Часть 8

Дворец топкапы. Но, а, что же касается самой Баш Хасеки Айше-султан, то она, оказавшись, наконец, в дворцовом мраморном коридоре, направилась к лестнице, ведущей в общую комнату, в чём её сопровождала верная Нарин-калфа, на которую молоденькая албанская Султанша не обращала никакого внимания, а всё из-за того, что пыталась понять то, для чего Валиде Кёсем-султан затеяла сделать из испанской рабыни по имени Гортензия-хатун очередную соперницу для неё с Санавбер-султан, невольно приведя это к тому, что совершенно не заметила того, как уверенно спустилась по мраморным ступенькам в общую комнату и, пройдя мимо, выстроившихся в почтительном поклоне по обе стороны «султанской тропы», наложниц с агами и калфами, вышла из гарема, где и встретилась с, вернувшейся из дворцового сада, где гуляла в приятном обществе Повелителя, Хасеки Санавбер-султан, хорошенькое лицо которой сияло здоровым румянцем с мечтательной улыбкой, плавно сошедшей из-за того, что, в эту самую минуту, обе девушки встретились друг с другом. --Что-то случилось, Султанша, раз на вашем лице отчётливо прослеживается горькое разочарование? Кто посмел Вас расстроить?—с невыносимым беспокойством принялась осторожно выяснять у подруги Санавбер-султан, чем мгновенно вывела её из глубокой мрачной задумчивости тем, что заставила постепенно собраться с мыслями и с огромным отчаянием в приятном тихом голосе заговорить, не обращая никакого внимания на, вышедших из общего дворика, наложниц, среди которых была и Гортензия-хатун, замершая в почтительном поклоне и не смеющая поднять на обеих Султанш изумрудных выразительных глаз: --Случилась беда, Санавбер! Валиде-султан собирается лично заняться вышкаливанием испанской рабыни по имени Гортензия-хатун для Повелителя! Сейчас она обсуждает все детали об этом с Лалезар-калфой! Айше-султан готова была в любую минуту горько расплакаться, о чём свидетельствовали её блестящие, не говоря уже о том, что покрасневшие от слёз, ясные карие глаза, чем потрясла до глубины души заботливую пятнадцатилетнюю русскую подругу, которая бросила беглый взгляд на испанскую наложницу, словно распорядившись: «Приди ко мне на балкон позже, хатун», но, вспомнив об, ожидающей её внимания, Баш Хасеки Айше-султан, через силу выдавила из себя доброжелательную улыбку и мудро рассудила: --Пока не будем делать поспешных выводов, Султанша, так как, сейчас, при душевном разговоре, что состоялся между мной с Повелителем, он ясно дал мне понять о том, что нам с вами не о чем тревожиться, так как бывшая принцесса Гортензия Сперанса—политический трофей, переговоры о выкупе которой его визири начнут вести с испанской короной в ближайшие дни.—благодаря чему, между обеими девушками воцарилось долгое, очень мрачное молчание, во время которого каждая из них, погрузившись в глубокую задумчивость о собственных душевных переживаниях, разошлись каждая в свои роскошные светлые покои, что позволило наложницам, потрясённым до глубины души, разыгравшейся на их глазах, весьма эмоциональной сцене, приняться её обсуждать, строя свои предположения вместе с выводами, но, прекрасно понимая то, что покоя им, отныне, опять не видать, а всё из-за испанских новых рабынь. Кстати о них. И вот спустя, буквально несколько минут, Гортензия-хатун предстала, наконец, перед светлыми очами, царственно восседающей на, обитой рубиновым бархатом, тахте, которая была выполнена из слоновой кости с украшением сусального золота, Санавбер-султан, не обращающая никакого внимания на приятную лёгкую прохладу, доходящую с Босфора и заботливо окутывающую, подобно шёлковому покрывалу, а всё из-за того, что Султанша была увлечена душевной беседой с, замершей перед ней в почтительном поклоне, Гортензией-хатун. --Значит, ты и есть Гортензия-хатун, которую Добросердечный мой муж-Повелитель Великой Османской Империи выкупил у пиратов и приказал кизляру-аге Хаджи-Мехмету привести в главный гарем, хатун?—проявляя к наложнице неподдельный огромный интерес, спросила у неё Хасеки Санавбер-султан, чем вызвала в очаровательной темноволосой собеседнице застенчивую улыбку, с которой юная испанская девушка робко ответила: --Да, госпожа.—чем сама того, не ведая, вызвала одобрение у влиятельной, весьма юной госпожи, заставив её, перейти к тому деловому разговору, для которого Санавбер-султан и приказала кизляру-аге привести к ней сюда на балкон Гортензию-хатун: --Возможно, тебе хочется узнать о том, для чего я приказала кизляру-аге привести тебя сюда, хатун?! Не стану томить. Мне хорошо известно то, что участь бесправной рабыни совсем тебе пришлась не по душе, так вот, я могу помочь тебе вернуться в родную Испанию, правда, для этого необходимо время, ведь ты прекрасно знаешь о том, что столь важные и опасные дела, быстро не решаются, да и…—и, выдержав небольшую паузу, чем воспользовалась находчивая Гортензия-хатун. --Госпожа, Вы уж великодушно простите меня за то, что вынуждена разрушить Ваши, весьма благородные планы, относительно меня, только я вынуждена отказаться от Вашей помощи по той лишь простой причине, что я решила остаться здесь в гареме и бороться за своё существование в его стенах.—принеся искренние извинения за столь чрезмерную откровенность, решительно произнесла Гортензия-хатун, чем потрясла доброжелательную собеседницу до глубины души, вызвав в ней неподдельное негодование, из-за которого она постепенно собралась с мыслями и разочарованно произнесла: --Странная ты девушка, Гортензия, ведь ещё утром ты с невыносимым отчаянием рвалась и просила о том, чтобы тебе позволили вернуться домой в родной королевский дворец, а сейчас, когда я готова тебе в этом помочь, рискуя собственной жизнью и семейным счастьем, ты заявляешь мне о своём желании остаться в гареме Султана Мурада, постепенно пробираясь в новые Хасеки, либо в кадины.—что оказалось хорошо понятно её робкой испанской собеседнице, решившей оставаться окончательно откровенной, благодаря чему, вновь сдержано вздохнула и заключила: --Просто все эти долгие месяцы, что я провела на корабле пленницей османских пиратов, но, а затем, узнав о том, что меня превратили в бесправную рабыню османского Падишаха, я думала, что жизнь кончена, из-за чего отчаянно боролась, но сейчас, когда постепенно успокоилась и поняла, что здесь есть лишь один выход—прорываться на самый верх, чем и решила воспользоваться разумно.—невольно приведя это к тому, что между ними воцарилось долгое, очень мрачное молчание, во время которого, осознавшая то, что она больше не нужна второй Хасеки Султана Мурада Санавбер-султан, Гортензия-хатун почтительно откланялась и с молчаливого позволения очаровательной юной госпожи, вернулась в общую гаремную комнату, провожаемая отрешённым взглядом добросердечной Султанши, к своему ужасу осознавшей то, что в лице испанской рабыни она обзавелась, очень сильной и опасной соперницей, которая, непременно сметёт её в небытие, подобно сокрушительной снежной лавине, либо волне-цунами. Вся эта её глубокая мрачная задумчивость невольно привела к тому, что очаровательная юная вторая Хасеки Санавбер-султан совершенно не заметила того, как, в эту самую минуту, к ней на балкон вышел её верный слуга по имени Идрис-ага, который, сияя доброжелательной улыбкой, почтительно ей поклонился сразу после того, как приблизился и участливо спросил, словно угадав истинную причину глубокой мрачной задумчивости пятнадцатилетней Султанши: --Змею необходимо убить ещё в зародыше, Султанша, пока она не обрела силу, а Гортензия, то есть, как её нарёк Повелитель—Тангуль-хатун может стать, очень опасной соперницей для Вас с Баш Хасеки Айше-султан.—чем мгновенно вывел Султаншу из её глубокой мрачной задумчивости, заставив, вновь измождено вздохнуть: --Я это прекрасно понимаю, Идрис-ага! Да и, избавиться от неё мы, так просто не сможем, ведь она явно дала мне понять о том, что будет «прогрызать» себе дорогу на самую вершину, беспощадно погребая под собой нас с Баш Хасеки Айше-султан и с нашими детьми и возвышая своих будущих детей от Повелителя в Престолонаследники.—что напоминало крик невыносимого душевного отчаяния, оказавшегося, хорошо понятным её верному слуге, который ненадолго призадумался и высказал, как ему казалось, самый разумный выход из сложившейся проблемы: --Тогда нам ничего другого не остаётся, кроме, как внимательно следить за Тангуль-хатун и, когда она осмелится на то, чтобы начать поднимать голову и идти против вас, Султанша, вовремя ей отсечь эту голову.—благодаря чему, между ними, вновь воцарилось долгое, очень мрачное молчание, во время которого Санавбер-султан, хотя и признала разумность слов евнуха, но всё равно испытывала невыносимое сомнение в хрупкой, как китайский фарфор, душе сомнение, с которым незамедлительно поделилась: --Даже не знаю, Идрис-ага! Если Баш Хасеки Айше-султан не лжёт, то Валиде Кёсем-султан собирается лично курировать обучение Тангуль-хатун, а это означает лишь одно, что девушка будет находиться под её Высочайшей защитой, что лишь усложнит нам всем отважную борьбу с испанской наложницей, которая, как я поняла, собирается стать столь же беспощадной и коварной, как, ныне покойная Валиде Афифе-Нурбану-султан—мать Султана Мурада 3-го, то есть пра-пра-деда нынешнего Повелителя, которая беспощадно убивала всех своих врагов и соперников.—невольно приведя это к тому, что между ними, вновь воцарилось долгое, очень мрачное молчание, во время которого она, не произнося больше ни единого слова, отправилась в детские покои для того, чтобы забрать своих малышей и вместе с ними отправиться в главные покои, смутно надеясь на то, чтобы застать в них Повелителя. Повелитель действительно находился в своих роскошных покоях и, царственно восседая на парчовом покрывале, с огромной заботой и с воодушевлением занимался новорожденным Шехзаде Селимом, что вызывало добродушную улыбку у, стоявшей немного в стороне от мужа, Хасеки Санавбер-султан, очаровательное лицо которой излучала счастливая улыбка, за которой очаровательная юная Султанша тщательно скрывала истинные чувства и мрачные мысли о том, какая страшная угроза нависла над её с Повелителем семейным счастьем в лице Тангуль-хатун, из-за чего Санавбер-султан, вновь измождено вздохнула, --Зачастую, мне начинает казаться, что наше семейное беззаботное счастье—приятный волшебный сон, и стоит мне внезапно проснуться, он растает, как первый снег на лугу, Повелитель!—чем и привлекла к себе внимание горячо любимого мужа тем, что заставила его плавно и медленно поднять на неё светлые глаза и, перестав беззаботно улыбаться, с полным безразличием произнести: --Да, забудь ты уже о существовании в гареме новых испанских рабынь, Санавбер! Пусть они и здесь, они тебе не соперницы!—невольно приведя это к тому, что Санавбер-султан, вновь тяжело вздохнула и с нескрываемым сомнением в приятном мелодичном тихом голосе произнесла: --Поверьте, Повелитель! Мне искренне хочется в это верить и не думать о плохом, только сама Тангуль-хатун, сейчас, ясно дала мне понять то, что она собирается бороться за возвращение себе утраченного благополучия, а значит, будет нещадно уничтожать всех соперников и врагов, вставших на пути к достижению высокого поста здесь, в Вашем гареме!—что напоминало новый измождённый вздох, невольно приведя это к тому, что, уже изрядно уставший от этого, изрядно начавшего действовать ему на нервы, разговора, Султан Мурад крайне бережно вернул сына своей второй Хасеки и со словами, полными огромного безразличия: --Ладно! Пойду, проведаю мою Валиде.—решительно встал с парчового покрывала и стремительно покинул главные покои, хорошо ощущая то, как его всего переполняет необычайное чувство гордости вместе с азартом, вызванные пониманием того, что обе его горячо любимые Хасеки готовы беспощадно наброситься и растерзать ненавистную для них потенциальную соперницу в лице красавицы Тангуль-хатун, что согревало ему душу и кружило голову намного сильнее, чем самое крепкое кипрское вино, провожаемый разочарованным взглядом Хасеки Санавбер-султан, успевшей утвердиться в том, что, теперь её жизнь превращается в беспощадную борьбу за семейное счастье вместе с душевным благополучием, главным врагом которых стала, сама того не ведая испанская рабыня по имени Тангуль-хатун, отважно бросившая ей вызов ещё пару часов тому назад. И вот, спустя, буквально несколько мгновений, Султан Мурад уже находился в просторных покоях дражайшей Валиде Кёсем-султан и, удобно восседая вместе с ней на парчовой тахте, вёл душевный разговор о том, что больше всего терзает ему трепетную душу, а именно душевный покой с благополучием его обеих Хасеки. --Видимо, мне ничего другого не остаётся кроме, как переселить Тангуль-хатун с её компаньонкой по имени Нургуль-хатун в охотничий домик в Бейкозе и держать их там до тех пор, пока из королевского дома Испании ни прибудут переговорщики с выкупом, Валиде!—тяжело вздыхая, поделился с матерью Султан Мурад, смутно надеясь на её взаимопонимание, чем вызвал у мудрой Валиде Кёсем-султан взаимный сдержанный вздох с вразумительными словами: --А я тебе ещё позавчера говорила о том, что испанским рабыням нечего делать в гареме для сохранения душевного благополучия твоих Хасеки, которые уже места себе не находят от, сжигающей их беспощадно, ревности, сын мой!—невольно приведя это к тому, что между матерью с сыном воцарилось долгое, очень мрачное молчание, во время которого каждый из них думал об одном и том, же, а именно, как им вернуть обеим Хасеки, утерянный с приходом испанских рабынь в гарем, душевный покой, хотя решение было уже правящими матерью с сыном, итак принято, благодаря чему, Султан Мурад, вновь тяжело вздохнул и разумно заключил: --Тогда отправлю испанских наложниц в охотничий дом, выделив в услужение рабынь из гарема, возглавляемых Эйджан-калфой с Юсуфом-агой!—с чем мудрая Валиде Кёсем-султан была полностью согласна, иначе бы одобрительно ни кивнула темноволосой головой и вздохом огромного облегчения: --Вот и прекрасно, лев мой! Не надо давать испанским рабыням надежду на возможное возвышение по гаремной иерархии, каковой никогда им не видать.—хотя и прекрасно понимала, что Тангуль-хатун ни за что не смириться с тем, что ей так и не суждено будет стать фавориткой, но это уже её личные проблемы. Пусть знает своё место в этой грешной, полной коварных интриг, жизни и благодарит судьбу за то, что так и останется не запачканной в жажде достижения власти, о чём уже, наверное, во всю, мечтает, да и, вполне себе может достичь, если исходить от её, очень мощной силы духа и высоким амбициям, от понимания о чём, вновь сдержано вздохнула и заключила.—Не сомневаюсь в том, что известие о том, что она тебе, совсем не нужна, разобьёт сердце испанской рабыне по имени Тангуль-хатун, ведь, скорее всего, она уже строит напрасные иллюзии на то, чтобы в самое ближайшее время стать твоей наложницей-фавориткой, Мурад! Это привело к тому, что молодой Повелитель озадаченно поднял на дражайшую Валиде насмешливый взгляд, в котором затейливо плясали озорные бесенята, не говоря уже о том, что привлекательное мужественное лицо озарила загадочная улыбка, заставившая предусмотрительную Валиде Кёсем-султан, внутренне всю напрячься и почувствовать недоброе, но в мыслях неистово молясь о том, чтобы её подозрения не оправдались, а Повелитель продолжил твёрдо стоять на благоразумном решении, выслать обеих испанских невольниц в охотничий домик, тем-самым, предотвратив беспощадную войну в гареме, где обе Хасеки Султана Мурада не дадут спокойного житья своим соперницам. --Ну, что, же, пойду и подумаю над всем этим в хаммаме, Валиде! С Вашего Высочайшего позволения.—наконец, спохватившись, решительно проговорил Султан Мурад и, решительно встав с тахты, пожелал матери доброго вечера с новью и, получив от неё взаимного благословения, уверенно подошёл к широкой двери и, постучавшись в одну из дубовых створок, терпеливо дождался момента, когда, стоявшие в почтительном поклоне, девушки-рабыни молчаливо открыли створки, что позволило молодому Падишаху незамедлительно покинуть, залитые лёгким медным мерцанием пламени горящих в золотых канделябрах свечей, великолепные покои дражайшей Валиде Кёсем-султан, провожающей горячо любимого самодержавного сына задумчивым одобрительным взглядом. Только Валиде Кёсем-султан вместе с Султаном Мурадом за своим, весьма душевным разговором даже не заметили того, как за окном яркое солнце окончательно скрылось за линией горизонта, а ему на замену над Османской Империей плавно сгустились сумерки, благодаря чему, стало темно и во всех просторных дворцовых помещениях главной султанской резиденции слуги зажгли факелы с канделябрами и подсвечниками, не говоря уже о том, что растопили камины, придав дворцу Топкапы домашний уют, давая понять всем его обитателям то, что им пора завершать все свои дела на сегодня и готовиться к вечернему намазу и к ужину, чем те и занимались активно, включая новых испанских рабынь Тангуль-хатун с Нургуль-хатун. Они по завершении всеобщего вечернего намаза, в котором не принимали участия, так как ещё были не обращены в мусульманство, а оставались католичками, уже сидели в кругу других наложниц и ужинали, что продлилось ровно до тех пор, пока внимательная Нургуль-хатун случайно ни углядела то, что её бывшая хозяйка была погружена во внезапную глубокую задумчивость, из-за чего Нургуль-хатун приблизилась к ней и заинтересованно спросила: --Тангуль, что от тебя хотела Хасеки Санавбер-султан?—чем мгновенно привлекла к себе её внимание, заставив загадочно улыбнуться и легкомысленно отмахнуться: --Она боится того, что я могу легко увести у неё мужа, то есть Повелителя, Нургуль! Не зря. Я действительно приложу все усилия для того, чтобы Султан Мурад влюбился в меня на столько сильно, что ради моего счастья с благополучием отправит своих Хасеки во дворец слёз!—и, не говоря больше ни единого слова, звонко рассмеялась, чем незамедлительно привлекла к себе внимание, стоявших немного в сторонке и бдительно наблюдающих за всеми наложницами, калф с агами, среди которых была и Эйджан-калфа. Она обмолвилась несколькими фразами с двумя коллегами и, решительно подойдя к двум испанским наложницам, с крайним недовольством высказалась: --А не слишком ли много вы обе смеётесь сегодня, хатун?! Заняться нечем, так я быстро вам обеим дело найду!—невольно приведя это к тому, что Тангуль-хатун вместе с Нургуль-хатун мгновенно замолчали и принялись испуганно между собой переглядываться, чуть слышно выдохнув глубочайшее извинение перед калфой: --Простите нас, Эйджан-калфа! Впредь, мы больше так не будем.—чем вызвали искреннее одобрение у молоденькой калфы, заставив её вздохнуть с облегчением и заключить: --Если вы уже закончили ужинать, то собирайтесь и отправляйтесь в хамам для того, чтобы приготовить его к приходу Повелителя!—невольно приведя это к тому, что наложницы стали переглядываться между собой, хорошо ощущая то, как алеют от смущения их бархатистые щёки, а чувственные губы медленно расплываются в застенчивой улыбке. Вот только, собравшись постепенно с мыслями, мгновенно прервавшая свой ужин, Тангуль-хатун загадочно улыбнулась и со словами: --Уже иду, Эйджан-калфа!—подошла к, уже ожидающим её, нескольким, отобранным калфами с евнухами ранее, наложницам и вместе с ними отправилась в дворцовый хамам, провожаемая, полным глубокой мрачной задумчивости, взглядом Нургуль-хатун, оставшейся в общей гаремной комнате вместе с другими наложницами и продолжающей ужинать, время от времени обмениваясь с подругами беззаботными весёлыми шутками, сопровождая их осторожным, едва уловимым слухом, смехом. Но, а чуть позже, когда очаровательная юная Тангуль-хатун уже находилась в хаммаме, подготавливая его к приходу Султана Мурада, который, погружённый в глубокую романтическую задумчивость о дражайшей Санавбер-султан, проходил по, залитому лёгким медным мерцанием, мраморному дворцовому коридору, тяжело вздохнул и только сейчас заметил, стоявшую у входа в главный дворцовый хаммам в почтительном поклоне, Эйджан-калфу, что парня немного напрягло, ведь это означало лишь одно, что, вполне возможно то, что внутри сейчас, наверное, находится одна из её дражайших подопечных, отправленная в хаммам по распоряжению его Валиде Кёсем-султан для того, чтобы помочь ему снять душевную усталость, к чему парень, совершенно не был готов, в связи с чем он измождённо вздохнул, и лишь только после этого, взявшись сильными руками за медную ручку арочной дубовой двери и, слегка надавив на неё, открыл её без особых усилий и прошёл вовнутрь, где в просторном мраморном колонном арочном, занесённом густыми клубами пара, зале, темноту которого разбавляло, исходящее от, горящего в золотых канделябрах, лёгкое медное мерцание, к парню на встречу выбежала воодушевлённая Тангуль-хатун, почтительно ему поклонившаяся и искренне пожелавшая, постепенно вступающего в свои законные права, доброго вечера. --Возвращайся в гарем, Хатун! Я сегодня, совсем не настроен оказывать внимание наложницам.—с оттенком невыносимого душевно-эмоционального выгорания приказал рабыне юноша, что оказалось хорошо понято испанской наложницей, в связи с чем, она одобрительно кивнула хорошенькой черноволосой головой и, вновь тяжело вздохнув, собралась, наконец, с мыслями и с отважной решительностью взмолилась, осторожно взяв парня за руку, чем вызвала у него невольный тихий вздох: --Повелитель, прошу Вас, не прогоняйте меня! Позвольте мне остаться в Вашем гареме!—и, пристально всматриваясь в его такие добрые красивые серо-голубые глаза своими полными искреннего душевного участия и заботы с теплом изумрудными глазами, мысленно умоляя парня о взаимопонимании, что вызвало у Мурада, куда ещё больший измученный вздох, с которым он царственно повернулся к ней спиной, предварительно отдёрнув её руку так, словно ошпарился и, давая ей понять о том, что их разговор на этом окончен, вновь с ледяным безразличием повторил своё, произнесённое ранее, хладнокровное непреклонное распоряжение: --Возвращайся в гарем, Хатун! Я подумаю над твоей просьбой.—что оказалось, хорошо услышано испанкой, в связи с чем, она не стала больше спорить и, печально вздыхая, почтительно откланялась и ушла, провожаемая его благодарственным взглядом, после чего юный Падишах вздохнул с огромным облегчением и, терпеливо дождавшись момента, когда за наложницей закрылась дверь, полностью разделся и, сев на тёплый мраморный выступ, приступил к немедленному омовению. Но, а, что же касается Тангуль-хатун, то она, оставив Султана Мурада в гордом одиночестве, покинула хамам и отправилась по мраморному, плохо освещаемому, горящим пламенем в чугунных настенных факелах, дворцовому коридору, погружённая в глубокую мрачную задумчивость о понимании того, что, если Достопочтенная Валиде Кёсем-султан узнает о провале её задания, юной испанке будет не здобровать, а всё из-за проклятущих Хасеки Повелителя, которым он безгранично предан и с неистовой юношеской страстью любит. «Необходимо срочно что-то предпринять для того, чтобы Султан Мурад обратил на меня внимание! Но, что? Кто мне в этом сможет помочь?»--размышляла про себя Тангуль-хатун, что продлилось ровно до тех пор, пока ответ ни нашёлся сам по себе.—«Хаджи-ага!» Обрадованная и воодушевлённая, найденным, как ей казалось, самым подходящим выходом, Тангуль-хатун вернулась в гарем и, воспользовавшись тем, что из его служителей до неё нет никакого дела, она незаметно подошла к покоям для отдыха евнухов и, громко постучавшись в дверь, терпеливо принялась ждать момента, когда ей откроют, на что ушло у неё несколько минут. Вскоре, ожидание испанки Гортензии Сперанса оказалось щедро вознаграждено тем, что створка широкой двери, наконец-то, открылась, и к ней в мраморный коридор вышел, ничего не понимающий кизляр-ага Хаджи-Мехмед, который оказался крайне недоволен тем, что его оторвали от приятного отдыха в виде игры в «нарды», благодаря чему, окинул свою незваную гостью беглым равнодушным взглядом и с искренним негодованием спросил, чем заставил её, вновь загадочно улыбнуться: --Чего тебе от меня понадобилось в столь поздний час, Хатун? Зачем пришла? --Я хочу оказаться в «раю» нашего Повелителя, да так, чтобы стать для него единственной! Помоги мне в этом, Хаджи-ага, за что я щедро вознагражу тебя.—сладким доброжелательным тоном с пленительной улыбкой объяснила кизляру-аге Тангуль-хатун, чем вызвала у своего влиятельного собеседника ироничный звонкий смех, с которым он презрительно отмахнулся от неё так, словно от надоедливой мухи: --Ижь чего захотела! Хватит мечтать понапрасну! Лучше работой займись!—чем ввёл юную собеседницу в лёгкое разочарование, но, не подав вида, она даже и не собиралась сдаваться, благодаря чему, усилила натиск на кизляра-агу. --Хаджи-ага, если ты в этом не поможешь, то мне ничего другого не останется, кроме, как доложить обо всём Валиде Кёсем-султан, а уж она придёт в огромную ярость!—конечно, наложница блефовала, упоминая их мудрую и предусмотрительную Валиде Кёсем-султан, но и этого оказалось, вполне достаточно для того, чтобы между ними воцарилось долгое, очень мрачное молчание, во время которого кизляр-ага оказался потрясён до глубины души дерзостью с наглостью испанской рабыни, перешедшей все допустимые границы, благодаря чему, даже не заметил того, как к ним подошла Баш Хасеки Айше-султан, бросившая на испанку сердитый взгляд, с которым мгновенно рявкнула: --Даже думать об этом забудь, хатун! Завтра тебя вместе с твоей компаньонкой отправят в охотничий дом в Бейкозе! Такого Высочайшее решение нашего Достопочтенного Повелителя! Да, будет это во благо нам всем!—что прозвучало для Тангуль-хатун так, словно ей дали звонкую, очень болезненную пощёчину, из-за чего она вся сникла и разочарованно надула пухлые губы, хотя и прекрасно понимала, что Баш Хасеки с кизляром-агой уже нет никакого дела до неё, так как они вернулись в свои покои, оставляя наглую рабыню в гордом одиночестве. --Нет, ты только послушай то, о чём просила у Хаджи-аги эта наглая испанская рабыня, Нарин! «Хаджи-ага, пожалуйста, помогите мне остаться в гареме нашего Повелителя и стать его фавориткой!» Вот, же безнравственная!—негодуя возмущалась Баш Хасеки Айше-султан в тот момент, когда она вместе с верной калфой уже несколько минут как находилась в своих просторных светлых покоях, хорошо ощущая то, как внутренне её всю колотит от праведного гнева, благодаря чему, решительно подошла к парчовой тахте и с плавной грациозностью села. Это позволило внимательной калфе незамедлительно подойти к тумбочке с медным подносом, где стоял хрустальный графин с прохладной ключевой водой и, взяв его в руки, осторожно налила воду в небольшой кубок и, мягко вернувшись к своей госпоже, подала ей кубок с участливыми словами: --Вам не о чем тревожится, Султанша! Повелитель с Валиде ни за что не пойдут у неё на поводу, да и, кто эта испанская рабыня такая для того, чтобы что-то просить, либо требовать у них всех?! Никто и звать никак.—внимательно проследив за тем, как Айше-султан плавно поднесла к чувственным губам кубок с прохладной ключевой водой и, сделав несколько небольших глотков, поставила кубок обратно на поднос в руки верной подруги-калфы со словами, полными огромного искреннего сомнения: --Даже не знаю, Нарин! Только от этой девицы надо ожидать любого самого непредсказуемого шага с действием.—что позволило заботливой калфе поставить поднос с кубком обратно на тумбочку и, вновь, вернувшись с госпоже, мудро рассудить: --Ну, раз Вам так сильно не даёт покоя эта дерзкая испанская рабыня, Султанша, значит от неё необходимо как можно скорее избавиться.—благодаря чему, Айше-султан погрузилась в глубокую мрачную задумчивость над, весьма разумным предложением верной калфы. Конечно, оно ей пришлось, очень сильно по душе, но также вызывало и невыносимый страх от понимания того, что, попытавшись, убить хатун, она легко может повторить печальную судьбу неразумной Билги-султан, чего главной Хасеки, категорически бы не хотелось, а, значит необходимо придумать что-то такое, что позволит им всем предотвратить попадание испанской рабыни под внимание Повелителя. Только что? --Тогда остаётся выход один, Нарин, а именно поступить с хатун так, как в своё время поступали с хорошенькими наложницами Хюррем-султан и Нурбану-султан—делали из рабынь своих служанок, которых постепенно пристраивали и выдавали замуж за влиятельных пашей, либо за ремесленников!—словно громом поражённая, воодушевлённо воскликнула Баш Хасеки Айше-султан, хорошо ощущая то, как чувственные губы расплываются в загадочной улыбке, а ясные карие глаза сияют восторгом вместе с воинственной решительностью и прекрасно ощущая моральную поддержку верной калфы, внезапно глубоко погрузившуюся во мрак задумчивости о разумных словах госпожи. Вот только никто из них даже не догадывался о том, что, в эту самую минуту, уже несколько минут как, вернувшаяся в своих роскошные покои, вторая Хасеки Санавбер-султан не находила себе места от, переполнявших её всю, бурных чувств с эмоциями, юная девушка, прекрасно понимающая, что теперь она разбудила в дерзкой испанской рабыне по имени Тангуль-хатун самую, что ни на есть яростную фурию, с которой ей, отныне предстоит продолжать отчаянно бороться, благодаря чему металась по просторной гостиной взад-вперёд, как потревоженная львица, из-за чего, наблюдавшие за всей этой сценой, Михрибану-калфа с Джансу-хатун уже начали уставать от хаотичных метаний Султанши, невольно приведя это к тому, что, вальяжно восседавшая всё это время на парчовой тахте, Михрибану-калфа предприняла отчаянную попытку, хоть немного, но успокоить госпожу вразумительными словами, смутно надеясь на её взаимопонимание с рассудительностью: --Успокойся, Санавбер, ведь ты итак сделала всё то, что от тебя зависело для того, чтобы подружиться с испанскими рабынями. Откуда тебе было знать о том, что Тангуль-хатун, в итоге станет вести себя, как юная Валиде Нурбану-султан, в её бытность простой рабыней.—к чему, постепенно юная главная Хасеки прислушалась и, перестав метаться по комнате, наконец, остановилась и, измождено вздыхая: --Только девушку можно понять, Михрибану-калфа, ведь, привыкши жить в роскоши и во всеобщем поклонении с восхищением, рабство для Тангуль-хатун стало непростительным унижением, из которого она решила вырываться любыми доступными и недоступными ей средствами!—потерянно подошла к верной наставнице-подруге и, сев рядом на тахту, погрузилась в глубокую задумчивость, благодаря чему, между ними воцарилось долгое, очень мрачное молчание, во время которого от пристального внимания Санавбер-султан ни укрылось то, как её верная мудрая наставница мгновенно воспряла духом и почтительно кивнула темноволосой головой, выдохнув с огромным облегчением и разумным заключением: --Ну, вот видите, же всё прекрасно сами, Султанша! Да и, вы ничего не сможете сделать, кроме, как занять позицию внимательного наблюдения за тем, как Тангуль-хатун с её высокими амбициями, постепенно копает себе могилу, так как наша достопочтенная Валиде Кёсем-султан терпеть не может амбициозных, рвущихся к власти, рабынь.—за что получила от юной второй Хасеки Санавбер-султан искреннюю, но полную всё того, же огромного сомнения, натянутую доброжелательную улыбку с бесстрастными словами: --Даже не знаю, Михрибану! Может, Валиде Кёсем-султан действительно права в том, что мне с Баш Хасеки Айше-султан пора немного встряхнуться и, отвлёкшись от материнства, вспомнить то, что мы, прежде всего возлюбленные женщины Султана Мурада, а уж потом заботливые матери его детям, не говоря уже о том, что, находясь в его гареме, нам постоянно необходимо быть начеку и не позволять простым наложницам поднимать их хорошенькие головы.—во время чего, очаровательная юная Султанша принялась отрешённо, но, продолжая пребывать во всё той же глубокой мрачной задумчивости, смотреть в сторону широкой двери. Её тяжёлые дубовые створки, крайне бесшумно открылись, вставшими в почтительном поклоне, девушками-рабынями, что позволило, стоявшему на пороге, Султану Мураду незамедлительно и очень уверенно войти в просторные светлые покои к дражайшей возлюбленной, сияя очень нежной чарующей улыбкой, с которой, чуть слышно умилённо выдохнул, привлекая к себе всеобщее внимание: --Санавбер! Любимая моя!—давая понять Михрибану-калфе с рабынями то, что они могут оставить его с дражайшей Хасеки одних. Те всё поняли и, почтительно откланявшись, постепенно разошлись, оставляя молодую супружескую пару наедине друг с другом, невольно приведя это к тому, что очаровательная юная Санавбер-султан мгновенно вышла из глубокой мрачной задумчивости и, немедленно поднявшись с тахты и почтительно поклонившись, измождено, не говоря уже о том, что с невыносимой грустью в ясных голубых глазах вздохнула: --Повелитель!—благодаря чему, он мгновенно распростёр перед ней заботливые объятия, в которые она незамедлительно вплыла, подобно молодой лебедице, что позволило Султану Мураду, крайне бережно сомкнуть объятия на стройном, как кипарис, стане дражайшей возлюбленной, которая, на мгновение, инстинктивно закрыла голубые, как небо в ясную безоблачную погоду, глаза и, простояв так какое-то время, вновь открыла и, собравшись с мыслями, снова измождено вздохнула и, ничего не скрывая от любимого мужа, поделилась с ним душевным откровением.—Если Вы решите оставить Тангуль-хатун в гареме, я приму это, как должное и даже не стану устраивать никаких сцен ревности, ведь для меня главное—Ваше душевное благополучие. Внимательно выслушав дражайшую возлюбленную, Султан Мурад хорошо ощутил то, как его всего постепенно беспощадно накрывает ласковой тёплой волной душевного благополучия вместе со спокойствием, от чего ему стало тепло и очень легко. --Ты всё правильно решила, Санавбер!—понимающе тяжело вздыхая и ласково гладя возлюбленную по румяным бархатистым щекам, заметил молодой Падишах, чем вызвал в ней новый печальный вздох, с которым она не в силах справиться с, одолевающим её трепетную душу, любопытством, чуть слышно поинтересовалась: --Ну и, что же вы намеренны, относительно испанской рабыни по имени Тангуль-хатун, предпринять, Повелитель?—что вызвало в молодом человеке беззаботную доброжелательную усмешку, с которой он, ничего не скрывая от дражайшей возлюбленной, откровенно поделился с полным, но очень искренним безразличием: --Это уже не важно, любовь моя!—и, не говоря больше ни единого слова, Султан Мурад уверенно дотянулся до чувственных губ второй Хасеки и воссоединился с ней в долгом, очень пламенном поцелуе, чем и положил логичный конец их, весьма душевной беседе, которая уже изрядно начала действовать им обоим на нервы. --Как вам будет угодно, Повелитель!—вздохнув с огромным облегчением, заключила Санавбер-султан в перерыве между их пламенными поцелуями, постепенно и добровольно утопая в ласковой бездне головокружительной страсти, постепенно накрывшей их ласковой тёплой волной, в которой возлюбленные супруги самозабвенно растворились без остатка. Но, а с первыми лучами яркого солнца, окрасившего всё вокруг ослепительным блеском, ункяр-калфа по имени Лалезар пришла к великолепным светлым покоям Валиде Кёсем-султан, путь в которые ей преградили ещё сонные, но, замершие в почтительном поклоне, девушки-рабыни, которые, молчаливо переглянувшись между собой и, придя к общему мнению, доложившие: --Вы, уж великодушно простите нас за дерзость, Лалезар-калфа, только мы вынуждены поставить вас в известность о том, что Валиде-султан ещё спит.—что оказалось хорошо понятно ункяр-калфе, которая, одобрительно кивнула и, плавно развернувшись, собралась уже было вернуться в общую гаремную комнату, как, в эту самую минуту, услышала, донёсшийся до них всех из просторных покоев, повелительные слова, уже успевшей проснуться, Валиде Кёсем-султан, обращённые к верным стражницам с ункяр-калфой: --Лалезар-калфа, входи!—перед чем рабыни не смогли противостоять и, не говоря больше ни единого слова, крайне бесшумно открыли тяжёлые дубовые створки широкой двери, что позволило, вздохнувшей с огромным облегчением, ункяр-калфе, наконец-то, пройти вовнутрь. И вот, оказавшись в просторных, но затемнённых из-за, зашторенных арочных окон, покоях, ункяр-калфа Лалезар уверенно приблизилась к, ещё удобно возлежащей в широкой постели под воздушным, словно невесомое облако, газового балдахина яркого брусничного оттенка, Валиде Кёсем-султан, которая, облокотившись изящной стройной спиной о мягкую подушку с шёлковой малинового цвета наволочкой, пристально всматривалась в, полное глубокой мрачной задумчивости, привлекательное лицо верной калфы, смутно силясь понять истинную причину её столь раннего визита, но, осознав, что все усилия тщетны, наконец, поинтересовалась.—Ну и, что же в гареме случилось такого важного, раз это не может подождать до того момента, когда я буду готова к принятию визитёров, Лалезар? Это придало решимости ункяр-калфе, благодаря чему, она собралась с мыслями и, наконец, заговорила, ничего не скрывая от достопочтенной госпожи, предварительно ей, почтительно поклонившись в знак искреннего приветствия: --Конечно, мне искренне хотелось бы пожелать Вам самого доброго дня, Валиде, но не могу этого сделать по той лишь простой причине, что он совсем не добрый, а всё из-за Тангуль-хатун, посмевшей вечером в хаммаме просить Повелителя о том, чтобы он оставил её в гареме и по возможности даже сделал своей наложницей. Вы, возможно спросите меня о том, откуда мне стало об этом известно?! Хаджи-ага обо всём мне рассказал ночью. Девчонка подходила к нему сразу после хаммама и настоятельно просила посодействовать в том, чтобы она этим же вечером прошла по «золотому пути».—невольно приведя это к тому, что между ними воцарилось долгое, очень мрачное молчание, во время которого Валиде Кёсем-султан оказалась глубоко потрясена откровенным донесением ункяр-калфы, в связи с чем, хорошо ощутила то, как её всю переполняет праведным гневом, благодаря чему, она задала ункяр-калфе один лишь единственный вопрос: --А что этой дерзкой девчонке ответил Повелитель, Лалезар?—чем вызвала у собеседницы понимающий тяжёлый вздох: --Ничего, Валиде! Он выгнал её из хаммама и сразу по завершении омовения ушёл в покои к Хасеки Санавбер-султан.—что пришлось, очень сильно по душе Валиде Кёсем-султан, которая постепенно смягчилась и, раздав верным служанкам все необходимые распоряжения, решительно выбралась из постели и, приведя себя в благопристойный вид, отправилась в покои ко второй невестке, смутно надеясь на то, что парочка уже, тоже больше не спит. Чутьё не подвело её. И вот, спустя буквально несколько минут, Валиде Кёсем-султан уже находилась в просторных светлых покоях своей второй невестки в тот самый момент, когда в них ещё был её горячо любимый сын—Повелитель Великой Османской Империи Султан Мурад хан Хазретлири, что позволило мудрой Валиде Кёсем-султан с доброжелательной улыбкой внимательно проследить за тем, как её сын, в знак своего искреннего приветствия, с неистовым жаром облабзал матери изящные руки с взаимными доброжелательными словами: --Желаю Вам самого доброго дня, Валиде!—что ни укрылось от внимания, застывшей в грациозном почтительном поклоне, его второй Хасеки по имени Санавбер-султан, хорошенькое, подобное лунному диску, румяное лицо которой озаряла, очень искренняя доброжелательная улыбка, способная растопить собой самый несокрушимый лёд, при этом, очаровательная юная русская золотоволосая Султанша во время беззаботной беседы с дражайшими мужем и со свекровью старалась, всячески не замечать, безжалостно слепящие её, яркие золотисто-медные солнечные лучи, что сопровождалось весёлым звонким смехом трёх представителей султанской семьи, продлившимся ровно до тех пор, пока Валиде Кёсем-султан, внезапно ни став, очень серьёзной, ни обратилась к дражайшей невестке с настоятельной просьбой, продолжая, очень искренне ей улыбаться: --Душечка, оставь меня, пожалуйста, с моим сыном наедине! Санавбер-султан прекрасно поняла дражайшую свекровь и с всё теми же, очень искренними доброжелательными словами, обращёнными к ней и к мужу: --С вашего Высочайшего позволения.—почтительно им обоим откланялась и ушла прочь, провожаемая их молчаливым благодарственным взглядом и, невольно приведя это к тому, что между правящими матерью с сыном воцарилось долгое, очень мрачное молчание, во время которого Валиде Кёсем-султан выждала немного времени и лишь только тогда, когда собралась с мыслями, наконец, вновь заговорила с самодержавным сыном, но уже более серьёзным тоном, словно, смутно надеясь вызвать в нём взаимопонимание с благоразумием: --До меня тут случайно дошли противоречивые слухи о том, что ты, лев мой, собираешься, всё-таки, сделать из испанской рабыни по имени Тангуль-хатун себе новую наложницу. Это правда, Мурад?—испытывающим пристальным взглядом всматриваясь в привлекательное мужественное лицо самодержавного сына, с оттенком лёгкого недовольства попыталась выяснить у него Кёсем-султан, чем ввела молодого Падишаха в состояние лёгкой, но, вполне себе ожидаемой растерянности, выйти из которой ему стоило немалых усилий, но всё-таки, сделав их и собравшись с мыслями, Султан Мурад сдержано вздохнул, хотя и с оттенком лёгкой иронии: --От Вас ничего не скроешь, Валиде! Только, если это Вас, хоть немного успокоит знайте, что я ещё ничего не решил, относительно Тангуль-хатун.—из-за чего, всегда предусмотрительная Валиде Кёсем-султан не знала того, как ей следует реагировать на подобные слова горячо любимого сына, а именно: радоваться и выдыхать с огромным облегчением, либо, наоборот, внутренне всей напрягаться и начинать бить тревогу, благодаря чему, сама того не заметила, как измождено вздохнула: --Я, конечно, хорошо понимаю то, что Тангуль-хатун, отныне, тоже является частью твоего гарема, а значит, разделить с тобой ложе—вопрос времени, но пусть это произойдёт, хотя бы по всем правилам. Я даже могу сейчас отдать приказ Лалезар-калфе с Хаджи-агой о том, чтобы они подготовили хатун тебе к этому вечеру, но, только знай о том, что это моё действие безжалостно разобьёт сердце твоим Хасеки, которые с трепетной нежностью и с бескорыстной преданностью любят тебя, Мурад!—изза чего между венценосными матерью с сыном, вновь воцарилось долгое, очень мрачное молчание, во время которого они и расстались друг с другом, что позволило мудрой Валиде Кёсем-султан вместе с Султаном Мурадом вернуться каждый в свои покои для того, чтобы заняться важными гаремными и государственными делами. Вот только никто из них даже не догадывался о том, что, ещё несколько минут тому назад, оказавшаяся посреди дворцового мраморного коридора, Хасеки Санавбер-султан была, тоже погружена в глубокую мрачную задумчивость о, свалившейся на них всех, совершенно неожиданно и, подобно снежному кому, испанской дерзкой рабыне по имени Тангуль-хатун, которая со дня на день отправится по «золотому пути» для того, чтобы оказаться в «раю» Повелителя, так как быть простой гедиклис, совершенно не по её высокородному статусу, от мрачного сознания о чём, трепетное сердце Санавбер-султан безжалостно разрывалось из-за невыносимой боли, а из ясных голубых глаз по бархатистым щекам текли тонкими прозрачными ручьями горькие слёзы невыносимого отчаяния с безысходностью, благодаря чему, Султанша потеряно шла, ничего не видя перед собой, что невольно привело к тому, что она едва ни столкнулась при выходе из гарема с Силахдаром-пашой, заботливо поддержавшего очаровательную юную вторую Хасеки сильными мужественными руками и с невыносимым беспокойством спросившего: --Султанша, с вами всё хорошо?—чем мгновенно вывел Санавбер-султан из её глубокого мрачного оцепенения, заставив незамедлительно собраться с мыслями и, постепенно успокоившись, с доброжелательной улыбкой легкомысленно отмахнуться: -- Ну, если не считать того, что у нас с Баш Хасеки Айше-султан со дня на день появится новая соперница в лице испанской рабыни по имени Тангуль-хатун, всё в полном порядке, паша!—чем ввела заботливого внимательного собеседника во, вполне себе ожидаемое состояние лёгкого ступора, из которого горячо любимого мужа осторожно вывела лишь, крайне бесшумно и мягко подошедшая к ним, Гевгерхан-султан, одетая в роскошное бархатное красное платье с парчовыми вставками, привлекательное лицо которой озаряла счастливая чарующая улыбка. --Моя Валиде, надеюсь, уже у себя, Санавбер?—привлекая к себе внимание мужа с подругой, поинтересовалась Султанша, чем заставила их, вовремя опомниться и, почтительно поклонившись в знак глубочайшего приветствия, положительно кивнуть и единогласно, чуть слышно выдохнуть в ответ: --Да, Султанша!—за что удосужились новой, очень искренней доброжелательной улыбки от Гевгерхан-султан, из соблазнительной упругой груди которой вырвался вздох огромного облегчения: --Вот и славно! Пойду, проведаю нашу Валиде-султан.—и, не говоря больше ни единого слова, Гевгерхан-султан решительно отправилась в покои к горячо любимой матери, провожаемая понимающим взглядом мужа с подругой, которые остались, опять наедине друг с другом стоять посреди дворцового мраморного коридора, что позволило им выждать немного времени и лишь только тогда продолжить свою душевную беседу, вернее, её возобновил сам Силахдар-паша с подбадривающими словами: --Лучше не забивайте себе голову мыслями об этой дерзкой рабыне, Султанша, ведь, пусть даже, если Повелитель и призовёт её к себе, то она надолго не удержится на ложе, так как сейчас она, хотя и является для него диковинкой, то вскоре, она ему надоест, и он потеряет к ней интерес.—прозвучавшими для очаровательной юной второй Хасеки Санавбер-султан, как мудрый совет, благодаря чему, она постепенно успокоилась и, царственно развернувшись, вернулась обратно в гарем, провожаемая одобрительным взглядом Силахдара-паши. И вот, оказавшись, наконец-то, в просторной светлой общей гаремной комнате, Хасеки Санавбер-султан стала случайной свидетельницей того, как ей показалось весьма странного разговора, состоявшегося между Тангуль-хатун с Эйджан-калфой, которые, крайне вальяжно восседали на парчовой тахте, ни на кого не обращая внимания. --Эйджан-калфа, ты случайно не знаешь того, кто идёт сегодня на хальвет к Повелителю? Может, кизляр-ага, либо ункяр-калфа, случайно проговорились об этом?—не в силах скрыть, беспощадно снедающее её трепетную душу, любопытство, крайне осторожно спросила у калфы Тангуль-хатун, чем заставила Эйджан-калфу загадочно улыбнуться и, желая ещё немного помучить свою очаровательную юную подопечную, встречно спросила: --Ну, допустим, что я знаю имя той счастливой хатун, которая сегодня разделит ложе с Повелителем… Только как ты меня за это отблагодаришь, если я назову именно твоё имя, хатун?—невольно приведя это к тому, что между ними воцарилось долгое молчание, во время которого от пристального внимания Эйджан-калфы ни укрылось то, как хорошенькое личико её очаровательной черноволосой юной подопечной залилось румянцем явного, но, вполне себе ожидаемого смущения, во время чего Тангуль-хатун застенчиво улыбнулась и, ненадолго призадумавшись, наконец, откровенно ответила: --Ну, как только мне посчастливится стать, хотя бы икбаль, я непременно возьму вас, Эйджан-калфа, к себе на службу, ведь мне очень нужна столь верная и рассудительная калфа, как ты.—невольно приведя это к тому, что между ними воцарилось новое, очень долгое мрачное молчание, во время которого, вновь сконцентрировавшись на составлении ежедневного гороскопа, Тангуль-хатун совершенно не заметила того, как к ним, крайне бесшумно подошла Хасеки Санавбер-султан и, грациозно сев рядом, внимательно всмотрелась в, весьма увлекательное занятие испанской наложницы и, проявляя к ней неподдельный интерес, с доброжелательной улыбкой спросила: --Идавно ли ты увлекаешься астрологией, хатун?—чем заставила испанскую собеседницу ненадолго призадуматься, словно припоминая причину, подтолкнувшую её к составлению астрологических прогнозов, но, а, затем Тангуль-хатун отмахнулась и с прежней откровенностью ответила: --Я этим занимаюсь с двенадцати лет, Султанша.—за что удосужилась одобрительного кивка золотоволосой головы от Санавбер-султан, которая обратилась теперь уже к, сидящей всё это время в смиренном молчании вместе с ожиданием новых распоряжений, старшей калфе: --Эйджан-калфа, ты, случайно не знаешь того, унесла ли Михрибану-калфа моих малышей к нашей достопочтенной Валиде Кёсем-султан?—невольно приведя это к тому, что её собеседница прекрасно всё поняла и, ничего не скрывая от молоденькой Султанши, ответила: --Вы уж меня великодушно простите, Султанша, только мне ничего об этом неизвестно.—невольно приведя это к тому, что Хасеки Санавбер-султан всё поняла и, одобрительно кивнув, плавно встала с тахты и ушла обратно в свои покои, провожаемая взглядами собеседниц, полными лёгкого, но такого искреннего негодования, что продлилось ровно до тех пор, пока Эйджан-калфа, как бы случайно ни спохватившись, внезапно ни встала с парчовой тахты и, плавно обернувшись к испанской наложнице, небрежно обронила: --Некогда мне тут больше с тобой разговаривать, хатун! У меня помимо тебя есть ещё, очень много дел по гарему! Оставайся здесь и жди, когда за тобой придут младшие калфы с евнухами для того, чтобы отвести в хамам, где тебя и подготовят к хальвету!—и, не говоря больше ни единого слова, стремительно ушла прочь, провожаемая недоумевающим взглядом Тангуль-хатун, оставшейся, вновь в гордом одиночестве, погружённая в романтическое предвкушение жаркого хальвета с молодым Повелителем. Эйджан-калфа не обманула Тангуль-хатун, относительно приготовлений к жаркому хальвету, а именно, относительно того, что, вскоре за ней пришли младшие калфы с евнухами, которые и отвели её в хаммам. И вот очаровательная юная испанская наложница уже во всю находилась в просторном мраморном помещении дворцового хаммама и, затерявшись в густых клубах пара, сидела на тёплом мраморном выступе, погружённая в романтические мысли о предстоящем хальвете с Султаном Мурадом, хорошо ощущая то, как от мечтательных мыслей учащённо колотится в груди трепетное сердце, а бархатистые щёки наливаются румянцем смущения, благодаря чему, даже не замечала того, как ею занимаются опытные чернокожие рабыни-банщицы, постепенно подготавливая её к этому, весьма жаркому вечеру. Туда же пришла и Эйджан-калфа, для того, чтобы, лично подготовить эту рабыню, которая показалась ей, совершенно ничем не примечательной и заодно дать ей мудрый совет на то, чтобы та, кроме этой ночи больше ни на что не рассчитывала, ведь Тангуль-хатун являлась, всего лишь, обычная худощавой испанской, но при этом, очень дерзкой и честолюбивой наложницей со смазливой внешностью. --Мда! Что-то вкусы у нашей Валиде страдают. Как можно было выбрать для сына такую худышку.—с мрачной задумчивостью иронично заметила калфа, чем мгновенно привлекла к себе внимание, замлевшей под руками банщиц, рабыни, мгновенно опомнившейся и почтительно кивнувшей черноволосой головой в знак приветствия с доброжелательными словами, выражающими огромную заинтересованность, отразившуюся в изумрудных затуманенных глазах: --Эйджан-калфа, чем я могу быть вам полезна? Уже пора отправляться в главные покои? «Да, ничем, Хатун! Я, просто пришла посмотреть на ту, кого готовит наша Валиде в соперницы к своим невесткам!»--поначалу хотела небрежно и очень колко обронить старшая калфа, но, понимая, что выдавать истинного отношения к выбору Валиде Кёсем-султан, оказавшемуся, крайне неудачным, себе же дороже, выдавила из себя притворную, как ей казалось, доброжелательную улыбку, с которой принялась напоминать правила поведения в покоях их достопочтенного Повелителя: --Как только ты окажешься в покоях нашего Повелителя, почтительно поклонись и терпеливо жди момента, когда он обратит на тебя внимание и позволит подойти к нему. Затем подойди и опустись перед ним на одно колено и поцелуй полы его халата, либо кафтана, в знак покорности, но головы не поднимай. Повелитель сам поднимет тебя с колен и подведёт к постели, где между вами всё и случится. Только на большее не рассчитывай. У вас будет лишь только одна ночь, не больше, а всё из-за того, что ты и прочие рабыни для него всего лишь развлечение, о котором он к утру, непременно забудет.—что больно ударило по самолюбию Тангуль-хатун, которая, разумеется, рассчитывала на то, чтобы стать новой Хасеки, либо, хотя бы кадиной, благодаря чему, совершенно не заметила того, как утомительная процедура омовения вместе с приготовлениями, наконец-то, завершилась, и наступило время отправляться в главные покои, не обращая никакого внимания на то, что за пределами дворца Топкапы постепенно стемнело, и вечер вступил в свои законные права. Но, а немного позднее, когда все дворцовые обитатели, постепенно завершив все свои дневные дела с обязанностями, сразу после, проведённого ими, вечернего намаза, готовились ужинать, что совсем нельзя было сказать о, сопровождаемой молодыми младшими калфами с евнухами, облачённая в красивое шёлковое тёмное оранжевое, обшитое золотистым гипюром, платье, Тангуль-хатун, которая уже шла по, залитому лёгким медным мерцанием, исходящим от чугунных настенных факелов, дворцовому коридору, идя в направлении главных покоев, у самого, практически входа в которые, к ним на встречу вышел хранитель главных покоев Юсуф-ага—бывший заместитель Силахдара-паши, вошедшего, отныне в Совет Дивана, предварительно передав накануне, все свои полномочия хранителя покоев своему молодому заместителю из солнечной, вернее даже жаркой Венеции. --Повелитель не сможет вас принять сегодня! Возвращайся в общую комнату и ложись спать, хатун!—хладнокровно и с полным безразличием оглядев, пришедших сюда, людей, объявил Юсуф-ага, чем заставил, крайне недовольную таким распоряжением хранителя главных покоев, Тангуль-хатун с искренним негодованием переглянуться с одной из, сопровождающих её, калф и, собравшись постепенно с мыслями, сдержанно вздохнуть и уже более миролюбиво поинтересоваться: --Это почему это ещё, Повелитель не сможет меня принять, Юсуф-ага, ведь приказ о том, чтобы я сегодня пришла на хальвет отдала, лично Валиде Кёсем-султан?—что вызвало у хранителя покоев ироничную усмешку, с которой он небрежно обронил: --Повелитель отдыхает после утомительного дня в гордом одиночестве!—и, выдержав небольшую паузу, но лишь для того, чтобы внимательно проследить за тем, как темноволосая испанская наложница, вновь переглянулась со своим сопровождением, неоднократно, сегодня в мыслях отмечая то, что она совершенно этому не удивлена, да и прекрасно знала об этом, благодаря чему, понимающе тяжело вздохнула: --Ну, вот я и помогу ему снять невыносимую усталость!—перед чем хранитель покоев не смог противостоять и, не говоря больше ни единого слова, дал сигнал стражникам на то, чтобы те пропустили наложницу вовнутрь и, внимательно проследив за тем, как его подчинённые выполнили приказание, предварительно закрыв за испанской наложницей тяжёлые дубовые створки широкой двери, благодаря чему, всех, собравшихся в коридоре, людей обдало приятным прохладным дуновением, продолжил о чём-то тихо беседовать с Эйджан-калфой, что продлилось ровно до тех пор, пока та вместе со всем сопровождением ни вернулась в гарем. Вот только никто из них даже не догадывался о том, что, находящаяся, в данную минуту, в главных покоях, Тангуль-хатун, выполнив все рекомендации Эйджан-калфы с Хаджи-Мехметом-агой, стояла напротив, царственно восседающего на парчовой тахте, Повелителя, увлечённого, испускающими, разыгрывающий аппетит, многочисленными блюдами, аккуратно расставленными слугами на круглом столе с тёмной синей бархатной скатертью с золотой бахромой, и развлекала его рассказами о светской жизни при королевском испанском дворе, особенно акцентируя на многочисленных балах. --У нас даже мужчины танцуют в паре с дамами, Повелитель. Сейчас я Вам это покажу.—восторженно проговорила Тангуль-хатун, словно вовлекая Султана Мурада в своё увлекательное действо, чем вызывала у него добродушную, очень искреннюю улыбку с беззаботным звонким смехом, постепенно разливающимся по просторным светлым покоям, подобно весеннему ручью, благодаря чему, заинтересованный всем этим, Султан Мурад, всё-таки, пусть и нехотя, но встал с тахты и, выйдя из-за стола на более открытое и просторное место, с интересом принялся наблюдать за тем, как его новая испанская наложница с огромной самоотдачей вытанцовывала задорные и немного, как ему показалось, танцевальные па, что сопровождалось её счастливой, практически по-детски, беззаботной улыбкой и искрящимися восторгом изумрудными глазами, во время исполнения которых, Тангуль-хатун кружилась, словно волчок, или прыгала, как мячик, что продлилось ровно до тех пор, пока, уставший от всего этого беззаботного веселья, Султан Мурад, инстинктивно ни схватив наложницу за руку, уверенно ни притянул к себе и, заворожено всмотревшись в её колдовские зелёные глаза, решительно ни проговорил ей в самые чувственные алые губы: --Довольно, хатун. У тебя получилось завлечь меня в свои сети!—и, не говоря больше ни единого слова, впился ей в губы пламенным, полным огромной неистовости, поцелуем, во время которого даже не позволял наложнице опомниться ни на минуту, да юная девушка даже и не думала этого делать. Наоборот, она сама не уступала молодому Повелителю в головокружительных неистовых поцелуях с ласками, невольно приведя это к тому, что между ними вспыхнула такая неистовая, вернее даже беспощадная страсть, которая готова была обратить всё вокруг в бесформенный прах, постепенно заполняя роскошное убранство главных покоев неистовыми сладострастными стонами, занимающейся любовью, молодой парочки. Но, как говорится, шила в мешке не утаишь. И вот, узнавшая от одной из гаремных рабынь о том, что её дражайший средний брат Султан Мурад вчера провёл ночь с испанской наложницей по имени Тангуль-хатун, Фатьма-султан—белокурая красавица со светлыми глазами, одетая сегодня в шикарное парчовое платье оттенка морской зелени с серебряным орнаментом, шла по мраморному дворцовому коридору, о чём-то тихо беседуя с преданной калфой, сопровождающей её на пути к роскошным покоям двадцатитрёхлетнего брата. --Не понимаю, моему брату, что ли своих двух Хасеки мало стало, раз он уже стал приводить время с этой испанской выскочкой, Мелек! Конечно, наложницы из его гарема, тоже заслуживают его внимания, но как же его великая любовь к двум Хасеки.—сетовала Султанша, прекрасно понимая то, что служанка всё равно не сможет сказать ничего против её мнения, из-за чего Фатьма даже искренне сожалела о том, что высказала ей своё мнение, приведя это к тому, что, вновь тяжело вздохнула, решив позже со всем разобраться. И вот, решительно подойдя к покоям среднего брата, Фатьма-султан уже собралась было войти во внутрь, но не смогла, так как путь ей преградила, вернувшаяся из гарема, Эйджан-калфа, которая почтительно поклонилась Султанше и, принеся искренние извинения, сообщила: --Повелитель не сможет вас принять, госпожа, так как проводит время со своим гаремом. У него находится его новая фаворитка Тангуль-хатун. Почему-то, воинственно настроенная Фатьма-султан даже и не была удивлена, услышанной от старшей калфы новостью, заставившей Султаншу, презрительно усмехнуться: --Мой дорогой братец в своём репертуаре!—и, выждав немного времени, обратилась к стражникам, надёжно охраняющим вход в покои.—Открыть дверь немедленно! Те не смогли ослушаться и, тяжело вздыхая, покорно распахнули перед Султаншей тяжёлые створки широкой двери, позволяя ей, незамедлительно войти во внутрь, что она и сделала, слегка приподнимая подол пышной юбки роскошного платья и сопровождаемая Мелек с Эйджан-калфами. Оказавшись, наконец, внутри, женщины оказались глубоко потрясены, увиденным в главных покоях, выполненных в зелёных тонах с разбавлением золотой многочисленной и разнообразной лепниной с мраморными колоннами и цветной мозаикой с дополнением парчи и бархата в текстиле, не говоря уже о, расстеленных на полу, персидских коврах, на которых, в данную минуту, хаотично была разбросана роскошная одежда, принадлежащая юному Повелителю с его фавориткой, которые, вероятно, в порыве безудержной страсти небрежно срывали её друг с друга, а сами, теперь, вальяжно лежали в постели и крепко спали, отдыхая после ночных любовных утех, от выводов о чём Фатьма Султан брезгливо поморщилась и подала служанкам повелительный знак о том, чтобы те незамедлительно прибрались, приведя это к тому, что из-за всей этой возни внезапно проснулась Тангуль-хатун и, обмотавшись шёлковой простынёй, осторожно выбралась из постели и, подобрав с пола свою одежду, поспешила быстро ретироваться, успев лишь быстро почтительно поклониться Фатьме Султан, которая даже не обратила на неё никакого внимания, хотя и продолжала негодовать от того, как её, обладающий избирательным и эстетическим вкусом средний брат смог обратить внимание на эту, пусть и смазливую, но худышку с пустой головой, смутно надеясь на то, что их связь скоро прекратится, и Мурад, вновь переключится на своих более умных и достойных Хасеки, которые не станут ссорить его со всей семьёй, а наоборот, будут милыми, тихими и робкими обаятельными девушками, какими они были до появления в гареме испанской наложницы, но, а, пока же… --Ооо, а вот и моя сестрица-надсмотрщица пришла, снова читать мне нотации!—легкомысленно пошутил, нехотя проснувшись, Султан Мурад, натянувший на себя одеяло сильнее так, чтобы скрыть от старшей сестры, оголившиеся части своего мускулистого атлетического стройного тела, считая, что ей не за чем видеть его в столь откровенном виде, что оказалось встречено Фатьмой Султан одобрительно. --И тебе доброго утра, Мурад!—шутливо поддержала она брата, который ещё продолжал нежиться в постели и, бросив беглый взгляд на слуг, приказала им немедленно принести для Повелителя чистую одежду. Те всё поняли и, почтительно откланявшись, убежали выполнять распоряжение, оставив венценосных брата с сестрой, наконец-то, наедине друг с другом, что позволило Фатьме перейти к цели своего внезапного визита, задав брату, интересующий её вопрос.—Ну, и что всё это значит, Мурад? Как ты посмел позвать к себе эту безмозглую испанскую клушу Тангуль-хатун, причинив тем-самым невыносимые душевные страдания своим Хасеки?! Этот вопрос мгновенно лишил светловолосого двадцатитрёхлетнего голубоглазого юношу прежней весёлости и, вернув ему прежнюю серьёзность, заставить тяжело вздохнуть и, наконец, ответить: --Я сам не знаю, Фатьма! Мне, просто захотелось попробовать что-то новенькое. Да и, как мне показалось, наложница, вполне себе, интересная. Так, что не считай её глупой гусыней, ведь внешность всегда обманчивая.—и, не говоря больше ни единого слова, выбрался из постели, что позволило его верным слугам, мгновенно окружить своего Повелителя лишь для того, чтобы помочь ему одеться, не обращая никакого внимания на, стоявшую немного в стороне Фатьму-султан, погружённую в глубокую мрачную задумчивость о том, как ей, отныне предстоит вести себя с дерзкой испанской новой фавориткой брата, но мысленно признавалась себе в том, что пощады девчонке не будет, и это уж точно. А между тем, что же касается самой Тангуль-хатун, то она, уже приведя себя в порядок в хаммаме, погружённая в романтические мечты о молодом Султане Мураде, сама не заметила того, как уверенно вошла в общую комнату гарема в тот самый момент, когда Эйджан-калфа стояла немного в стороне от всех, занимающихся своими обычными повседневными делами гаремными обитателями и, не обращая никакого внимания на, озаряющие их всех, яркие золотые солнечные лучи, в чём-то наставляла Нургуль-хатун, которой отныне предстояло продолжать прислуживать своей хозяйке по имени Тангуль-хатун, которая по воле Валиде-султан с Повелителем стала новой фавориткой. --Можете не о чём не беспокоиться, Эйджан-калфа. Я всё прекрасно знаю и понимаю.—заверила старшую калфу юная испаночка, испытывающая огромную радость за госпожу, о чём свидетельствовала её искренняя доброжелательная улыбка со счастливым блеском в светлых глазах, что ни укрылось от внимания, крайне бесшумно подошедшей к ним, самой Тангуль-хатун, которая сдержано вздохнула: --На вашем бы месте, я не торопилась бы радоваться моему внезапному возвышению, так как я побывала в «раю» Повелителя, всего лишь только один раз, и позовёт ли он меня снова—неизвестно!—тем-самым, завладевая их вниманием, благодаря чему, те с глубоким пониманием и сочувствием переглянулись между собой. --Ладно, Нургуль-хатун, возвращайся на своё место!—тяжело вздохнув, распорядилась Эйджан-калфа, внимательно проследившая за тем, как её вторая подопечная почтительно откланялась старшей калфе со своей госпожой и, получив от них молчаливое одобрение, вернулась к другим наложницам, которые мгновенно окружили её и начали о чём-то расспрашивать, что нельзя было сказать об Эйджан-калфе с Тангуль-хатун, душевно продолживших разговор, но так, чтобы их было, практически не слышно, вернее это сделала сама Эйджан-калфа, предварительно сдержано вздохнув и мудро, как ей показалось, рассудив.—Не думай об этом, Тангуль! Лучше пошли, я покажу тебе покои, где ты, отныне будешь жить так, как полагается фаворитке Повелителя. Тангуль-хатун не стала ничего отвечать калфе, заботливо взявшую её под руку и сопроводившую в покои, располагающиеся на этаже для фавориток. Выбранные для Тангуль-хатун по личному распоряжению Валиде Кёсем-султан, покои были выполнены в зелёных и голубых тонах. Ими уже занимались, отобранные ункяр-калфой, рабыни, в число которых входила и верная компаньонка-подруга новоиспечённой султанской фаворитки по имени Нургуль-хатун, что проходило под бдительным присмотром самой Нургуль-хатун, прекрасно знающей все вкусы госпожи, которой до своих прислужниц не было никакого дела, а всё из-за того, что Тангуль-хатун продолжала испытывать крайнее недовольство, относительно своего внезапного возвышения мудрой наставнице, стоя вместе с ней немного в стороне от всего, творящегося в скромных покоях, действа. --Я, конечно, хорошо понимаю то, что совсем не такие покои тебе хотелось бы видеть, хатун. Только это временно. Стоит тебе забеременеть благословенным ребёнком османской династии, и тебя переведут в более роскошные покои.—понимающе тяжело вздыхая, мудро рассудила Эйджан-калфа, смутно надеясь на взаимопонимание испанской подопечной, которая, хотя и всё осознавала, но до сих пор продолжала сомневаться в удаче мудрых советов наставницы, о чём и поспешила незамедлительно с ней поделиться, разочарованно надув чувственные алые губы: --Но как же я, снова попаду в главные покои и разделю ложе с Повелителем, если сегодня ночь четверга, которую он проведёт со своей главной Хасеки Айше-султан, а ночь пятницы с Хасеки Санавбер-султан, Эйджан-калфа?!—чем вызвала у собеседницы новый, но, в этот раз сдержанный вздох: --Терпения мне!—с которым она изумлённо всплеснула руками, но, постепенно собравшись с мыслями, небрежно обронила, словно, отвечая вопросом на вопрос.—А ты, что, последний день в гареме живёшь, хатун?! У тебя ещё будет много ночей с Повелителем, конечно, если ты не будешь торопить события, а станешь терпеливой, сдержанной и будешь вести себя благоразумно и почтительно с Валиде Кёсем-султан и со всеми представителями султанской династии. Произнеся эти мудрые наставленческие слова, Эйджан-калфа смутно надеялась на то, что её испанская подопечная прислушается к ним и не станет вести себя, как ошалелая бунтарка, ведь Тангуль-хатун в прошлой жизни являлась испанской инфантой, а значит с пелёнок прошла через достойное высокородной девушке воспитание. Так и было на самом деле. Тангуль-хатун действительно была благовоспитанной и честолюбивой девушкой, но сейчас, решив всеми доступными способами прорываться на вершину гаремной иерархии, она, словно забыла все правила этикета вместе с дворцовым и гаремным церемониалом, что было хорошо понятно её мудрой наставнице Эйджан-калфе, решившей постоянно остерегать подопечную от свершения серьёзных ошибок, способных, вновь вернуть наложницу на самый низ, либо отправить в вечное забвение дворца слёз. --Хорошо, Эйджан-калфа! Ты меня образумила. Я стану покорной и дружелюбной.—ненадолго призадумавшись над мудрыми советами калфы, заверила её Тангуль-хатун, тем-самым нарушив их, чрезмерно затянувшееся и уже изрядно начавшее действовать им обоим на нервы, мрачное молчание, чем вызвала у мудрой наставницы вздох огромного облегчения: --Ну, слава милостивому Аллаху, девочка!—хотя Эйджан-калфа не спешила полностью расслабляться и полностью доверять подопечной, решив быть постоянно на чеку, а всё из-за того, что от испанской девчонки можно было ожидать любых, крайне неприятных сюрпризов. Вот только никто из них даже не догадывался о том, что несколькими мгновениями ранее Баш Хасеки Айше-султан пришла в коморку к бывшему хранителю главных покоев Силахдару-паше, который, в данную минуту вальяжно восседал на парчовой тахте за письменным столом, внимательно сконцентрировавшись на прочтении тех донесений от высокопоставленных сановников, что для внимательного рассмотрения с внесением необходимых поправок поручил ему Султан Мурад ещё вчера днём, благодаря чему, Силахдар-паша так сильно погрузился в своё государственно-важное занятие, что даже не увидел того, как в коморку, крайне бесшумно открылись тяжёлые дубовые створки широкой двери, и во внутрь уверенно вошла мягкой поступью Султанши Баш Хасеки Айше-султан, за изящной стройной спиной которой, стоявшие по ту сторону, замершие в почтительном поклоне, стражники, вновь закрыли створки широкой двери, что позволило молоденькой Султанше выждать немного времени и лишь только тогда тихонько прокашлять, чем она мгновенно привлекла к себе внимание Силахдара-паши. --Султанша, чем я могу быть вам полезен?—вовремя спохватившись и вскочив с тахты, быстро осведомился бывший хранитель главных покоев, инстинктивно поприветствовав главную Хасеки, невольно приведя это к тому, что она одарила его искренней доброжелательной улыбкой, но, вспомнив то, для чего она пришла к нему в столь ранний час, немедленно заговорила быстрым деловым тоном: --Силахдар-паша, великодушно простите меня за столь ранний к вам визит, только у меня не осталось никакого другого выхода, как просить вас о помощи в избавлении нас всех от столь важной проблемы, как бывшая испанская принцесса Гортензия Сперанса, а отныне наложница-фаворитка по имени Тангуль-хатун. Не могли бы вы, пусть и тайно, но вывести из дворца в какое-нибудь укромное место, но, а затем при первой же возможности, переправить её на родину.—невольно приведя это к тому, что между ней с внимательным собеседником воцарилось долгое, очень мрачное молчание, во время которого внимательная Баш Хасеки Айше-султан с нескрываемым интересом, хотя и бегло осмотрела скромное убранство паши, выполненное в розовых и серых тонах с преобладанием многочисленной серебристой лепнины с ажурными арками, разноцветной мозаики и, расстеленных на полу, пёстрых персидских ковров с крупным рисунком и длинным ворсом, напоминающим по мягкости свежую весеннюю луговую травку, но это продлилось лишь ровно до тех пор, пока вниманием молоденькой албанской Султанши ни завладел, снова Силахдар-паша, который постепенно собрался с мыслями и после недолгих мрачных раздумий, наконец, мудро ни рассудил: --Мне хорошо понятны Ваши чувства с беспокойствами, госпожа, только можете быть уверенны в том, что испанская наложница Вам не опасна, так как моя дражайшая супруга Гевгерхан-султан собиралась сегодня поговорить с Валиде Кёсем-султан о том, чтобы та позволила ей взять Тангуль-хатун к себе в услужение, так как её верная прислужница Салиха-хатун уже не справляется с, возложенными на неё, обязанностями и срочно нуждается в помощнице.—благодаря чему, невольно привёл к тому, что из соблазнительной упругой груди главной Хасеки Айше-султан вырвался вздох огромного облегчения: --Ну, тогда мне ничего другого не остаётся, кроме, как помочь Гевгерхан-султан в её душевных переговорах с Валиде-султан!—во время которого Айше-султан вся расцвела от, переполнявшего её всю, безграничного счастья, в связи с чем, она, не говоря больше ни единого слова, с царственной грацией развернулась и ушла в покои к горячо любимой свекрови, где уже находились сама Валиде Кёсем-султан, Санавбер-султан и Гевгерхан-султан, провожаемая задумчивым мрачным взглядом Силахдара-паши, оставшегося, вновь в гордом одиночестве, что позволило ему выждать немного времени и лишь только после этого, опять вернуться к прочтению государственно важных донесений. А между тем, Баш Хасеки Айше-султан уже находилась в великолепных покоях Валиде Кёсем-султан и беззаботно беседовала с ней и другими Султаншами, о чём свидетельствовал их весёлый звонкий смех, что продлилось ровно до тех пор, пока Хасеки Санавбер-султан, случайно ни заметив какую-то загадочную улыбку у своей албанской подруги, участливо и крайне осторожно, не говоря уже о том, что едва слышно ни поспешила узнать у неё истинную причину странной весёлости: --Что это вас так развеселило, Айше-султан? Неужели вам удалось, найти способ для того, чтобы, наконец, окончательно и бесповоротно избавиться от такой напасти, как Тангуль-хатун?—чем ввела дражайшую подругу в лёгкое смущение, с которым она загадочно улыбнулась и чуть слышно ответила с прежней откровенностью и, словно на выдохе: -- Ну, почти, Санавбер!—и вопросительно принялась смотреть на, сидящую немного в стороне от них, тоже на мягкой подушке с бархатной тёмной наволочкой, окаймлённой золотой бахромой, Гевгерхан-султан, которая как раз, в данную минуту, душевно беседовала с горячо любимой Валиде-султан о том, что ей срочно нужна ещё одна помощница, каковой, по усмотрению молоденькой султанши, прекрасно может стать новая испанская наложница по имени Тангуль-хатун, невольно приведя это к тому, что всегда предусмотрительная Валиде Кёсем-султан сделала для себя, вполне себе ожидаемый вывод о том, что, таким образом, её горячо любимые невестки отчаянно стараются избавиться от ненавистной для них соперницы, благодаря чему, она одарила их всех понимающей улыбкой с ироничной усмешкой: --Умно придумано, девушки! Только вы не учли одного, что хатун, вполне себе может оказаться беременной. Выждите, хотя бы месяц, а потом избавляйтесь.—невольно приведя это к тому, что между ними всеми воцарилось долгое, очень мрачное молчание, во время которого все молоденькие Султанши застенчиво переглянулись между собой, хорошо ощущая то, как их хорошенькие лица пылают румянцем, вполне себе естественного смущения, но единогласно выдохнули одно: --Не приведи, Аллах! Ещё этого нам не хватало!—что оказалось, тоже хорошо понятно Валиде Кёсем-султан, которая в их нежном возрасте, тоже отчаянно боролась с фаворитками горячо любимого Султана Ахмета, стараясь вести себя сдержано и с умом, не говоря уже о том, что хладнокровно, оставаясь, при этом, его единственной возлюбленной, которой позволялось вникать в правительственные дела с мудрыми советами, от нежных воспоминаний о чём, Валиде Кёсем-султан печально вздохнула: --Быть женой Султана—сложно, девочки! Любая неосторожность, либо несдержанность, рушит всё и отправляет вас в небытие, поэтому лучше сохранять сдержанность с хладнокровием и не обращать никакого внимания на провокации простых наложниц-фавориток, которых может быть много у моего льва, но знайте, что он с ними лишь развлекается, но любит вас!—что прозвучало, как самый, что ни на есть мудрый совет, над которым обе Хасеки тщательно призадумались.