Часть 7

Дворец топкапы. Вот только Валиде Кёсем-султан даже не догадывалась о том, что несколькими мгновениями ранее в просторное светлое помещение дворцового лазарета прошёл, чувствовавший себя виноватым, Султан Мурад, на душе у которого было очень скверно от понимания того, что своей, пусть и вынужденной, но изменой, едва ни привёл к тому, что его очаровательная юная возлюбленная Санавбер, едва не потеряла их общего, ни в чём неповинного малыша, а то и двух. В связи с чем, удобно устроившись на самом краю больничной одноместной тахты, где, в данную минуту лежала его дражайшая вторая Хасеки, которая уже полностью пришла в себя, но всё равно выглядела, очень бледной и измождённой, благодаря чему, не обращая никакого внимания на яркие золотисто-медные лучи уже, практически ушедшего за линию горизонта, октябрьского солнца, заботливо окутавшие всё вокруг, подобно мягкому тёплому шерстяному платку, Санавбер-султан отчаянно не обращала никакого внимания на покаянные слова горячо любимого самодержавного мужа. --Ты имеешь полное право обижаться на меня и отчаянно избегать разговора, Санавбер, только хочешь ты этого, либо нет, но тебе необходимо понять одно, что Зарифе-хатун, как и многие другие рабыни из моего гарема—для меня ничего не значат. Я к ним отношусь лишь, как к простому развлечению, не больше, ведь моё сердце с душой принадлежат только тебе с Айше-султан.—смутно надясь на взаимопонимание Хасеки, заверял её Султан Мурад, ласково поглаживая возлюбленную по бархатистым румяным щекам и ловя на себе её, весьма справедливый осуждающий взгляд, с которым Санавбер-султан, вновь измождено вздохнула и с полным безразличием в приятном тихом голосе произнесла: --Я не вправе обвинять Вас в чём-либо, Повелитель, так как хорошо всё знаю и понимаю то, что Ваша постель не должна пустовать, пусть мы с Баш Хасеки Айше-султан и не можем быть с Вами, как то полагается женщине. Только мне стало невыносимо больно от того, что Вы развлекаетесь с наложницами в наш с Вами «медовый месяц»!—невольно приведя это к тому, что между ними воцарилось долгое, очень мрачное молчание, во время которого Санавбер-султан демонстративно отвернулась от мужа, обиженно надув соблазнительные чувственные губы, что оказалось хорошо понятно молодому Падишаху, благодаря чему, он погрузился в глубокую мрачную задумчивость о том, что его дражайшая возлюбленная, по отношению к нему поступает, абсолютно справедливо, из-за чего молодой мужчина не нашёл ничего лучше, кроме, как заботливо взбить подушки за стройной спиной жены и укрыть её тёплым шерстяным одеялом. Это действие не укрылось от внимания, занимающимися своими врачебными делами, главной дворцовой акушерки, которая, хотя и прекрасно понимала чувства молодой супружеской пары, но старалась не вмешиваться в них, считая, что это, совсем не её дело, но, не смотря на это, всё равно поддержала Повелителя мудрым советом, предварительно ему почтительно поклонившись: --Наберитесь терпения, Повелитель, ведь госпожа постепенно простит вас!—чем незамедлительно заставила Султана Мурада одобрительно кивнуть светловолосой головой и с новым печальным вздохом заключить: --Благодарю за поддержку!—продолжая с глубокой мрачной задумчивостью смотреть на дражайшую вторую Хасеки, которая хорошо ощущала то, с какой искренней заботой и с нежностью Султан Мурад поглаживает ей стройные ноги, мирно покоящиеся под тёплым одеялом, что девушке было, очень даже приятно, независимо от того, что продолжала испытывать к мужу глубокую обиду из-за предательства, больно ранившего её по гордости. Именно, в эту самую минуту, замершими в почтительном поклоне, молчаливыми евнухами открылись тяжёлые дубовые створки широкой двери, и в просторное светлое помещение дворцового лазарета с царственной уверенностью вошла Валиде Кёсем-султан, сопровождаемая верными рабынями, оставшимися у самого входа, что позволило Султанше решительно пройти вглубь, невольно приведя это к тому, что её внезапное появление заметили главная акушерка с помощницами, вовремя спохватившиеся и замершие в почтительном приветственном поклоне, чуть слышно выдохнув: --Валиде!—благодаря чему, новоиспечённая супружеская венценосная пара Султан Мурад вместе со своей дражайшей второй Хасеки Санавбер-султан, мгновенно последовали их примеру и, встав с больничной тахты, тоже почтительно поклонились, с застенчивыми улыбками переглядываясь между собой и хорошо ощущая то, как их хорошенькие лица пылают смущением. --Оставьте меня наедине с моей невесткой! Мурад, тебя это, тоже касается.—обращаясь ко всем, присутствующим здесь, людям, бесстрашно распорядилась Валиде Кёсем-султан и, терпеливо дождавшись момента, пока за последним из людей, кем оказался Султан Мурад, закрылись створки двери, вздохнула с огромным облегчением.—Ну, слава Аллаху за то, что теперь мы сможем спокойно поговорить с тобой по душам, Санавбер! Юная девушка прекрасно поняла свою мудрую свекровь и, с её молчаливого одобрения, вновь удобно легла на тахту с печальным, едва уловимым слухом, вздохом: --Я полностью к Вашим услугам, Валиде!—что вызвало глубочайшее одобрение у Кёсем-султан, которая крайне осторожно села на край больничной тахты в ногах у младшей невестки и с прежней доброжелательностью продолжила вести их душевный разговор: --Мне хорошо понятны твои чувства и особенно то, что, скорее всего, ты, вполне себе справедливо обижаешься на меня за то, что это именно я отдала приказ Лалезар-калфе с Хаджи-Мехметом-агой о том, чтобы они подготовили и сопроводили в главные покои Зарифе-хатун.—что оказалось хорошо понятно Санавбер-султан, которая даже и не собиралась противиться беспощадности многовековых правил султанского гарема, пусть, в хрупкой душе и испытывала невыносимые страдания, что предательски выдавали её, полные огромной печали, голубые, обрамлённые густыми шелковистыми золотистыми ресницами, глаза и, обиженно надувшиеся, чувственные губы, во время чего потеряно, чуть слышно заверила дражайшую свекровь: --У меня и в мыслях нет обвинять Вас в чём-либо, Валиде! Вам виднее, что лучше для Повелителя, поэтому, можете быть, абсолютно уверенны в том, что я не стану устраивать никаких репрессий никому из наложниц, хотя моя душа разрывается в клочья! Вот только, если на счёт меня, вы можете не волноваться, то этого же самого я не ручаюсь сказать о Баш Хасеки Айше-султан.—невольно приведя это к тому, что между свекровью с невесткой воцарилось долгое, очень мрачное молчание, во время которого Валиде Кёсем-султан, вновь одобрительно кивнула и, с доброжелательной улыбкой произнеся: --Ты всё правильно решила, девочка. Выздоравливай.—с царственной грацией встала с тахты и, сопровождаемая верными рабынями, ушла прочь из лазарета, провожаемая отрешённым взглядом младшей невестки, оставшейся, вновь в гордом одиночестве и в мрачных мыслях об их с Повелителем взаимоотношениях. А между тем, что же касается самого Султана Мурада, то он уже, вернувшись в свои просторные покои, с глубокой мрачной задумчивостью внимательно осмотрелся по сторонам и, наконец, найдя блуждающим взглядом, стоявший на, находящемся на тумбочке, серебряном подносе фарфоровый кувшин с прохладной ключевой водой, выдохнул с огромным облегчением: --Ну, наконец-то!—и, не говоря больше ни единого слова, решительно подошёл к тумбочке и, взявшись за кувшин, налил из него воду в кубок и, поднеся его к мягким тёплым губам, сделал несколько глотков, хорошо ощущая то, как приятная водная прохлада, постепенно начала заполнять всё его существо, что внесло ясность в мысли молодого Падишаха, успевшего для себя принять одно, очень важное решение, касаемое гарема с Хасеки, но не знал того, с кем ему посоветоваться о нём. Именно, в эту самую минуту, слуги, крайне бесшумно открыли створки широкой двери, пропуская в великолепные главные покои, одетую в шикарное парчовое платье, Фатьму-султан, роскошные светлые густые волосы которой были подобраны в хвост и переплетены жемчугом, а хорошенькое лицо озаряла доброжелательная улыбка. --Мне, конечно, хорошо понятно, что ты до сих пор продолжаешь винить себя в, случившемся с Санавбер-султан, несчастье и даже, вполне себе возможно, планируешь перестать пользоваться услугами своего гарема, что очень даже благородно, Мурад, только…—словно угадав мысли среднего самодержавного брата и почтительно ему поклонившись, произнесла Фатьма-султан, которая не договорила лишь из-за того, что встретилась с Падишахом понимающим взглядом с одобрительным кивком и с шутливой отговоркой: --От тебя ничего не скроешь, Фатьма! Только ты угадала лишь то, что именно так я и собираюсь поступить, по крайней мере, хотя бы до благополучного разрешения от бремени моих обеих Хасеки.—что подержалось взаимной понимающей горькой усмешкой Фатьмы-султан: --Ты, ведь наш Повелитель, брат! Вот тебе и решать то, как лучше поступить со своим гаремом, да и, кто я такая для того, чтобы давать советы?! Всего лишь, старшая сестра. Только видит Господь то, что мне, тоже больше по душе то, чтобы Вы сохранили трепетную любовь к своим беременным Хасеки, пусть и наша с Вами достопочтенная Валиде Кёсем-султан продолжает настаивать на соблюдении правил гарема.—невольно приведя это к тому, что между венценосными братом с сестрой воцарилось долгое, очень мрачное молчание, во время которого они стояли друг напротив друга, глубоко погружённые каждый в свои мысли. --Свадьба Гевгерхан-султан с Силахдаром-пашой уже совсем скоро, Фатьма, сразу по завершении торжеств которой я отправлюсь в военный поход на Венгрию, так как пора напомнить, зарвавшемуся до предела, королю Иштвану его место!—нарушая их и без того, чрезмерно затянувшееся, мрачное молчание, деловито проговорил Султан Мурад, привлекательное лицо которого озаряла всё та же беззаботная шутливая улыбка, от вида коевой Фатьма-султан не знала того, радоваться ей, или нет, в связи с чем, не нашла ничего лучше, кроме, как, почтительно откланяться и, напоследок, произнеся: --Желаю Вам самого доброго вечера, Повелитель!—царственно развернулась и ушла, провожаемая задумчивым взглядом горячо любимого брата, оставшегося в гордом одиночестве, стоять посреди просторных главных покоев на дорогом персидском ковре с крупным растительным рисунком и с длинным шелковистым, напоминающим свежую весеннюю луговую травку, погрузившись в глубокую мрачную задумчивость о предстоящем походе, в который по обычаю, непременно возьмёт и своего среднего брата Шехзаде Баязида, не обращая никакого внимания на, заботливо окутывающие его всего, словно парчовым покрывалом, яркие золотисто-медные лучи, уходящего за линию горизонта, осеннего солнца. А между тем, что же касается Фатьмы-султан, то она уже уверенно дошла до покоев Валиде Кёсем-султан и, терпеливо дождавшись момента, когда, замершие в почтительном поклоне, стражницы бесшумно открыли тяжёлые дубовые створки широкой двери, позволяя молодой золотоволосой Султанше пройти вовнутрь, что она и сделала, незамедлительно, слегка приподнимая полы пышной юбки шикарного парчового платья розоватого персикового оттенка. И вот, спустя, буквально несколько мгновений, Фатьма-султан уже предстала перед светлыми очами, царственно восседающей на парчовой тахте, Валиде Кёсем-султан, которая уже с доброжелательной улыбкой приветливо выдохнула: --Желаю тебе самого доброго вечера, Фатьма!—внимательно проследив за тем, как её старшая дочь уверенно подошла к ней и, замерев в почтительном поклоне, с взаимной доброжелательностью выдохнула: --Я полностью к Вашим услугам, Валиде!—что пришлось, очень даже по душе Валиде Кёсем-султан, которая одобрительно кивнула и со словами: --Хорошо!—сделала небольшой глоток шербета, выполненного из розовых лепестков и налитого в серебряный кубок, который незамедлительно поставила обратно на низкий стол, расположенный возле себя, что продлилось ровно до тех пор, пока вниманием достопочтенной Валиде Кёсем-султан, вновь ни завладела её старшая дочь Фатьма-султан тем, что задала матери один лишь единственный вопрос: --Так чем я могу быть Вам полезна, Валиде?—чем заставила могущественную собеседницу на время призадуматься и, ничего от дочери не скрывая, с прежней мрачностью во взгляде поделиться: --Повелитель скоро отбывает в военный поход на венгров и возьмёт с собой всех братьев, как то велят наши обычаи. Только меня беспокоит другое—Гюльбахар-султан вместе с Эфсун-хатун, которые, наверняка, соизволят прибыть в Топкапы, чего ни в коем случае нельзя допустить, Фатьма!—что оказалось хорошо понятно её старшей дочери, лицо которой озарилось взаимной иронией с сопровождением презрительной усмешки: --Ну, так подстройте на них вероломное нападение разбойников, в ходе которого они все будут убиты, ведь Вам уже не привыкать таким образом избавляться от своих опасных соперников, Валиде!—невольно приведя это к тому, что, глубоко потрясённая подобными жестокими словами дочери, Валиде Кёсем-султан не знала даже того, как на них ей реагировать, благодаря чему, не смогла больше себя сдерживать и, тоже иронично рассмеялась с небрежными словами: --Вот, честно, Фатьма! Я не знаю того, как мне реагировать на твои слова: восхищаться ими, или наоборот, опасаться! Взгляды венценосных матери с дочерью, полные искреннего сорказма с беззаботностью, мгновенно встретились и надолго задержались друг на друге, что продлилось ровно до тех пор, пока находчивая Фатьма-султан ни выдохнула с нескрываемым легкомыслием: --Расслабьтесь, Валиде, ведь я, всего лишь пошутила!—и, вновь звонко рассмеялась, чем ввела мать в ещё большее смятение, отчётливо отразившееся на её, весьма привлекательном моложавом лице в виде болезненной бледности вместе с невыносимым ужасом, который заставил Фатьму-султан, мгновенно перестать беззаботно смеяться и, став, опять серьёзной, почтительно откланялась и с молчаливого одобрения матери, с царственной грацией ушла обратно в свои покои для того, чтобы подготовиться к вечернему намазу вместе с ужином. Вот только никто из них даже не догадывался о том, что, в эту самую минуту, в просторных покоях Баш Хасеки Айше-султан, царственно восседающей на, обитой парчой, софе из слоновой кости с позолотой и, не обращая никакого внимания на лёгкое медное мерцание, исходящее от, горящих в золотых канделябрах, свечей, и заботливо окутывавшее молодую Султаншу, словно парчовым покрывалом, она вела душевный разговор с верной Нарин-калфой, которая выглядела, сейчас какой-то уж, очень сильно обеспокоенной, что натолкнуло Айше-султан на мрачную мысль о том, что, вполне себе возможно, что золотоволосая калфа, скорее всего беспокоится о незавидной судьбе Зарифе-хатун, которую, вполне себе возможно, уже убили по беспощадному распоряжению Билги-султан, невольно приведя это к тому, что Баш Хасеки Айше-султан понимающе тяжело вздохнула и мудро рассудила: --Мне, тоже, очень жаль несчастную украинскую рабыню, Нарин, только мы ничего не сможем сделать для её спасения, так как наложница, скорее всего, наверное, уже мертва и покоится на дне Босфора, зашитая в мешок!—и, внимательно проследив за реакцией своей калфы, отчётливо заметила то, как её выразительные светлые глаза излучали ярость вместе с воинственной решительностью, с которыми Нарин-калфа произнесла: --Пусть, мы не сможем спасти несчастную хатун, но выдать проклятущую Билги-султан на справедливый суд Повелителя с Валиде Кёсем-султан, вполне сможем, Султанша! Только Баш Хасеки Айше-султан считала иначе, о чём и поспешила поставить в известность верную подругу-калфу: --Мы не станем этого делать, так как это за нас сделает Хасеки Санавбер-султан, Нарин. Сейчас, ты отправишься к ней и, рассказав всё о жестокости действий Билги-султан, попросишь, при первой удобной возможности сообщить обо всём Повелителю.—смутно надеясь на её взаимопонимание и, как выяснилось, не зря, ведь Нарин-калфа всё поняла и, почтительно откланявшись, заключила: --Как Вам будет угодно, Султанша!—и с молчаливого одобрения Баш Хасеки Айше-султан, незамедлительно покинула покои, пропуская вовнутрь Султана Мурада, проводившего калфу взглядом глубокого безразличия и, терпеливо дождавшись момента, когда за ней, крайне бесшумно закрылись створки двери, вразумительно заговорил с дражайшей главной Хасеки: --Не ввязывай Санавбер-султан в коварные интриги гарема, Айше! Ей, сейчас необходимо постепенно выздоравливать после, перенесённой утром, угрозы выкидыша, а для этого необходим полный покой.—невольно приведя это к тому, что, услыхавшая эти его жуткие слова, Баш Хасеки Айше-султан оказалась глубоко потрясена ими, благодаря чему, поспешила с невыносимым беспокойством спросить сразу после того, как немного успокоилась и собралась с мыслями: --Как сейчас себя чувствует Санавбер-султан? Надеюсь, ей стало лучше, Повелитель?—что удосужилось взаимного одобрительного кивка светловолосой головы молодого Султана Мурада, который не стал ничего скрывать от Хасеки и, словно на выдохе, ответил: --Санавбер-султан должны вот-вот сопроводить обратно в её покои. Возможно, она уже в них, Айше, так что утром сможешь проведать её.—и, не говоря больше ни единого слова, ласково погладил жену по румяным бархатистым щекам, что вызвало у неё тихий трепетный нежный вздох: --Как прикажете, Повелитель!—и с царственной важностью покинул покои главной Хасеки, провожаемый её взглядом, полным глубокой мрачной задумчивости. А между тем, что же касается Нарин-калфы, то несколькими мгновениями ранее, она уже встретилась в, залитом тёгким медным мерцанием, которое исходило от, горящего в чугунных настенных факелах, пламени, дворцовом коридоре с, вышедшими из лазарета, Хасеки Санавбер-султан и с Михрибану-калфой, продолжающей считать то, что её очаровательная юная подопечная, которая, в данную минуту, до сих пор выглядела болезненно бледной и измождённой, слишком рано покинула лазарет, где могла пробыть, хотя бы ещё пару дней, находясь под пристальным наблюдением акушерок, о чём молоденькая калфа продолжала сетовать до тех пор, пока к ним ни подошла Нарин-калфа и, почтительно поклонившись второй Хасеки, с невыносимым отчаянием в голосе заговорила: --Госпожа, Вы уж великодушно простите меня за дерзость, только Вы единственная, кто может помочь не оставить безнаказанным, свершившееся только что, беззаконие!—невольно приведя это к тому, что Санавбер-султан вместе с Михрибану-калфой потрясённо переглянулись между собой и с нескрываемым негодованием единогласно спросили: --О каком беззаконии ты сейчас говоришь, Нарин-калфа? Это позволило Нарин-калфе немного отдышаться и, окончательно собравшись с мыслями, продолжить: --Только что по жестокому распоряжению Билги-султан была убита Зарифе-хатун. Я сама видела то, как её, зашитое в мешок, тело выносили из прачечной гаремные стражники.—благодаря чему, между ними всеми, вновь воцарилось долгое, очень мрачное молчание, во время которого Санавбер-султан мысленно призналась себе в том, что, пусть и затаила на несчастную рабыню обиду за то, что та по высочайшему приказу Валиде Кёсем-султан перешла ей дорогу, став соперницей, но смерти хатун Санавбер-султан не желала, в связи с чем, печально вздохнула: --Да, упокоится Зарифе-хатун с миром!—что незамедлительно подержалось обеими калфами Нарин с Михрибану, единогласно вздохнувшими с невыносимой душевной печалью: --Аминь! Вот только понимание того, что оставлять Билги-султан за, свершённое ею, злодеяние безнаказанной, ни в коем случае нельзя, заставило очаровательную юную вторую Хасеки Султана Мурада Санавбер-султан, наконец, принять для себя одно, очень важное решение, которое она озвучила обеим калфам с неподдельной воинственностью: --Пожалуй, вы обе правы в том, что мне необходимо при самой ближайшей возможности обсудить с Повелителем данную, очень важную проблему и просить его принять, вполне себе справедливое решение, относительно Билги-султан.—и, не произнося больше ни единого слова, продолжила путь в свои покои, сопровождаемая верной Михрибану-калфой и провожаемая Нарин-калфой, оставшейся в гордом одиночестве, стоять посреди дворцового мраморного коридора, мысленно признавшейся себе в том, что, умело заброшенная Баш Хасеки Айше-султан, наживка, оказалась проглоченной добросердечной и справедливой Санавбер-султан, из-за чего привлекательное, подобное луне, лицо Нарин-калфы озарилось загадочной улыбкой. Вот только Нарин-калфа даже не догадывалась о том, что, вернувшаяся в свои покои, Хасеки Санавбер-султан оказалась приятно удивлена тем, что застала в них горячо любимого венценосного мужа, то есть Султана Мурада, который вальяжно восседал на, обитой парчой, тахте, погружённый в глубокую мрачную задумчивость о том, что ему всё-таки придётся помочь дражайшей Валиде Кёсем-султан с наведением порядка в гареме, и начнёт с утихомиривания, зарвавшейся ни на шутку, кузины по имени Билги-султан, о чём незамедлительно поспешил поделиться с дражайшей возлюбленной, предварительно, крайне бережно взяв её за руку и усадив на тахту рядом с собой. --Я так понимаю, что вам всем не даёт никакого покоя моя «дражайшая» кузина Билги-султан, душа моя?! Ну, что же, тогда пора поставить её на место!—тяжело вздыхая, проговорил всё с той же глубокой мрачной задумчивостью в пристальном взгляде Султан Мурад, невольно приведя это к тому, что его взгляд с милой Санавбер-султан ненадолго встретился, благодаря чему, одетая в шикарное атласное, василькового яркого оттенка, обшитое блестящим гипюром, платье юная девушка постепенно собралась с мыслями и, наконец, решившись, печально вздохнула в ответ и откровенно произнесла: --Повелитель, видит Аллах то, что у меня и в мыслях нет того, чтобы наговаривать, или обвинять кого-либо из султанской семьи, только я вынуждена поставить тебя в известность о том, что Билги-султан совершила этим вечером страшное преступление в виде вероломного убийства твоей наложницы по имени Зарифе-хатун, о чём мне стало известно от Нарин-калфы, которая стала случайной свидетельницей того, как слуги Билги-султан выносили из прачечной безжизненное тело несчастной девушки, зашитое в мешок.—из-за чего между возлюбленными воцарилось долгое, очень мрачное молчание, во время которого Султан Мурад оказался потрясён жутким известием, услышанным от жены на столько сильно, что, хорошо ощущал то, как его всего постепенно переполняет праведная ярость вместе с неминуемой и непреодолимой жаждой справедливой расправы над коварной злодейкой, но, понимая, что ничего никогда не решается в пылу праведного гнева, решил, для начала хорошенько успокоиться, а уже потом вынести неразумной кузине свой Высочайший справедливый вердикт, хотя и прекрасно понимал, что всё это дастся ему, очень даже нелегко, в связи с чем, снова тяжело вздохнул и мудро рассудил: --Хорошо, Санавбер! Я вынесу своё Высочайшее решение, относительно дальнейшей судьбы Билги-султан уже завтра, так как мне необходимо, всё как следует обдумать, только могу сказать сразу, что безнаказанной она, всё равно не останется, ведь Билги-султан посмела поднять руку на мой гарем, что равносильно, нанесённому лично мне оскорблению, а такое не прощается никогда!—невольно приведя это к тому, что очаровательно, подобное луне, очаровательное лицо Хасеки Санавбер-султан озарилось довольной улыбкой, хотя она, совсем и не испытывала никакой радости, а всё из-за того, что ей до боли в справедливом добром сердце было жаль несчастную Зарифе-хатун, ставшую случайной жертвой коварной злодейки Билги-султан, благодаря чему, даже не заметила того, как дражайший возлюбленный с огромной нежностью принялся поглаживать её по румяным бархатистым щекам, чем вызвал у Санавбер-султан новый тихий печальный вздох: --Вы всё правильно решили, Повелитель, ведь, как говорится в народе: «утро вечера мудренеее»! Между ними, вновь воцарилось, очень долгое мрачное молчание, во время которого молодая супружеская венценосная пара не произносила больше ни единого слова, а смотрела друг на друга с глубокой печальной задумчивостью, заботливо окутанные лёгким медным мерцанием, испускаемым пламенем, горящих в золотых канделябрах, свечей и, не обращая никакого внимания на тихое потрескивание дров в камине, приятное тепло от которого делало просторные светлые покои по-домашнему уютными. Но, а утром, когда яркие солнечные осенние лучи озарили всё вокруг ослепительным блеском в своих просторных покоях молодая венценосная супружеская пара завтракала, приятно общаясь друг с другом и удобно разместившись на мягких подушках с яркой бархатной однотонной наволочкой друг на против друга за низким круглым столом с многочисленными, ароматно пахнувшими, яствами, что сопровождалось беззаботным звонким весёлым смехом двух возлюбленных, кем являлись Султан Мурад с его дражайшей второй Хасеки Санавбер-султан, из-за чего, казалось бы, они совсем забыли о, свершённом вчера вечером, страшном преступлении коварной Билги-султан. Только это было совсем не так. Султан Мурад прекрасно помнил об этом и уже даже вынес справедливое решение, относительно кузины, которое решил озвучить именно ей, в связи с чем, наконец, уверенно взглянул на, стоявшую всё это время немного в стороне и даже поодаль, ункяр-калфу Лалезар, замершую перед ними в почтительном поклоне, и со сдержанным хладнокровием распорядился: --Немедленно приведите сюда Билги-султан, Лалезар-калфа! Мне необходимо поговорить с ней!—что оказалось хорошо понятно главной гаремной калфе, благодаря чему, она почтительно поклонилась супругам и со словами: --Как Вам будет угодно, Повелитель!—незамедлительно ушла, провожаемая одобрительным кивком светловолосой головы молодого Султана, который, выждав немного времени, а именно того момента, когда за главной калфой, крайне беззвучно закроются тяжёлые дубовые створки широкой двери, обдавая супругов приятной прохладой, наконец, вернулся к завтраку, хорошо ощущая на себе, полный глубокой мрачной задумчивости, взгляд дражайшей второй Хасеки, которая не произносила ни единого слова, но, внутренне испытывала невыносимое напряжение, смешанное с тревогой, которая, словно обжигающий лёд, пронизывала её насквозь и не позволяла даже дышать и думать свободно. --Я хорошо понимаю то, что тебе, совсем не по душе новая встреча с моей, так сказать кузиной, только можешь постепенно успокоиться, ведь эта встреча станет для вас обеих последней, а всё из-за того, что сейчас Билги-султан отправится во дворец плача на вечное поселение вместе с полным забвением!—почувствовав такое душевное состояние дражайшей возлюбленной, с доброжелательной улыбкой заверил её Султан Мурад и ласково принялся поглаживать жену по бледным бархатистым щекам, что позволило ей постепенно, хотя это и далось ей, крайне сложно, собраться с мыслями, во время чего она даже на время закрыла голубые, как небо в ясную безоблачную погоду, глаза и тяжело вздохнула: --Поступайте так, как велят вам ваши; справедливые сердце с совестью и душой, Повелитель!—и, не говоря больше ни единого слова, плавно и медленно открыла, вновь, полные глубокой мрачной задумчивости, глаза и принялась отрешённо ковырять столовым прибором еду по своей тарелке, что ни укрылось от внимания Султана Мурада, заворожено залюбовавшегося дражайшей второй Хасеки и хорошо ощущая то, как учащённо забилось от огромной пламенной любви к ней, разгорячённое сердце, мысленно признаваясь себе в том, что ему, в данную минуту, непреодолимо хочется слиться с женой в долгом, очень пламенном поцелуе, из-за чего он даже плавно потянулся к ней, хорошо ощущая то, что Санавбер сама искренне желает того же самого, что и он. Только у них ничего не получилось, а всё из-за того, что, в эту самую минуту, стоявшими у самого выхода, стражницами, замершими в почтительном поклоне, крайне бесшумно открылись створки широкой двери, и в роскошные покои к невестке робко вошла Билги-султан, одетая в сиреневое атласное платье, обшитое золотом и дополненное золотой парчой, хорошенькое лицо молоденькой рыжеволосой Султанши пылало смущением, не говоря уже о том, что учащённо билось в соблазнительной упругой груди разгорячённое сердце, а в мрачных мыслях хаотично проносились догадки о том, для чего Повелитель позвал её именно сюда в покои к своей дражайшей второй Хасеки. «Неужели он обо всём узнал?! Что мне тогда делать?»--с нарастающей паникой думала Билги-султан. Чутьё не подвело её, в чём девушка убедилась в тот самый момент, когда робко приблизилась к венценосной чете и, почтительно им поклонившись, с доброжелательной улыбкой боязливо осведомилась: --Чем я могу быть Вам полезна, Повелитель?—невольно приведя это к тому, что пара с горькой, но очень ироничной усмешкой переглянулась между собой, что позволило молодому Падишаху, наконец, перейти к высказыванию своего, вполне себе справедливого возмущения вместе с негодованием: --Да, кто ты такая для того, чтобы посметь поднять руку на мой гарем и покушаться на жизнь моих наложниц, Билги?! Неужели ты думала, что я не узнаю о твоём коварном злодеянии, свершённом тобой вчера по отношению к Зарифе-хатун?! Ты убила её и решила, что после этого так и будешь продолжать жить спокойно и безнаказанно? Ошибаешься! Султан Мурад так сильно разъярился, что, стоявшей всё это время в мрачном молчании рядом с ним, Санавбер-султан, порой казалось, что всегда доброжелательные светлые глаза дражайшего венценосного супруга налились кровью и ещё немного, и испепелят коварную преступницу, робко стоявшую перед ними в почтительном поклоне, выглядя, очень бледной и, готовой, в любую минуту: либо упасть в обморок от невыносимого страха за свою никчёмную жизнь, либо разразиться горькими рыданиями вместе с отчаянными мольбами о пощаде с милосердием. Так и получилось. Осознавшая то, что Повелитель вот-вот отдаст справедливый приказ о её неминуемой казни, Билги-султан инстинктивно рухнула к его ногам и, схватившись дрожащими руками за полы парчового султанского кафтана, взмолилась с горькими слезами, тонкими прозрачными ручьями, стекающими по её бледным бархатистым щекам: --Повелитель, умоляю о милосердии Вашем! Не губите мою никчёмную жизнь! Да, я приказала убить Зарифе-хатун, но мне пришлось так поступить из-за того, что она вела себя со мной очень дерзко! Её надо было наказать! Да и… Билги-султан не договорила из-за того, что не в силах больше терпеть её дерзости Султан Мурад решительно отдёрнул кафтан из её рук и с той же воинственной решительностью, что и ранее, наконец, хладнокровно заключил: --Отправляйся в свои покои, Билги, но лишь для того, чтобы собраться и отправиться во дворец плача, где ты проживёшь всю оставшуюся жизнь! Глубоко потрясённая столь его жестоким, но справедливым решением, Билги-султан плавно поднялась с колен и, почтительно откланявшись, потерянно побрела прочь из роскошных светлых покоев, провожаемая, полным глубокой мрачной задумчивости, взглядом Санавбер-султан, которая внимательно проследила за тем, как перед рыжеволосой Султаншей открылись тяжёлые дубовые створки широкой двери и, сразу после того, как Билги-султан вышла в дворцовый мраморный коридор, вновь закрылись, обдавая молодых возлюбленных венценосных супругов приятным прохладным дуновением. А между тем, что же касается Билги-султан, то она, оказавшись, наконец-то, во дворцовом мраморном коридоре, направилась к своим покоям, переполненная праведным гневом на ненавистную Баш Хасеки Айше-султан, чей болтливый язык и привёл её, Билги, к столь плачевному исходу в виде, вполне себе, справедливой ссылке в старый дворец. Вот только Султаншу мучил один лишь, очень важный, как ей казалось, вопрос о том, каким образом албанка могла узнать о том, что случилось с Зарифе-хатун, что продлилось ровно до тех пор, пока в памяти ни всплыл один, весьма странный момент, который вышел из-под контроля, а именно, случайно попавшаяся ей на пути вчера, Нарин-калфа, которая постоянно путалась у неё под ногами, словно что-то вынюхивая, благодаря чему, карие глаза Билги-султан воспылали праведной яростью, с которой она, ни на что и ни на кого не обращая внимания понеслась по коридору так, подобно снежная лавина, либо мощная волна цунами, готовая в любой момент сокрушить всё и всех на своём пути. --Нарин-калфа!—яростно прокричала Билги-султан, заметив, идущую к ней на встречу из общей гаремной комнаты, верную калфу Баш Хасеки Айше-султан, которая мгновенно остановилась и замерла в почтительном поклоне, хорошо ощущая то, как бешено колотится в пышной упругой груди трепетное сердце от понимания того, что сейчас ей достанется от проклятущей гречанки за то, что вчера, случайно и по своей неосторожности попалась ей на пути, благодаря чему, судорожно сглотнула и, собравшись постепенно с мыслями, робко спросила: --Чем я могу быть вам полезна, Билги-султан?—что позволило, разъярённой донельзя, Султанше стремительно подбежать к золотоволосой круглолицей рабыне и, дав ей звонкую оглушительную пощёчину, гневно прокричать: --Да, как ты посмела доложить обо мне Падишаху, хатун?! Тебе, что жить надоело?! Кто ты такая! Да, знаешь ли ты о том, что я сейчас с тобой сделаю! Я… Билги-султан не договорила лишь из-за того, что, в эту самую минуту, к ним стремительно подошла ункяр-калфа Лалезар, которая почтительно поклонилась Билги-султан и, с прежней доброжелательной улыбкой встав между ней с Нарин-калфой и Мерьем-калфой, вразумительно проговорила, обращаясь к Билги-султан: --Госпожа, вы же прекрасно знаете то, что высочайшие распоряжения не обсуждаются, а с рабской покорностью выполняются, какими жестокими они бы ни были, поэтому, позвольте мне сопроводить вас в ваши покои для того, чтобы вы смогли спокойно собрать всё самое необходимое в дорогу. Ваши верные рабыни вам в этом помогут.—невольно приведя это к тому, что, по-прежнему пылающая праведной яростью Билги-султан бросила на ненавистную Нарин-калфу новый враждебный взгляд и, не говоря больше ни единого слова, покорно отправилась в свои покои, провожаемая победным взглядом Нарин-калфы, из соблазнительной пышной груди которой вырвался вздох огромного облегчения: --Туда тебе и дорога, Билги! За свои преступления всегда надо отвечать по справедливости!—с которым она, не произнося больше ни единого слова, наконец, прошла в покои к своей госпоже для того, чтобы сообщить ей радостную новость об отъезде проклятущей Билги-султан в старый дворец. Она пришла в роскошные покои к Баш Хасеки Айше-султан в тот самый момент, когда та, удобно восседая на парчовой тахте, сконцентрировано вышивала, не обращая никакого внимания на, не на шутку разыгравшегося, пока что единственного Шехзаде Ахмета, которым занималась одна из её рабынь, отчаянно пытающаяся уговорить мальчика о том, чтобы он успокоился и не мешал своей матери отдыхать душой, что продлилось ровно до тех пор, пока Баш Хасеки Айше-султан, которая сегодня была одета в шикарное голубое платье, случайно ни подняв темноволосую голову, ни заметила, вернувшуюся к ней в покои верную Нарин-калфу, смиренно замершую в почтительном поклоне и в ожидании позволения заговорить, что продлилось ровно до тех пор, пока Баш Хасеки Айше-султан ни заговорила сама с подругой-калфой, доброжелательно ей улыбнувшись: --Какие есть новости в гареме, Нарин?—заинтересованно спросила у неё Айше-султан, чем позволила Нарин-калфе уверенно подойти ближе и, встав, буквально напротив, ответить, ничего не скрывая: --В гареме все девушки обсуждают предстоящий отъезд Билги-султан в старый дворец, куда её ссылает Повелитель, Султанша! Санавбер-султан всё-таки удалось поговорить с ним и вывести коварную преступницу на «чистую воду». Рабыни Санавбер-султан рассказывают о том, что Повелитель, узнав о злодеянии Билги-султан по отношению к несчастной Зарифе-хатун, пришёл в такую неописуемую ярость, что едва ни отдал приказ о казни своей кузины, но благодаря вразумительным уговорам своей второй Хасеки, всё-таки смилостивился и приказал Билги-султан немедленно отправляться во дворец плача.—и внимательно проследив за тем, как хорошенькое лицо Баш Хасеки Айше-султан плавно озарилось восторженной улыбкой, с которой она с плавной грациозностью встала с парчовой тахты и, подойдя к шкафчику, выполненному из ценных пород красного дерева, бесшумно открыла его створки и, немного покопавшись в нём, достала несколько мешков с золотыми монетами и, уверенно вернувшись к верной калфе, отдала ей их со словами: --Чудесно, Нарин! А теперь отправляйся в ташлык и раздай золото наложницам! Пусть, они, тоже порадуются о том, что убийца их несчастной погибшей подруги справедливо наказана нашим достопочтенным Повелителем за, свершённое, страшное преступление. Нарин-калфа всё поняла и, взяв бархатные мешки с золотом из изящных рук своей дражайшей справедливой госпожи, почтительно ей поклонилась и, сопровождаемая двумя рабынями, покинула покои, провожаемая задумчивым взглядом Баш Хасеки Айше-султан, внимательно проследившей за тем, как за последней из её служанок, крайне бесшумно закрылись створки двери, обдав Султаншу приятной прохладой, что позволило ей вернуться к тахте и, удобно устроившись на ней, взять с, рядом стоявшей, тумбочки и налить себе из серебряного кувшина в медный кубок приятный мятный шербет, который она плавно и медленно поднесла к чувственным губам и, сделав несколько небольших глотков, поставила всё обратно на тумбочку и, вновь занялась вышиванием, на котором сконцентрировалась полностью, благо никто и ничто ей больше не мешал заниматься этим благим делом. Вот только Баш Хасеки Айше-султан даже не догадывалась о том, какой, весьма эмоциональный душевный разговор состоялся, в данную минуту, между правящими матерью с сыном на балконе, примыкающем к великолепным покоям Валиде Кёсем-султан, а они разговаривали друг с другом о дальнейшей судьбе Билги-султан, обвеваемые приятной лёгкой прохладой, донёсшейся до них с берегов Босфора, по водной, практически зеркальной, но тронутой лёгкой, еле заметной, рябью, глади которой величественно проходили грациозные каравеллы-парусники. --Как вам, наверное, известно, Валиде, Билги-султан совершила страшное преступление по отношению к моему гарему, убив мою фаворитку по имени Зарифе-хатун. Девушку задушили и утопили в Босфоре, зашитой в мешок, за что я вынес Вашей племяннице, как мне кажется, весьма справедливое и даже щедрое решение—выслать её во дворец плача, куда она, скорее всего, уже отбыла.—ничего не скрывая от горячо любимой матери, поделился с ней Султан Мурад, внимательно проследив за тем, как она вся побледнела и, слегка пошатнувшись, села на, рядом стоявшую, тахту, опустив голову на изящную руку, что не на шутку встревожило молодого Падишаха, заставив его, незамедлительно проявить глубочайшую заботу о матери тем, что предложил: --Я сейчас отправлю кого-нибудь из рабынь за лекаршей, Валиде!—и собрался уже было отправиться к выходу из великолепных покоев, но был остановлен, вовремя спохватившейся и постепенно пришедшей в себя, Валиде Кёсем-султан, которая, хотя это и далось ей, крайне непросто, решительно произнесла: --Не надо, лев мой! Мне уже лучше!—и, выдержав небольшую паузу, но лишь для того, чтобы внимательно проследить за тем, как её самодержавный сын вернулся к ней и сел напротив на свободную тахту, вновь сдержано вздохнула и заключила, уже более хладнокровно.—Ты всё правильно решил, Мурад. Пусть это неразумное недоразумение Билги-султан ещё благодарит Аллаха за то, что ты не приказал казнить её! Так у неё, хоть есть шанс, впоследствии, выйти замуж за кого-нибудь из достойных Османской Империи пашей. С этим, погружённый в глубокую мрачную задумчивость, Султан Мурад был полностью согласен, благодаря чему, одобрительно кивнул и, тоже заключил: --Только сначала отпразднуем никях Гевгерхан-султан с Силахдаром-пашой, Валиде, и дождёмся благодатного момента, когда эпидемия чумы сойдёт на «нет».—невольно приведя это к тому, что между венценосными матерью с сыном воцарилось долгое, очень мрачное молчание, во время которого они с глубокой задумчивостью принялись смотреть на Босфор, искренне надеясь на то, что, обрадованные внезапной, но очень справедливой ссылкой Билги-султан в старый дворец, гаремные обитатели ни устроят самовольный праздник, что получилось бы, весьма не к месту, учитывая то, какая страшная эпидемия бушует по всей Империи. Опасения Валиде Кёсем-султан оправдались, ведь, в эту самую минуту, вышедшие на мраморную террасу, Баш Хасеки Айше-султан вместе с Фатьмой-султан с интересом наблюдали на тем, как Нарин-калфа вместе с верными служанками главной Хасеки раздают золото наложницам, в приятном обществе которых была и Хасеки Санавбер-султан, которая беззаботно общалась с, окружившими её, наложницами, о чём свидетельствовал их беззаботный звонкий смех, продлившийся ровно до тех пор, пока к своей очаровательной юной русской подруге с террасы ни спустилась, сияющая доброжелательной улыбкой, Баш Хасеки Айше-султан, оказавшаяся встреченная почтительным поклоном наложниц, возглавленных Хасеки Санавбер-султан. --Наконец-то, эта коварная змея Билги-султан отбыла во дворец плача. Даже как-то дышать стало легче и свободнее.—беззаботно пролепетала главная Хасеки, чем заставила подругу с беззаботной весёлостью улыбнуться и в ответ выдохнуть с огромным облегчением: --И не говорите, Султанша! Девушки, хоть перестанут бояться того, что их в один прекрасный момент задушат и выбросят в Босфор не за что, как это произошло с несчастной Зарифе-хатун.—чем спровоцировала новый поток весёлого звонкого заразительного смеха у всех, окружающих их наложниц, что передалось и самим молоденьким Султаншам, но оказалось нарушено внезапным приходом в общую гаремную комнату ункяр-калфы Лалезар, привлекательное лицо которой, тоже озаряла искренняя беззаботная доброжелательная улыбка, с которой она почтительно поклонилась обеим Хасеки и, принеся им глубочайшее извинение, обратилась к Хасеки Санавбер-султан, непосредственно: --Валиде Кёсем-султан настоятельно просила привести вас к ней для душевной беседы, Султанша.—что прозвучало так тихо, благодаря чему, Баш Хасеки Айше-султан так ничего и не смогла расслышать, в связи с чем продолжала беззаботно беседовать с другими наложницами, зато её дражайшая русская подруга Санавбер-султан всё поняла и, вновь, почтительно откланявшись албанской подруге, ушла вместе с ункяр-калфой Лалезар, прочь из общей комнаты султанского гарема, сопровождаемая своими верными служанками, возглавляемыми Михрибану-калфой, о чём-то чуть слышно душевно беседуя с ункяр-калфой и кизляром-агой Хаджи-Мехметом. --Куда это она пошла, Нарин?—с негодованием спросила у верной подруги-калфы, наконец, опомнившаяся и заметившая уход подруги, Баш Хасеки Айше-султан, невольно приведя это к тому, что её калфа с искренним недоумением пожала изящными плечами и, ничего не скрывая от главной Хасеки, ответила: --Не знаю, Султанша. Может, Валиде захотела о чём-то с нашей Санавбер-султан посекретничать?!—во что верилось, разумеется, с большим трудом, из-за чего главная Хасеки Айше-султан принялась с искренним сомнением смотреть в ту сторону, куда только что ушли кизляр-ага с ункяр-калфой и с Санавбер-султан, сопровождаемые верными служанками и калфой второй Хасеки, мучаясь в мрачных догадка с предположениями, но всё оказалось ошибочным. Валиде Кёсем-султан действительно находилась в своих покоях. Она отдыхала, удобно возлежав на, обитой светлой парчой, позолоченной софе, облокотившись изящной спиной о мягкие подушки и, внимательно проследив за тем, как её вторая невестка, удобно устроившись на, разбросанных по полу, подушках с парчовыми яркими наволочками, заботливо принялась массиворать руки свекрови, втирая в них мазь из трав ромашки с мелиссой, благодаря чему Валиде Кёсем-султан ощутила то, как душевное успокоение вместе с расслаблением постепенно начали одолевать её и накрывать так, словно шёлковая простыня, из-за чего Султаншу начало клонить в сон, с которым она отчаянно боролась, душевно беседуя со слугами. --Билги-султан уже отбыла в старый дворец?—участливо спросила у них она, пристально всматриваясь в их, полные глубокой мрачной задумчивости, взгляды, благодаря чему, Лалезар-калфа вместе с Хаджи-агой с взаимопониманием переглянулись между собой и, придя к общему согласию, ничего не скрывая, ответили хором: --Да, Валиде! Ваша племянница уже уехала.—что вызвало в Кёсем-султан вздох искреннего одобрения: --Хорошо! Надеюсь, в его стенах моя неразумная племянница, наконец, возьмётся за ум и перестанет плести интриги против моей семьи и гарема!—невольно приведя это к тому, что между ними всеми воцарилось долгое, очень мрачное молчание, во время которого никто из них даже не догадывался о том, что, в данную минуту, происходит в золотоволосой голове очаровательной юной русской второй Хасеки Султана Мурада Санавбер-султан, а в ней проносились, полные искренней радости мысли о том, что в гареме, наконец-то, воцарились долгожданные мир и покой, которых ему так сильно не хватало, в связи с чем, она, сама того не заметила, как вздохнула с огромным облегчением: --Да, будет это во благо нам всем, Валиде!—чем заставила дражайшую свекровь доброжелательно улыбнуться в ответ и душевно заключить: --Аминь, Санавбер!—но, вспомнив о присутствии в своих покоях верных кизляра-аги с ункяр-калфой, вернулась с ними к детальному обсуждению, неумолимо приближающегося торжества по случаю свадьбы Гевгерхан-султан с Силахдаром-пашой, ведь ещё столько всего предстояло сделать, от чего уже у всех голова шла кругом, и не удивительно, невольно приведя это к тому, что все благополучно забыли о Билги-султан так, словно её и не было, вовсе, собственно, как и о, свершённом ею страшном преступлении против Султанской династии, а всё из-за того, что им всем было, просто не до этого. Гавань Золотой Рог. Год спустя. За это время в семье молодого Султана Мурада произошло много радостных событий, таких как, например: долгожданная свадьба Гевгерхан-султан с Силахдаром-пашой, что праздновалось несколько дней, по окончании которой молодожёнов поселили в одних из самых роскошных покоев мраморного павильона, где и произошла трепетная, полная огромной нежности с пламенностью брачная ночь, счастливым плодом которой стало рождение Султанзаде Аслана—крепкого во всех отношениях мальчика, чему была несказанно рада вся султанская семья, которая, тоже пополнилась на четыре представителя, а именно двух Шехзаде и Султанш, которых во время благодатной молитвы нарекли Сулейман и Селим, как и Михрибишах-султан и Михримах-султан, соответственно, счастливыми матерями которых стали Баш Хасеки Айше-султан и Санавбер-султан, о чём молодому Повелителю сообщила в письме Валиде Кёсем-султан, когда тот ещё находился в военном походе на венгров с их бесчестным королём Иштваном, которого Султан Мурад успешно разбил и посадил на трон своего преданного наместника из королевской венгерской семьи. Но, а по возвращении из успешного военного похода Султана Мурада вместе с Шехзаде Баязидом ждало ещё одно радостное известие, а именно о том, что дражайшая фаворитка Шезаде Баязида Эфсун-хатун благополучно разрешилась от бремени крепкими здоровьем Шехзаде Османа и Нурбану-султан, что торжественно отпраздновалось в столице Османской Империи в Стамбуле, как и рождение новых детей самого Падишаха, но, а сразу по окончании праздничных торжеств, по случаю которых Шехзаде Баязид вернулся в свой санджак. Казалось бы, в монаршей семье, всё, наконец-то, наладилось и наступил долгожданный покой, но это оказалось далеко не так, а всё из-за того, что, вскоре до Повелителя с его дражайшей Валиде Кёсем-султан дошло известие о том, что, в оде военного морского похода на испанцев, был захвачен флагман Испанской короны, на котором плыла к жениху испанская инфанта Гортензия Сперанса, ставшая пленницей османского адмирала, задумавшего продать ценных пленников в султанский гарем, о чём и доложил Султану Мураду в своём письме и, теперь смиренно ждал Высочайшего решения Великодушного, но справедливого Повелителя, который не стал тянуть с принятием столь важного решения и, собрав всю необходимую для выкупа венценосных пленников сумму, отправил кизляра-агу в порт, смутно надеясь на их благоразумие со смирением принятия своей новой участи рабов Османского Султаната. Вот только никто из них ничего не знал о том, что в эту самую минуту, в скромную, но по своему уютную и дорого обставленную, каюту, где находилась на протяжении всего плавания до гавани Золотой рог принцесса Гортензия Сперанса пришёл личный кок Османа-паши с завтраком на подносе, который поставил на небольшой комод, прикрученный к полу и с небрежным распоряжением: --Завтрак подан! Ешьте! Скоро за вами придёт человек из султанского дворца для того, чтобы забрать вас в гарем!—чем мгновенно вывел преданную компаньонку очаровательной принцессы, которая, в данную минуту, ещё крепко спала, свернувшись в клубок, подобно кошке и укрывшись тёплым одеялом, Литисию Гарсиа—хорошенькую русоволосую и светлоглазую семнадцатилетнюю девушку из глубокой мрачной задумчивости, с которой она внимательно рассматривала Османскую столицу, где суетливо сновали туда-сюда люди, работающие в порту, праздно прогуливаясь и наслаждаясь прекрасной солнечной погодой, либо таская груз с торговых кораблей, не в силах поверить в то, что вольная жизнь для неё с принцессой, отныне закончилась, а их жизни принадлежат турецкому Султану Мураду, благодаря чему, тяжело вздохнула и с притворной любезностью произнесла: --Хорошо, сэр!—и, не говоря больше ни единого слова, обернулась и, слегка придерживая пышную юбку простенького форменного дорожного серого шёлкового платья, мягко подошла к широкой постели и, осторожно сев на её край, заботливо принялась будить принцессу, легонько теребя её по изящному плечу. --Принцесса, вставайте! Наше злоключение закончилось. Мы прибыли в столицу Османской Империи в Стамбул..—до чего моряку уже не было никакого дела по той лишь простой причине, что он бесшумно покинул каюту венецианских пленниц, благодаря чему они могли вздохнуть с огромным облегчением, что непременно сделала, погружённая во мрак глубокой задумчивости, компаьонка Литисия Гарсиа. Только этого нельзя было сказать о черноволосой стройной, как молодая сосна с пышными упругими формами, надёжно скрытыми под бархатным тёмным с серебристыми вставками и воланами на рукавах роскошного платья, юной шестнадцатилетней красавице-принцессе с выразительными серыми, обрамлёнными густыми шелковистыми иссиня-чёрными ресницами, светлой, как атлас, кожей и чувственными, как кровь, алыми губами, которая нехотя открыла глаза и брезгливо отмахнулась: --Ну, раз мы прибыли в этот османский ад, то пусть он провалится в преисподнюю, как и её Султан!—и, решительно встав с постели, уверенно подошла к комоду с подносом, на котором был их завтрак, брезгливо опрокинула его на дорогой пёстрый ковёр, чем и привлекла внимание своих тюремщиков, мгновенно, вошедших в каюту и, со словами, полными нескрываемого раздражения с непреодолимым желанием побить строптивую, но такую красивую гордячку-принцессу Гортензию Сперансу: --Ну, всё! За вами пришёл человек от Султана! Пора ехать во дворец!—завязали, ничего не понимающим, девушкам глаза тёмной бархатной плотной тканью, похожей на шарф и, грубо вытащив их с корабля, не обращая никакого внимания на справедливые возмущения обеих, поволокли куда-то в неизвестном внимании, что, казалось, продлилось целую вечность, за которую у девиц перед глазами пробежала целая жизнь, а может и ещё больше, не ясно, да это и не важно, совсем. Но, вот вся процессия, наконец-то, остановилась. Воцарилось долгое мрачное, сводящее с ума от неизвестности, молчание, заставившее юную испанскую принцессу инстинктивно занервничать и спросить по-турецки, благо она его знала, как родной испанский, с крайним и переполнявшим её всю, возмущением, обращаясь к своим надзирателям: --Куда вы меня привели, варвары? Мы во дворце проклятущего Султана Мурадаа? Только в ответ ей был угрожающий толчок одного из пиратов, предупреждающий девушку о том, что, если она скажет ещё, хоть одно непочтительное слово в адрес Повелителя Великих Османов, он её поколотит собственноручно. Принцесса Гортензия не стала больше испытывать судьбу и замолчала, хорошо ощущая то, как учащённо колотится в соблазнительной груди разгорячённое неукротимое сердце, а хорошенькое лицо пылает пунцом и не обращала никакого внимания на, обвеваемый её, сильный ветер, нещадно хлещущий по лицу шикарными иссиня-чёрными волосами и треплющий складки пышной юбки роскошного платья, не говоря уже о том, что бесконечно мешающий под ногами гравий, натолкнувший девушку на мысль о том, что они все покинули корабль и, теперь находятся на берегу, где к ним на встречу вышел главный евнух Султанского гарема Хаджи-Мехмет-ага в сопровождении нескольких дворцовых стражников, несущих в руках сундуки с золотом, что незамедлительно передали пиратам. --Вот, ровно та сумма, о которой Великий визирь Силахдар-паша договаривался с вашим капитаном.—доброжелательно проговорил кизляр-ага, что позволило представителю капитана рабовладельческого судна одобрительно кивнуть и, подав знак своим помощникам на то, что они могут забирать сундуки, внимательно проследил за тем, как его подчинённые забрали сундуки с золотом и понесли на корабль, немного выждал и лишь только после этого одобрительно заключил: --Можете забирать этих двух испанских рабынь, кизляр-ага! Отныне, они принадлежат нашему Падишаху! Да, дарует процветания Его многочисленной семье Аллах! --Аминь!—поддержал моряка кизляр-ага, от внимания которого ни укрылось то, как моряки грубо подтолкнули к евнухам принцессу Гортензию с её верной компаньонкой Литицией, что заставило Хаджи-Мехмета-агу справедливо возмутиться: --Эй! Полегче с собственностью Повелителя! Зачем так грубо обращаться с женщинами! Только в ответ он получил ядовитый громогласный смех пиратов, которые, поняв, что им здесь больше делать нечего, отправились в таверну, оставляя принцессу с компаньонкой, главным султанским евнухом и дворцовыми стражниками, благодаря чему, воцарилось долгое, очень мрачное молчание, что позволило женщинам вздохнуть с облегчением, но они поторопились радоваться, ведь, в эту самую минуту, до них донёсся, вернувший их в жестокую реальность, властный голос Хаджи-мехмета-аги, незамедлительно объявившего им: --Отныне, вы обе являетесь собственностью Султана Мурада, а это значит лишь одно, что Вашу судьбу будут решать он и его Валиде Кёсем-султан. Станет ли жизнь в гареме раем или преисподней—зависит от вас!—и, не говоря больше ни слова, подал повелительный знак своим младшим помощникам о том, чтобы они немедленно сопроводили новых рабынь в карету, куда позднее сел сам, что позволило им всем, плавно тронутся с места и отправиться, прямиком во дворец Топкапы. Дворец Топкапы. А между тем, и сразу после того как новоиспечённые супруги привели себя в благопристойный вид и расстались, Санавбер-султан, по-прежнему глубоко погружённая во мрак задумчивости о, внезапно «свалившейся им на голову» и не известно откуда взявшейся, испанской принцессе по имени Гортензия Сперанса, а сама того не заметила, как вышла в великолепный дворцовый, залитый яркими солнечными лучами, сад и, пройдя немного по пальмовой и папоротниковой аллее, наконец, присоединилась к женской половине Султанской семьи, возглавляемой Валиде Кёсем-султан и удобно расположившимся на софах с тахтой под теневым навесом небольшого шатра без стен, вели между собой беззаботную душевную беседу, что сопровождалось добродушным звонким смехом. Именно, в эту самую минуту, к ним ко всем мягко подошла Санавбер-султан и, почтительно им всем, грациозно поклонившись, с доброжелательной, как ей казалось, улыбкой произнесла: --Примите мои самые искренние пожелания самого доброго дня, Султанши! Только от пристального внимания Валиде Кёсем-султан не укрылось то, как хорошенькое лицо её второй, весьма юной невестки было омрачено какой-то непонятной душевной печалью, благодаря чему, молчаливо указала темноволосой головой девушке на свободное место рядом с Баш Хасеки Айше-султан и, внимательно проследила за тем, как Санавбер-султан всё поняла и, вновь почтительно всем поклонившись, заняла своё место рядом с албанской подругой, обратилась к, стоявшей всё это время немного в стороне от неё в смиренном ожидании новых распоряжений, ункяр-калфе с заинтересованным вопросом: --А куда с раннего утра делся Хаджи-Мехмет-ага, Лалезар?—что оказалось хорошо понятно предусмотрительной ункяр-калфе, которая сдержано вздохнула, но, ничего ни от кого из Султанш не скрывая, честно доложила: --Хаджи-Мехмет-ага отправился по тайному Высочайшему распоряжению в порт для того, чтобы выкупить у пиратов, попавшую к ним в плен, испанскую принцессу Гортензию Сперанса, которую решено поселить в мраморном павильоне, Валиде.—невольно приведя это к тому, что обе невестки Валиде Кёсем-султан потрясённо переглянулись между собой, мысленно признаваясь себе в том, что над их семейным и душевным благополучием нависла страшная угроза по имени принцесса Гортензия Сперанса, которая, благодаря наставлениям с подстрекательством Атике-султан, обязательно попытается попасть в постель к Повелителю, пусть, и сейчас она его люто ненавидит всей душой, но своего шанса стать новой Хасеки ни за что не упустит, из мрачных мыслей о чём, своих невесток вырвала, потрясённая до глубины души известием ункяр-калфы, Валиде Кёсем-султан, в словах которой отчётливо ощущалось нескрываемое праведное возмущение: --О, милостивый Аллах, сохрани мой разум целым! Почему я ничего не знаю об испанской принцессе?! Сколько времени она уже находится здесь в Стамбуле?! Почему я узнаю об этом только сейчас и от тебя, Лалезар-калфа?! Её, вполне себе справедливое возмущение с негодованием, были хорошо понятны ункяр-калфе, из соблазнительной груди которой вырвался измождённый вздох, с чем она, вновь, ничего не скрывая, честно ответила: --Поверьте, Валиде-султан, ведь я сама об этом узнала от Хаджи-аги перед самым его уходом!—благодаря чему, между ними всеми воцарилось новое долгое, очень мрачное молчание, во время которого Султанши, опять потрясённо переглянулись между собой. Именно, в эту самую минуту, к ним уверенной важной походкой присоединился, пребывающий в весьма приподнятом настроении, Султан Мурад, почтительно поклонившийся и пламенно облабзавший руки горячо любимой матери, в знак глубокого приветствия. --Доброго Вам дня, Валиде!—с доброжелательной улыбкой произнёс Падишах, но наткнулся на справедливую холодность Кёсем-султан, незамедлительно одарившую самодержавного сына, крайне пренебрежительным взглядом, с которым обличительно произнесла: Ну и, что всё это значит, лев мой?! Почему о возникновении в твоём гареме новой рабыни, каковой, отныне стала испанская принцесса, я узнаю последней?! Да и, с какой стати, хатун должна жить в мраморном павильоне?! Ни легче ли её поселить в гареме?!—невольно приведя это к тому, что из мускулистой мужественной груди Султана Мурада вырвался измождённый вздох, с которым Падишах поспешил немедленно и очень откровенно объясниться с горячо любимой Валиде, предварительно удобно устроившись рядом с ней на тахте: --Принцесса Гортензия Сперанса, вовсе не бесправная рабыня, которой самое место находиться в моём гареме, а наша особая гостья, которая поживёт в мраморном павильоне до тех пор, пока я ни дождусь необходимой мне суммы выкупа от её родных. Лишь только при благополучном выполнении всех моих условий близкими принцессы, она с надёжным сопровождением вернётся в Испанию, Валиде.—вновь встретившись с Валиде Кёсем-султан пристальным взглядом, смутно надеясь заручиться с ней искренним взаимопониманием, но, опять наткнулся на её, вполне себе заслуженный им, справедливый, отчаянно призывающий его к благоразумию, укор: --Мурад, ну зачем тебе понадобилась принцесса-иноверка?! Неужели тебе мало собственного гарема, ведь твои законные Хасеки Айше с Санавбер безгранично и очень преданно любят тебя всей душой и сердцем?! Зачем ты заставляешь их страдать?! Что тебя в них не устраивает?! Только, крайне решительно настроенный Султан Мурад бросил приветливый взгляд на дражайших Хасеки, погружённых в глубокую мрачную задумчивость и, измождено вздыхая: --Ах, Валиде, ну неужели Вы не понимаете, что в делах большой политики, все средства хороши, да и моим Хасеки не о чем беспокоиться! С принцессой они не будут пересекаться!—решительно встал с тахты и, мягко приблизившись к ункяр-калфе, заинтересованно спросил.—От Хаджи-Мехмета-аги есть какие-либо известия, Лалезар-калфа? Та почтительно ему поклонилась и, ничего не скрывая, чуть слышно выдохнула: --Ещё нет, Повелитель! Ждём его возвращения. Только можете быть спокойны. Покои для принцессы Гортензии Сперансы уже готовятся в мраморном павильоне.—за что получила одобрительный кивок светловолосой головы от молодого Султана Мурада, который, не говоря больше ни единого слова, вернулся к Валиде с Хасеки под теневой навес шатра и, удобно опять разместившись на тахте рядом с матерью, вдумчиво принялся всматриваться куда-то вдаль роскошного дворцового сада. Ведь именно оттуда в великолепный дворцовый сад въехала, запряжённая шестью молодыми скакунами, великолепная карета, окружённая надёжной вооружённой конной стражей, которая, проехав так какое-то расстояние, наконец, остановилась и сразу после того, как кто-то из конных стражников крайне бережно отворил дверцу кареты, из неё на мягкую шелковистую травку уверенно спустился по медным ступенькам кизляр-ага Хаджи-Мехмет, следом за которым то, же самое сделали и принцесса Гортензия Сперанса со своей верой фрейлиной-компаньонкой по имени Литисия. На их глазах уже не было плотной бархатной повязки, так как младшие евнухи сняли её по приказу кизляра-аги. И вот они все, пребывая в глубоком мрачном молчании, наконец-то, подошли к султанскому шатру и, замерев в почтительном поклоне, смиренно принялись ждать Высочайшего внимания, для чего им потребовалось немало времени, за которое юная испанская принцесса смогла внимательно рассмотреть Султанскую семью, показавшуюся обеим брюнеткам, весьма привлекательными и очень величественными, благородными людьми, которые продолжали не обращать на гостей никакого внимания, но это продлилось лишь до тех пор, пока, пришедшие к общему мнению, Валиде Кёсем-султан вместе с Повелителем, вновь ни переглянулись между собой. --Добро пожаловать во дворец, принцесса. Только не спешите выдыхать с облегчением, ибо с завтрашнего дня Вы перестаёте быть той, кем оставались до этой минуты. Отныне, вы больше не принцесса Гортензия Сперанса, а наложница по имени Махгуль-хатун, что означает—«лунный цветок», а ваша бывшая компаньонка становится, тоже наложницей моего гарема с именем Нургуль-хатун.—тоном, не терпящим никаких возражений, с гостеприимной доброжелательной улыбкой проговорил Султан Мурад, что прозвучало для обеих испанских рабынь, подобно, очень болезненной отрезвляющей пощёчине, мгновенно вернувшей девиц с небес на землю, но до чего молодому Султану уже не было никакого дела из-за того, что, в эту самую минуту, он сконцентрировался на беззаботной беседе со своими двумя Хасеки, о чём свидетельствовал их весёлый добрый смех. --Отведите новых рабынь в хамам, хорошенько помойте и, выдав им форму простых гедиклис, сопроводите в общую комнату гарема, где найдите им место!—завершила за самодержавного сына Валиде Кёсем-султан, отдав все необходимые распоряжения верным ункяр-калфе Лалезар с кизляром-агой Хаджи-Мехметом, которые прекрасно всё поняли и, почтительно откланявшись Султанской семье, повели новых рабынь в гарем, не обращая никакого внимания на их отчаянные возражения, провожаемые одобрительным взглядом Валиде Кёсем-султан, из соблазнительной груди которой вырвался вздох огромного облегчения: --Так-то лучше! Пусть испанские наложницы выучат своё место с первых минут своего пребывания здесь!—что ни укрылось от музыкального слуха Санавбер-султан, которой стало до глубины души жаль испанскую принцессу и непреодолимо захотелось помочь ей вырваться из рабства, но, пока ещё не знала того, как это сделать так, чтобы никому не навредить. Санавбер-султан погрузилась в глубокую мрачную задумчивость, что ни укрылось от случайного внимания Султана Мурада с Баш Хасеки Айше-султан, беззаботно беседовавших друг с другом всё это время, благодаря чему, почувствовали невыносимое беспокойство о средней Хасеки. --Санавбер, с тобой всё хорошо?—проявляя к дражайшей очаровательной юной возлюбленной искреннюю заботу, участливо спросил у девушки Султан Мурад, пристально всматриваясь в её хорошенькое, словно сама луна, лицо, благодаря чему, Санавбер-султан постепенно вышла из своей глубокой мрачной задумчивости и, выдавив, как ей казалось из себя, беззаботную доброжелательную улыбку, легкомысленно отшутилась: --Вам не о чем беспокоиться, Повелитель. Со мной всё в полном порядке!—во что Султан Мурад с Айше-султан, разумеется не поверили, ведь они отчётливо заметили то, как сильно помрачнела Санавбер в тот самый момент, когда, возглавляемые Хаджи-агой с Лалезар-калфой младшие евнухи уводили во дворец испанских рабынь, и не удивительно, ведь, новоприобретённые наложницы, автоматически становятся потенциальными соперницами, угрожающие семейному счастью с душевным благополучием обеих Хасеки Султана Мурада, успевшего заметить то, как его горячо любимая Валиде Кёсем-султан легонько приманила к себе вторую невестку с доброжелательными словами: --Подойди-ка ко мне, Санавбер! Нам надо поговорить. Юная девушка хорошо поняла дражайшую свекровь и, с молчаливого позволения Султана Мурада с Баш Хасеки Айше-султан встав с софы, с грациозным почтением им поклонилась и лишь только после этого, наконец, подошла к, стоявшей немного в стороне от шатра, Валиде Кёсем-султан и, почтительно ей поклонившись, с доброжелательной улыбкой осведомилась: --Чем я могу быть Вам полезна, Валиде? Я полностью к Вашим услугам.—за что удосужилась от мудрой свекрови взаимной доброжелательной улыбки с благоразумными словами: --Мне хорошо понятны твои благородные жалостливые чувства со рвением помочь новым рабыням, как можно скорее освободиться и вернуться на Родину, Санавбер, ведь так ты, одновременно избавишься от них, как от соперниц, угрожающих твоему семейному благополучию, только я вынуждена дать тебе мудрый совет о том, чтобы ты не лезла в политические дела, а больше уделяла время моим внукам.—невольно приведя это к тому, что между ними воцарилось долгое, очень мрачное молчание, во время которого юная Санавбер-султан погрузилась в глубокую задумчивость о благоразумности слов Валиде-султан, в связи с чем, вновь почтительно поклонилась и с молчаливого Высочайшего позволения Валиде Кёсем-султан вернулась к мужу с дражайшей подругой, с которыми возобновила беззаботную весёлую светскую беседу, провожаемая одобрительным кивком темноволосой головы мудрой свекрови, выдохнувшей с огромным облегчением.—Всё правильно, девочка, ведь так для тебя же лучше будет! А между тем, что же касается бывшей испанской принцессы Гортензии Сперансы с её верной компаньонкой Литисией Гарсиа, то они уже находились в просторном мраморном помещении дворцового хаммама и, не обращая никакого внимания на, заботливо окутывающий их, подобно шёлковому покрывалу, сизый пар вместе с приятным теплом, сидели на мраморном выступе и пытались омываться приятной тёплой водой, льющейся из-под медного крана в мраморную раковину. Вернее это с огромным наслаждением делала Литисия Гарсиа, что нельзя было сказать о, сидящей немного в стороне от неё, тоже на выступе, но. Глубоко погружённая во мрачную задумчивость о том, что из-за вероломного нападения османских пиратов на их корабль, захвативших её в плен и продавших в гарем турецкого Султана Мурада, превратив в бесправную рабыню, от понимания о чём, у несчастной девушки рвалась в клочья душа, из-за невыносимого отчаяния с безысходностью, что проявилось в виде, стекающих по пунцовым бархатистым щекам, горьких слёз. --Принцесса, с Вами всё хорошо?—заметив столь плачевное душевное состояние хозяйки, обеспокоенно спросила у неё Литисия Гарсиа, за что получила от, впавшей в отчаяние, Гортензии Сперанса убийственный взгляд с яростными словами: --Ты, хотя бы слышишь себя, Литисия?! Как мне может быть хорошо от того, что я стала бесправной рабыней османского Султана-варвара?!—хотя и мысленно признавалась себе в том, что Султан Мурад молод и, весьма хорош собой, не говоря уже о том, что обладает блестящими светскими манерами, образован и начитан, собственно, как и дипломатичен, из-за чего так сильно ушла в мрачные размышления, что даже не заметила того, как её верная компаньонка Литисия Гарсиа заботливо принялась помогать ей с омовением, что продлилось ровно лишь до тех пор, пока они сами того, не ведая, ни привлекли к себе внимание одной из калф по имени Эйджан—гречанки по происхождению, обладающей, весьма невзрачной внешностью; смуглой кожей, карими миндалевидными выразительными глазами, прямым носом, узкими губами, кудрявыми тёмными коричневыми, практически чёрными волосами и стройной фигурой, надёжно скрытой под форменным синим платьем, слегка приподнимая полы которого, калфа стремительно подошла к девушкам и, бросив на них, крайне недовольный взгляд, возмутилась: --Что за праздную болтовню вы, здесь, устроили?! Принцессы и её прислужницы, здесь больше нет! Ими вы были в прошлом! Отныне, вы обе равны друг другу и являетесь рабынями Султана Мурад хана Хазретлери с Его достопочтенной Валиде Кёсем-султан, а это означает лишь одно, что именно они решают то, чем станет ваша жизнь здесь в гареме! Обернётся она для вас раем, либо преисподней!—невольно приведя это к тому, что, глубоко потрясённые её вразумительными отрезвляющими словами, прозвучавшими для обеих новых рабынь, подобно, очень болезненной отрезвляющей пощёчине, мгновенно резко встряхнувшей и заставившей их, внезапно опомниться и активизироваться в омовении, что пришлось, очень даже по душе Эйджан-калфе, благодаря чему, она даже вздохнула с огромным облегчением.—Так-то лучше! И вот, когда Гортензия с Литисией уже полностью завершили своё омовение, евнухи с калфами, возглавляемые Эйджан-калфой, сопроводили наложниц в общую комнату гарема, где калфы с евнухами им выдали чистую простенькую форменную одежду обычных гедиклис и, терпеливо дождавшись момента, когда новые наложницы, хотя и не без брезгливости, оделись, определили их на места. Вот только, если, смирившаяся со своей участью, Литисия-атун активно принялась общаться с другими наложницами, проявившими к ней неподдельный интерес, того же самого нельзя было сказать о Гортензии-хатун, которая отчуждённо держалась в стороне от них всех, хотя до неё и доносились их беззаботные весёлые голоса, сопровождаемые звонким смехом. Их беззаботность продлилась ровно лишь до тех пор, пока в общую комнату ни вошла ункяр-калфа Лалезар, громко провозгласившая: --Внимание! Главная Хаски Айше-султан Хазретлери!—невольно приведя это к тому, что, находящиеся здесь, наложницы мгновенно выстроились в почтительном поклоне по обе стороны «султанской тропы» и, устремив заворожённый взор в сторону выода из общей комнаты, с замиранием в сердце увидели то, как на пороге султанского гарема, наконец, появилась, сопровождаемая верной Нарин-калфой, Баш Хасеки Айше-султан, которая решительно подошла к ункяр-калфе и, не обращая никакого внимания на, окружающих их, но, сохраняющих, весьма приличную дистанцию, наложниц, о чём то, весьма эмоционально заговорила с ункяр-калфой по имени Лалезар, старающейся вести себя с Баш Хасеки доброжелательно и учтиво, что продлилось лишь до тех пор, пока, довольная душевной беседой с ункяр-калфой, Баш Хасеки ни ушла в великолепные покои к дражайшей свекрови, провожаемая всеобщим недоумевающим взглядом наложниц, по-прежнему стоявшими, замерев в почтительном поклоне, но лишь до тех пор, пока ункяр-калфа ни подала им всем позволяющий знак о том, что те могут быть свободны. Это позволило обитателям гарема немедленно разойтись по своим местам и заняться привычными повседневными делами, что все и сделали. --Какая красивая главная жена у Султана Мурада, Гортензия!—с нескрываемым восхищением поделилась с бывшей испанской принцессой Летисия-хатун, что воспринялось её венценосной собеседницей с нескрываемым безразличием, не говоря уже о той воинственности, с которой Гортензия-хатун произнесла: --Раз уж из этого ада никак нельзя вырваться, то необходимо прорываться на самую вершину, Литисия, пусть даже для этого и придётся «идти по трупам» соперников! Только, как говорится: «Цель, всегда оправдывает средства»!—чем ни на шутку встревожила свою бывшую компаньонку тем, что заставила её всю побледнеть от, испытываемого невыносимого, леденящего хрупкую трепетную душу, ужаса из-за понимания о том, что её бывшая хозяйка становится, очень опасной. Мысли, как правило, у осторожных людей всегда сходятся. Так и интуиция Литисии-хатун, которая, вовсе, не подвела её, ведь, в эту самую минуту, находящаяся в просторных светлых покоях достопочтенной Валиде Кёсем-султан, которая царственно восседая на парчовой тахте и не обращая никакого внимания на яркие золотисто-медные лучи, уходящего за линию горизонта, солнца, вела беззаботную душевную беседу с дражайшей старшей невесткой, удобно устроившейся рядом с ней, но на софе. --Не думай о новых хатун, Айше, ведь они, всё равно тебе с Санавбер-султан не соперницы, так как им ещё предстоит пройти, необходимое для наложниц, обучение.—смутно надеясь заручиться благоразумием старшей невестки, заверила её Валиде Кёсем-султан, прекрасно видя то, как хорошенькое лицо восемнадцатилетней албанки омрачилось невыносимым душевным беспокойством за своё семейное счастье, ставшее, очень хрупким и готовым в любой момент разбиться вдребезги от малейшего неосторожного действия. --Вот только будет ли девушка ждать столь долго, Валиде, ведь, как я успела понять по её воинственному настроению, она уже настроена бороться со всеми нами за своё место под солнцем!—с нескрываемым сомнением в приятном тихом мелодичном голосе, тяжело вздыхая, проговорила Баш Хасеки Айше-султан, совершенно не заметив того, как, в эту самую минуту, в роскошные покои к Валиде Кёсем-султан, замершими в почтительном поклоне, девушками-рабынями, крайне бесшумно открылись створки широкой двери, и во внутрь уверенно вошла ункяр-калфа Лалезар и, подойдя к обеим Султаншам, поприветствовала их почтительным поклоном и смиренно принялась ждать их внимания, что продлилось не долго. И вот, наконец, вспомнив о ней, Валиде Кёсем-султан вместе с Баш Хасеки Айше-султан одарили её, очень искренней доброжелательной улыбкой, что позволило ункяр-калфе вздохнуть с огромным облегчением и доложить с молчаливого разрешения обеих Султанш: --Новые рабыни устроены в общей комнате гарема, и завтра для них начинаются активные учебные будни, Валиде.—что удосужилось одобрительного кивка темноволосой головы от Валиде Кёсем-султан, обратившейся к старшей невестке с незамедлительным распоряжением: --Можешь отправляться за моими внуками в учебный класс, Айше!—невольно приведя это к тому, что её невестка всё поняла и, сияя восторженной улыбкой, грациозно поднялась с софы и, почтительно откланявшись свекрови, ушла, провожаемая её благодарственным взглядом, прекрасно осознавая то, что Валиде специально отправила свою старшую невестку за детьми для того, чтобы она не смогла помешать своей свекрови с ункяр-калфой душевно беседовать о дальнейшей судьбе новых испанских рабынь, что, собственно говоря, так и получилось, ведь сразу после того, как за Баш Хасеки Айше-султан, крайне бесшумно закрылась дверь, Валиде Кёсем-султан мгновенно заговорила со своей преданной ункяр-калфой чрезвычайно серьёзным тоном.—Айше-султан не зря беспокоится и относится к Гортензии-хатун с предосторожностью, ведь испанская девушка, действительно очень сильная духом и способная обратить моих спокойных и добросердечных невесток в небытие, Лалезар. --Может, для предотвращения кровопролитных беспорядков в гареме, стоит отправить испанских наложниц обучаться в гарем дворца в Эдирне, Валиде?!—разумно предложила Валиде Кёсем-султан предусмотрительная ункяр-калфа, чем ввела достопочтенную госпожу в глубокую мрачную задумчивость над её, вполне себе разумными словами, но вслух Валиде Кёсем-султан озвучила лишь одно: --Нет, Лалезар! Пусть, испанские рабыни остаются в главном гареме, да и Баш Хасеки Айше-султан необходимо, хоть немного встряхнуться и вспомнить о том, что она женщина, а не мать-наседка.—невольно приведя это к тому, что между ними обеими воцарилось долгое, очень мрачное молчание.