хатун, добровольно утопая в ласковой бездне светлых глаз Султана Мурада, излучающее огромную любовь, лицо которого, вновь озарилось чарующей, очень искренней доброжелательной улыбкой, с чем молодой Падишах, чуть слышно, но с прежней решительностью выдохнул в чувственные губы фаворитки: --Так и не просыпайся, вовсе, Санавбер!—и, не говоря больше ни единого слова, вновь слился с возлюбленной в долгом, очень пламенном поцелуе, но, а после, опять нехотя отстранился, но лишь для того, чтобы с огромной нежностью и бережливостью приняться ласкать упругую соблазнительную грудь наложницы тем, что поочерёдно брал в тёплую влажную пещеру рта каждый из её, напоминающих спелые ягоды брусники, затвердевших от сладостного возбуждения и приятно ноющих, сосков, которые он: то легонько покусывал ровными крепкими белоснежными, как жемчуг, зубами, то посасывал тёплыми мягкими губами, во время чего облизывая бархатистым языком, что вынуждало очаровательную юную девушку выгибаться дугой и умолять о пощаде, благодаря чему, у Санавбер-хатун голова пошла кругом, в связи с чем она не в силах больше терпеть эту сладостную пытку, слёзно взмолилась с невыносимым отчаянием: --Повелитель, прошу Вас, больше не мучайте меня и дайте долгожданное избавление!—что оказалось, наконец, услышано Султаном Мурадом, в связи с чем, он сжалился над ней и, чуть слышно выдохнув: --Сейчас, моя Санавбер!—быстро проложил небольшую дорожку,состоящую из жарких поцелуев к её разгорячённому трепетному, уже готовому его принять внутри себя и почувствовать всю силу с мощью, лону, молодой Султан самозабвенно погрузился во внутрь него тёплым влажным бархатистым языком и принялся выписывать там головокружительные, сводящие девушку с ума, пируэты, невольно приведя это к тому, что от переизбытка бурных чувств, юная Санавбер-хатун, с неистовым жаром прокричав: --О, Султан Мурад, я люблю тебя!—потеряла сознание, распластавшись на мягких подушках, чем ни на шутку перепугала молодого Падишаха, заставив его, незамедлительно опомниться и с невыносимым отчаянием приняться приводить возлюбленную в чувства, что ему удалось успешно. И вот юная девушка уже, постепенно придя в себя, просто лежала в заботливых объятиях любимого мужчины и отдыхала после, нахлынувшей на них обоих, головокружительной страсти, накрывшей возлюбленную пару тёплой ласковой волной, из-за чего просторные главные покои заполнились их единогласными сладострастными стонами, прекратившимися лишь под самое утро, когда пара забылась, наконец, крепким, восстанавливающим силы, сном в жарких объятиях друг друга счастливые, разгорячённые и приятно измождённые. Но, а уже утром, когда молодой Султан Мурад ещё находился в личном хаммаме, приводя себя в благопристойный вид, его дражайшая очаровательная юная возлюбленная Санавбер-хатун, которая сделала это, буквально сразу после его ухода, уже стояла и зажигала свечи в напольных и настольных золотых канделябрах, так как за окном было очень пасмурно, благодаря чему просторная светлая комната ещё не вышла из ночного мрака, хотя и молчаливые слуги помогали ей накрыть на, уже покрытый бархатной тёмной скатертью, низкий круглый стол многочисленные, разыгрывающие аппетит, ароматно пахнувшие блюда, благодаря чему, погружённая в романтические мысли, Санавбер-хатун так сильно ушла в себя, что совсем не заметила того, как, в эту самую минуту, крайне бесшумно открылись тяжёлые дубовые створки широкой двери, и в свои покои вернулся, сияющий доброжелательной улыбкой, Султан Мурад, отдавший, замершим в почтительном поклоне, слугам с рабынями молчаливое распоряжение в виде кивка головы о том, что все они могут быть свободны и, терпеливо дождавшись момента, когда все, кроме его дражайшей очаровательной юной возлюбленной, наконец-то, постепенно разошлись, выдохнул с огромным облегчением: --Ну, теперь мы, наконец-то, сможем с тобой спокойно позавтракать, Санавбер!—чем мгновенно вывел юную девушку из её задумчивости, заставив, вовремя спохватиться и, замерев в почтительном поклоне, чуть слышно выдохнуть с взаимной доброжелательной улыбкой: --Доброе утро, Повелитель!—хорошо ощущая то, как её хорошенькое лицо заливается румянцем смущения, что получилось настолько очаровательно, перед чем Султан Мурад не устоял и, стремительно подойдя к дражайшей юной возлюбленной и, уверенно заключив её в нежные объятия, ласково пригладил по румяным бархатистым щекам и с взаимными доброжелательными словами: --И тебе, любовь моя, тоже доброго дня!—с неистовым пылом поцеловав в чувственные пухлые губы, нехотя отстранился и, лишь только после этого удобно устроившись вместе с ней за столом на мягких лежаках с бархатной наволочкой тёмного оттенка, принялся завтракать и вести душевный разговор, дополняемый беззаботным добрым смехом, что продлилось ровно до тех пор, пока юная девушка внезапно ни перестав звонко смеяться и став, очень серьёзной, душевно ни проговорила: --Ах, Повелитель, знали бы Вы о том, как мне хочется родить Вам сына и воспитать его таким образом, чтобы он подружился с детьми достопочтенной Айше-султан, в котором они не будут воспринимать, как очень опасного соперника на пути к трону!—что пришлось очень сильно по душе Султану Мураду, благодаря чему, он, вновь доброжелательно улыбнулся дражайшей возлюбленной и ласково погладил её по румяным бархатистым щекам, чуть слышно выдохнув: --Это будет очень благородно с твоей стороны, милая моя Санавбер! Для меня твои слова с заверениями звучат, подобно целебной музыке, очищающей душу от невыносимых переживаний. Только мне бы хотелось, чтобы именно ты вместе с моей дражайшей Айше рожали мне много детей и оставались по-прежнему желанными и красивыми. Эти его душевные слова с просьбой прозвучали для Санавбер-хатун, подобно признанию в трепетной, очень нежной любви, которые юная девушка так и восприняла, хорошо ощущая то, как учащённо колотится в её соблазнительной упругой груди трепетное и, пылающее от огромной безграничной любви, сердце, из-за чего она скромно улыбнулась и чуть слышно выдохнула: --Это большая честь для меня, Мурад!—и, не говоря больше ни единого слова, продолжила их совместный завтрак, но уже молча, в чём возлюбленной, совсем не мешал Султан Мурад, последовавший примеру дражайшей возлюбленной. Только вскоре их душевная идиллия оказалась дерзко нарушена тем, что, в эту самую минуту, тяжёлые дубовые створки, снова крайне бесшумно распахнулись, и в великолепные главные покои уверенно вошла, облачённая в бархатное платье темного оттенка морской зелени с парчовыми вставками и с золотой вышивкой и тесьмой, Валиде Кёсем-султан, шикарные тёмные волосы которой были подобраны к верху в роскошную причёску, увенчанную бриллиантовой короной с изумрудами, при этом, Султанша выглядела какой-то, уж очень взволнованной, не говоря уже о том, что встревоженной, что ни укрылось от внимания Султана Мурада с Санавбер-хатун, инстинктивно, вовремя спохватившихся и, встав с мягких лежаков, поприветствовали её почтительным поклоном, во время которого с негодованием переглянулись между собой, ничего не понимая. --Желаю Вам самого доброго утра, валиде!—с доброжелательной улыбкой выдохнула Санавбер-хатун, не смея поднять на мудрую покровительницу выразительных голубых глаз, чем незамедлительно привлекла к себе внимание Валиде Кёсем-султан, заставив её, мгновенно подойти к очаровательной юной подопечной и, заботливо по-матерински обхватив девушку на изящные плечи, внимательно всмотреться в её бездонные глаза и решительно распорядиться: --Возвращайся в гарем, Санавбер, но сначала сходи в лазарет для того, чтобы лекарша внимательно тебя осмотрела, а затем сходи в хамам, где тщательно вымойся и переоденься во всё чистое, а то, что сейчас на тебе надето, отдай калфам для того, чтобы они всё сожгли! Потрясённая до глубины души всей этой чрезмерной предосторожностью Валиде-султан, Санавбер-хатун всё поняла и, почтительно откланявшись ей вместе с Повелителем, ушла, провожаемая ошарашенным взглядом молодого Султана Мурада, постепенно собравшегося с мыслями и поспешившего незамедлительно вступиться за возлюбленную: --Валиде, если Вы думаете, что моя Санавбер, возможно заражена чумой, то это не так. Вчера мы уже говорили с ней об этом, и она заверила меня в том, что пьёт профилактический отвар уже достаточное количество времени для того, чтобы не заразиться этой страшной заразой, да и попав в гарем, приказала поварам готовить трапезу с этим отваром нам всем?! Нам всем нечего бояться!—что приятно удивило дальновидную и предусмотрительную Валиде Кёсем-султан, вновь по достоинству оценившую целительские способности своей юной подопечной, благодаря чему, сдержанно вздохнула и рассудила: --Это, конечно, вызывает к хатун ещё большее уважение, Мурад, но всё равно, осторожность не помешает ни в чём!—благодаря чему, между самодержавными матерью с сыном воцарилось долгое, очень мрачное молчание, во время которого, они погрузились в глубокую задумчивость о том, долго ли ещё им всем предстоит с отчаянной отвагой бороться с жуткой эпидемией, вероломно проникшей уже и во дворец, благодаря чему ещё вчера вечером по Высочайшему распоряжению Валиде Кёсем-султан пришлось отправить в лазарет на карантин многих наложниц и обслуживающий персонал дворца, лишь из малейшего подозрения на чуму. --Да, ниспошлёт нам всем милостивый Аллах скорейшего избавления от данной, очень опасной заразы с наименьшими потерями!—измождённо вздыхая, заключил Султан Мурад, вдумчиво всматриваясь в привлекательное лицо горячо любимой матери, из соблазнительной упругой груди которой вырвался не менее печальный вздох: --Аминь, Мурад!—и, не говоря больше ни единого слова, самодержавные мать с сыном принялись отрешённо всматриваться куда-то вдаль, словно ища в пространстве ответы на вопросы, которые и сами не знали. А между тем, уже добросовестно выполнившая все профилактические рекомендации предусмотрительной Валиде Кёсем-султан, Санавбер-хатун прошла в общую гаремную комнату, которая, заметно поредела из-за большого количества заболевших, оставшиеся здоровыми, обитатели занимались своими обычными повседневными делами, чуть слышно обсуждая между собой, свалившееся на них всех внезапное, очень страшное несчастье, в котором даже не знали, кого и внить, ведь никто был не виноват ни в чём. Там уже находилась, одетая в шикарное тёмное изумрудное бархатное платье с парчовыми вставками и золотой тесьмой, Баш Хасеки Айше-султан, душевно беседовавшая с наложницами, калфами и евнухами, что продлилось ровно до тех пор, пока к ним мягко ни подошла Санавбер-хатун, почтительно поклонившаяся венценосной подруге и с глубочайшим прискорбием, чуть слышно заметившая: --Походу, и как я понимаю, торжественная церемония по случаю никяха Гевгерхан-султан с Силахдаром-пашой будет отложена на неопределённый срок, либо пройдёт в скромном семейном кругу и без излишеств, госпожа!—что встретилось взаимной доброжелательной улыбкой молоденькой Баш Хасеки, из соблазнительной упругой груди которой вырвался взаимный, не менее печальный вздох: --Да, какое уж тут может быть веселье, Санавбер, когда в гареме столько много заболевших и отправленных под строжайший карантин людей!—невольно приведя это к тому, что между обеими девушками воцарилось долгое, очень мрачное молчание, во время которого обе они в мыслях сходились в одном, что, если бы они вместе с султанским семейством ни начали ещё со вчерашнего дня активно пить то профилактическое зелье, что повара и лекарши варят по строгому рецепту Санавбер-хатун, возможно, тоже были бы уже тяжело больны, либо многие из них находились бы уже даже при смерти, --Вот уж Атике-султан вместе с Шемспери-кадын, наверное, порадовались бы нашей с вами смерти, если бы таковая случилась бы, ни начав бы мы вовремя пить зелье, Султанша!—иронично хмыкнув, заметила Санавбер-хатун тем, что решила немного разбавить их чрезмерно мрачное и, уже начавшее действовать им обеим на нервы, долгое молчание, что Айше-султан поддержала взаимной горькой иронией. --И не говори, Санавбер! Только мы не доставим им такого удовольствия! Мы ещё с отчаянной отвагой поборемся с ними обеими. Проиграют именно они обе, а мы останемся в выигрыше!—заключила Айше-султан, пребывая, благодаря душевной подруге и единомышленнице, в приподнятом настроении духа, что, совсем нельзя было сказать о самой Санавбер-хатун, которая к своему удивлению и дальновидности поняла то, что им с Айше-султан лучше продолжать оставаться бдительными, особенно по отношению к коварной мстительнице Атике-султан, которая, непременно предпримет ещё одну отчаянную вероломную попытку беспощадно вытеснить их из сердца Султана Мурада. Раз уж у неё ничего не вышло с Шемспери-кадын, ушедшей в вечное забвение в стенах старого дворца, то значит Султанша станет искать через своих преданных людей такую рабыню, которая с помошью своего дальновидного изворотливого ума, находчивости с необычайной красотой, обязательно завладеет сердцем самодержавного брата, оставив далеко позади Баш Хасеки с теперешней фавориткой, невольно приведя это к тому, что из соблазнительной груди обеих подруг вырвался воинственный тяжёлый вздох: --Ну это мы ещё посмотрим, кто кого из нас победит и оставит в вечном забвении!—благодаря чему в их ясных глазах вспыхнуло яростное пламя, а чувственные губы расплылись в загадочной улыбке. Только девушки даже не догадывались о том, что, в эту самую минуту, за ними с мраморной террасы наблюдает Фатьма-султан, погружённая в глубокую мрачную задумчивость о том, что её неукротимая младшая сестра уже несколько часов как перестала проявлять воинственную агрессию по отношению к их невесткам Айше-султан с Санавбер-хатун, что молоденькую Султаншу, очень даже напрягало и вызывало невыносимую тревогу, ведь, как говорится в народе: «Затишье всегда бывает перед мощной бурей!». Конечно, с одной стороны, Фатьму-султан, очень даже радовало, что Атике, возможно взялась за ум и перестала буйствовать, ведь, что толку от её истерик с коварными нападками изподтишка на Баш Хасеки и фаворитку, никакого. Аттике так лишь делает хуже себе, но с другой стороны… А между тем, пристальным вниманием золотоволосой династийной Султанши завладела ункяр-калфа Лалезар, уверенно подошедшая к Баш Хасеки Айше-султан с Санавбер-хатун и, почтительно им поклонившись, с доброжелательной улыбкой предостерегла обеих девушек, словно случайно угадав их тревожные мысли: --Ваше беспокойство, абсолютно справедливо и, очень даже обоснованно, девушки, ведь Атике-султан, совсем неспроста затаилась и притворяется паинькой. Мы с Хаджи-агой сейчас стали невольными свидетелями того, как к нашей Атике-султан сопроводили одну из, воспитанных в гареме старого дворца хатун. Её имя Билги. Она родом из Греции, а точнее с острова Кефалония, как и наша достопочтенная Валиде Кёсем-султан, возможно, даже её дальняя родственница. Хатун шестнадцать лет. Она очень умная и способная, но главное—хитрая, изворотливая и очень красивая, просто самый, что ни на есть адский огонь, способный обратить в прах всё и всех, что и кто встанет у неё на пути.—невольно приведя это к тому, что Айше-султан вместе с Санавбер-хатун потрясённо переглянулись между собой, мысленно признаваясь себе в том, что жить в гареме становится всё веселее и веселее, не смотря на то, что в нём царит страшная эпидемия. --А, разве наложницу сейчас не надо отправить под трёхнедельный карантин в мерах профилактики, Лалезар-калфа?—собравшись постепенно с мыслями, обеспокоенно спросила у главной калфы Санавбер-хатун, чем заставила ту с пониманием кивнуть и, тяжело вздыхая, объяснить, ничего от девушек не скрывая: --В этом нет необходимости. Девушку из старого дворца провели к нам по подземному коридору, а это значит, что контакта с внешним миром она не имела, да и её уже тщательно помыли в хаммаме и переодели во всё чистое.—невольно приведя это к тому, что между ними всеми, вновь воцарилось долгое, очень мрачное молчание, во время которого Айше-султан вместе с Санавбер-хатун мыслями сошлись в одном, что Атике-султан не просто так призвала к себе новую рабыню из солнечной Греции. Скорее всего, она попытается пустить её в качестве сладостного оружия против них, сделав новой наложницей для Повелителя, чтобы Билги-хатун вытеснила его нынешних возлюбленных из его сердца, из-за горестного понимания о чём из соблазнительной груди Айше-султан вырвался новый печальный вздох: --Несчастная юная хатун доверилась Атике-султан, даже не догадываясь о том, что та из неё сделает новую жертву на заклание, которую, потом отправит в Босфор за ненадобностью! Да и, сердце Повелителя сейчас занято. Он трепетно влюблён в тебя, Санавбер, как и ты в него, что, хорошо заметно по тебе.—из-за чего её очаровательная юная подруга, вновь залилась румянцем нескрываемого смущения, с которым инстинктивно опустила глаза и чуть слышно вздохнула с явным сомнением: --Вот только надолго ли продержится эта любовь, Султанша?! Вдруг, когда я уже буду носить под сердцем своё дитя, трепетно оберегая от всех возможных и невозможных опасностей, Повелитель переключится на другую голубку?!—с чем были полностью согласны Айше-султан с Лалезар-калфой, с глубоким сожалением переглянувшиеся между собой, так и не выходя из своей глубокой мрачной задумчивости. А между тем, что же касается рыжеволосой красавицы с миндалевидными, окаймлёнными густыми тёмными шелковистыми ресницами, выразительными карими глазами, светлой гладкой, словно лицевая сторона атласного полотна, кожей, правильными аккуратными чертами лица с чувственными алыми губами, стройной, как молодая сосна фигурой с упругими формами, шестнадцатилетней Билги-хатун, внешне напоминающей принцессу из сказки про «1001 ночь», то есть лёгкую и изящную пушинку, стояла в почтительном поклоне перед Атике-султан, с интересом рассматривающей наложницу, одетую в изящное яркое сиреневое парчовое платье с золотой вышивкой и шёлковыми ярко-фиолетовыми вставками, не смея поднять на Султаншу карих глаз, но, хорошо ощущая то, как бешено колотится в соблазнительной груди трепетное сердце, что продлилось ровно до тех пор, пока ни услышала доброжелательные слова Атике-султан, обращённые к, стоявшей здесь же в мраморном коридоре, калфе, но адресованные ей—Билги-хатун: --А девушка, действительно, очень красивая, калфа. Жаль только, что, Повелитель, сейчас пламенно влюблён в свою русскую наложницу по имени Санавбер-хатун, хотя его можно, хорошо понять, ведь наложница, в отличии от костлявой худышки албанки по имени Баш Хасеки Айше-султан, действительно необычайно красива, энергична и, как говорится в народе: «кровь с молоком», да и к тому же, невероятно умна, честолюбива, хорошо воспитана и бескорыстно преданна Османской династии+амбициозна и дальновидна. Вот только уже совсем скоро она забеременеет и отойдёт на задний план. И вот, тогда необходимо приложить все усилия для того, чтобы внимание Повелителя пало на тебя, Билги.—что прозвучало, в какой-то степени с оттенком явного и мудрого наставления, что оказалось хорошо понятно юной гречанкой Билги, благодаря чему, юная девушка со сдержанным вздохом: --Вам не о чем тревожиться, Султанша, я приложу все усилия для того, чтобы быть рядом с Повелителем, пусть даже для этого мне придётся стать, хотя и временно, но верной рабыней его дражайшей фаворитке Санавбер-хатун, не говоря уже о том, что душевным другом ей! О таком благоразумном действии с планом преданной подопечной, Атике-султан и мечтать не могла, благодаря чему одобрительно кивнула белокурой головой и, расплывшись в доброжелательной улыбке, заключила: --Тогда так и поступим!—сама того не заметив, как погрузилась в глубокую мрачную задумчивость о том, что, вполне себе возможно то, что чрезмерно осмотрительные кизляр-ага Хаджи-Мехмет с ункяр-калфой Лалезар уже обо всём доложили Баш Хасеки Айше-султан с Санавбер-хатун для того, чтобы эти преданные Валиде-султан «курочки» приняли все необходимые для борьбы за своё счастье и место в сердце Султана Мурада со всеми теми наложницами, кого ни попытается приблизить к самодержавному брату его самая нелюбимая им младшая сестра. Вот только они все ещё ничего не знают о том, что Атике-султан, пусть и на время, но притворится паинькой-добрячкой, став самой скромной и любезной, что отразилось в светлых глазах Атике-султан, а хорошенькое лицо озарилось коварной заговорщической воинственной улыбкой, от чего Билги-хатун вместе с младшей калфой стало как-то не по себе, в связи с чем, они даже обеспокоенно переглянулись между собой, мысленно признаваясь себе в том, что Атике-султан из-за неутомимой жажды беспощадной мести, постепенно сходит с ума, но спорить не посмели и лишь с взаимопониманием почтительно поклонились, хором заключив с доброжелательной улыбкой: --Как Вам будет то угодно, Султанша!—и, не говоря больше ни единого слова, но с молчаливого одобрения Атике-султан решили вернуться в общую комнату гарема для того, чтобы найти в ней ункяр-калфу, либо кизляра-агу, которые сопроводят их в одну из комнат на этаже для фавориток. Вот только никто из них даже не догадывался о том, что, в эту самую минуту, к ним на встречу и крайне бесшумно подошла Фатьма-султан, которая, как раз-таки слышала весь разговор заговорщиков, что ей, очень сильно не нравилось, в связи с чем, она терпеливо дождавшись момента, когда те расстались и подошли к ней, почтительно поклонившись в знак искреннего приветствия, чувствуя себя, крайне неловко, благодаря чему, Фатьма-султан елейно-угрожающим мягким тихим голосом предупредила, обращаясь к рыжеволосой наложнице: --Это, конечно, хорошо, что ты решила стать верной прислужницей Санавбер-хатун, ведь она, как и Баш Хасеки Айше-султан являются горячо любимыми и безценными сокровищами Повелителя, но предупреждаю тебя, хатун, если не хочешь оказаться на дне Босфора, задушенная и зашитая в мешок, держись как можно дальше от Атике-султан и не поддавайся ни на какие её провокации! Поняла? Всегда предусмотрительная Билги-хатун судорожно сглотнула, не на шутку встревоженная всеми этими вразумительными угрозами, но, собравшись постепенно с мыслями, всё поняла и, вновь, почтительно поклонившись Султанше, одобрительно кивнула и чуть слышно пообещала: --Можете быть спокойны, относительно меня, ибо я буду: «тише воды—ниже травы»! --Вот и славно!—со вздохом огромного облегчения заключила Фатьма-султан, обратившаяся, теперь уже к, сопровождающей рыжеволосую наложницу-гречанку, калфе с распоряжением.—Возвращайтесь в общую комнату и, найдя в ней Санавбер-хатун, передайте ей моё распоряжение о том, чтобы немедленно шла в мои покои для очень важного разговора! Собеседники всё поняли и, провожаемые одобрительным кивком золотоволосой головы Фатьмы-султан, наконец, ушли, что позволило молоденькой Султанше выждать немного времени и лишь только после этого, подойти, наконец, к стоявшей всё это время в глубокой мрачной задумчивости, Атике-султан, светлые глаза которой светились каким-то загадочным, вернее даже коварным огнём, что ни на шутку встревожило Фатьму-султан, поспешившую, незамедлительно вразумительно попытаться повлиять на младшую сестру, смутно надеясь на её благоразумие: --Сколько ещё должно погибнуть ни в чём неповинных наложниц для того, чтобы ты, наконец, угомонилась и перестала плести коварные интриги против возлюбленных Повелителя, Атике?! Хватит уже! Оставь его гарем в покое! Пусть наш самодержавный брат сам выбирает себе возлюбленных!—что вызвало в Атике-султан презрительную ядовитую ухмылку, с которой она небрежно обронила: --Учить жизни меня вздумала, Фатьма?! Я уж как-нибудь сама в ней разберусь! Не лезь!—и, не говоря больше ни единого слова, вернулась в свои покои, оставляя старшую сестру, стоять в гордом одиночестве посреди затемнённого мрачного мраморного дворцового коридора, из-за пасмурной погоды, благодаря чему небо над сводами великолепного султанского дворца, было занесено хмурыми тучами, из которых шёл проливной дождь. Только, вскоре одиночество Фатьмы-султан оказалось нарушено, крайне бесшумно подошедшим к ней, Султаном Мурадом, вернувшимся из главной мечети Стамбула, где утром свершил пятничный намаз и, теперь планировал, переодевшись в простого ремесленника, вместе с охраной отправиться в бедный квартал для того, чтобы, хоть немного утешить свой, страдающий от страшной эпидемии, народ, для чего ему необходимо благословение дражайшей матери, за чем он и пришёл в гарем, рассказав обо всём горячо любимой старшей сестре. --Это, конечно, очень благородно с Вашей стороны, Повелитель, только Вам необходимо соблюсти все необходимые меры предосторожности для того, чтобы ни в коем случае не заразиться, ведь в Вашем гареме итак многие страдают от чумы.—предостерегающе мудро рассудила Фатьма-султан, что было итак хорошо понятно молодым Падишахом, благодаря чему, он тяжело вздохнул и заключил: --Ну, о мерах предосторожности, мне можно было и не говорить, ведь Санавбер-хатун, итак меня несколько раз на дню поит профилактическим защитным зельем, так что мне нечего опасаться, Фатьма!—что, хотя и пришлось Фатьме-султан по душе, благодаря чему, она даже доброжелательно улыбнулась, но, с прежней благоразумностью, вновь произнесла: --Это, конечно, очень благородно со стороны твоей наложницы, что вызывает к ней со стороны Династии, огромное уважение, но всё равно, тебе не следует быть столь безрассудным, когда речь идёт о сохранении жизни тебя и о будущем Султанской династии, Мурад, да и… Фатьма-султан не договорила лишь из-за того, что, в эту самую минуту, к ним уверенно подошла, сопровождаемая Михрибану-калфой, Санавбер-хатун, которые почтительно им обоим поклонились и пришли к общему мнению, которое, незамедлительно озвучила сама Санавбер-хатун с молчаливого одобрения своей личной калфы: --Вы захотели встретиться со мной, Султанша?! Я полностью в Вашем распоряжении.—что вызвало искреннее одобрение у венценосных брата с сестрой, благодаря чему, они с взаимным пониманием, вновь переглянулись между собой, благодаря чему, Султан Мурад со вздохом огромного облегчения заключил: --Ну, что, же! Не стану вам, девочки, мешать. Пойду и отчитаюсь обо всё перед нашей достопочтенной Валиде Кёсем-султан.—что прозвучало с оттенком лёгкого добродушного юмора, оценённого по достоинству Фатьмой-сулстан с Санавбер-хатун, которые с застенчивой улыбкой переглянулись между собой и, простояв так какое-то время посреди дворцового мраморного коридора, наконец, прошли в просторные покои к молоденькой Фатьме-султан. Там, удобно расположившись на парчовой тахте и расправив складки на юбке роскошного серебристо-голубоватого платья, которое было обшито серебристым кружевом и дополнено органзой, Фатьма-султан, наконец-то, душевно заговорила с, замершими перед ней в почтительном поклоне, словно читая, затаённый в голубых выразительных глазах своих внимательных собеседниц, вопрос: --Не стану вас больше томить неведением, девушки, и поставлю в известность о том, что, вот мы с вами и дождались новой выходки от Атике-султан!—понимающе тяжело вздыхая, предостерегающе произнесла Фатьма-султан, чем заставила Санавбер-хатун вместе с Михрибану-калфой с огромным негодованием переглянуться между собой и единогласно спросить: --О чём это вы таком говорите, Госпожа? Что Атике-султан, опять затевает?—что оказалось хорошо понятно Фатьме-султан, благодаря чему, она с нескрываемым презрением фыркнула и небрежно обронила: --Вы спрашиваете меня о том, что моя неразумная младшая сестрица, опять задумала?! Всего лишь приказала Бюльбулю-аге привести по подземному коридору из старого дворца греческую рабыню по имени Билги-хатун, которую собирается приблизить к Повелителю, с целью вытеснить тебя, Санавбер, вместе с Айше-Султан из его сердца! Да и, девушка оказалась не так проста, как мы все, тут думаем! Она предложила самый разумный выход для того, чтобы как можно скорее попасть под внимание Повелителя, а именно стать одной из твоих рабынь! Сейчас её поселили в одних из покоев на этаже для фавориток!—чем заставила Санавбер-хатун ненадолго призадуматься и, мысленно взвесив все «за» и «против», наконец, мудро рассудить: --Как говориться: «Если хочешь лучше узнать своего врага, подружись с ним!» Очень умно, Султанша. Только хатун не на ту напала. Я, ведь, тоже не так проста, как Билги-хатун вместе с Атике-султан думают. Раз наложница желает со мной подружиться, я не возражаю. Пусть мне прислуживает. Вот только, они обе ещё не знают, что сами угодят в собственную ловушку. Из загадочных слов Санавбер-хатун Фатьма-султан поняла, что в хорошенькой золотоволосой голове русинки уже созрел какой-то, известный лишь ей одной, план по отчаянной отважной борьбе с Атике-султан и её единомышленниками за счастье с благополучием, что пришлось, очень сильно по душе её венценосной собеседнице, благодаря чему, Фатьма-султан одобрительно кивнула, продолжая доброжелательно улыбаться своим собеседницам, во время чего, совершенно не заметила того, как подала им позволительный знак о том, что они могут вернуться к себе, благодаря чему, те всё прекрасно поняли и, почтительно откланявшись, ушли, оставляя Фатьму-султан в гордом одиночестве и глубоко погружённую во мрачную задумчивость о безумной затее самодержавного брата со дня на день отправиться в народ для того, чтобы, хоть немного его взбодрить и выяснить о нуждах, с неистовым пылом в мыслях молясь о том, чтобы их достопочтенная Валиде Кёсем-султан отговорила Мурада от его, крайне опасной и безумной, но благородной затеи пойти на риск.