Семейный праздник

31 декабря.

      За последние несколько дней порт занесло снегом по самые мачты. Вьюга кружит маленькими смерчами над причалами и доками, вальсирует над водой. Падающие в волны снежинки сливаются с барашками на гребнях. Морозам не под силу сковать непокорную стихию -- лишь разрозненные льдинки перекатываются по волнам, слишком маленькие и хрупкие, чтобы соединиться. Эти кристаллики разбиваются о крепкие борта «Кэролайн» едва слышно, но в мёртвой тишине каюты Густав различает этот жалобный звон, словно от бьющегося хрусталя. Губы кривит невесёлая усмешка. Взгляд застилает туман. Совсем как после... Да чёрт его знает какого стакана виски. И в этом тумане опять словно наяву летит в стену гранёный тумблер. И разлетается вдребезги прямо как... Рука до побелевших костяшек сжимает свитер напротив сердца. Глаза невыносимо жжёт. Хочется малодушно зажать уши. Только Густав продолжает изо всех сил концентрироваться на хрупком звуке — единственном, что худо-бедно удерживает в реальности, хоть как-то отвлекая от поглотивших каюту тишины и пустоты. В этот день они ощущаются особенно остро.       Густав прижимается виском к ледяному насквозь стеклу иллюминатора. Он отрешённо наблюдает за размывшей очертания города до неясной мути метелью, как вдруг сердце пропускает удар: во мгле как будто мелькает мальчишеский силуэт. «Пустое! Сколько раз в дождливые ночи вот так же чудилась знакомая фигурка, несмело приближающаяся к дому?» — пытается достучаться разум, только взгляд уже намертво прикипел к этой иллюзии. Она бредёт вдоль причала чёрной тенью среди белёсого марева, почти сливаясь с пасмурным небом, пока окончательно не растворяется в полночной тьме. Как всегда. И на что опять надеялся? Но сердце, вопреки всему, сжимает горькое разочарование.       Шавгенвагенс устало прикрывает веки, зябко обхватив себя за плечи: в каюте словно резко стало ещё холоднее. Внезапно снаружи доносится стук в дверь. Густав вздрагивает всем телом, мгновенно распахнув саднящие глаза. «Нет. Это глупо. Нельзя реагировать…» — убеждает себя он. — «Только спятить окончательно мне не хватало!» Однако стук повторяет уже более настойчиво. «А вдруг…» — Швагенвагенс обрывает идиотскую мысль на корню, и всё же не может больше просидеть и пары секунд. «Я просто проверю», — как мантру повторяет он, нетвёрдыми шагами приближаясь к двери. — «Мало ли что…» Чёрт, неужели расстояние от иллюминатора до двери всегда было таким огромным? Честное слово, чтобы его преодолеть уходит как минимум минут десять! Слегка подрагивающая рука не сразу попадает ключом в скважину. Петли издают противный скрип. А Густав на мгновение забывает как дышать: вместо ожидаемой пустоты за дверью обнаруживается так похожий на Себастьяна мальчишка.       — Доброй ночи. — Произносит он так, словно не случилось ничего особенного. — Я могу войти?       Густав хватает его за запястье — стремительнее и крепче чем ожидал — и втягивает внутрь, окончательно убеждаясь: это не игра воспалённого воображения. Ди чуть выгибает бровь, однако от комментариев воздерживается. Лишь поспешно забирает руку из чужой хватки, настойчиво, но без грубости. Густав тотчас опускает взгляд, запретив себе задерживать его на выглядывающих из-под рукавов куртки плотных гетрах. По себе слишком хорошо знает -- такой человек, как его протеже, не потерпит расспросов. Потому только вздыхает, понемногу успокаивая участившийся пульс:       — И как тебя только родители отпустили одного да ещё в такое время?       — Никак естественно. — Фыркает мальчишка так буднично, точно каждый день из дома без разрешения убегает.       Впрочем, Швагенвагенс не удивится, если так оно и есть. Его протеже всегда словно кот: ходит, где вздумается, и гуляет сам по себе. Это сразу бросается в глаза. Но всё же что-то застарелое внутри заставляет проворчать:       — В семейный-то праздник…       — Любимый член семьи у меня с собой. — Пожимает плечами Ди, осторожно снимая со спины чехол со скрипкой.       Осмотревшись, он бережно ставит инструмент рядом с прикрученной к полу койкой, зафиксировав лямки у ножки для надёжности, а после скидывает верхнюю одежду. Глядя на то, как его протеже вешает куртку на кошмарно кособокий крючок, Густав чувствует, как сами собой приподнялись уголки губ. Раз пять себе по пальцам попал, когда вбивал это чудо-юдо! Кстати, о гостеприимстве... Он скользит растерянным взглядом по бардаку на полке:       — У меня где-то был чай… — Вспомнить бы ещё, где именно.       — Если вы про тот зелёный в пакетиках с мятным ароматизатором, я допил его в позапрошлый раз. — Прерывает бесплодные поиски Ди. — Впрочем, я купил новый. И даже кое-что получше.       С этими словами он извлекает из рюкзака бутылку красного полусладкого.       — И как тебе только продали? — Закатывает глаза Швагенвагенс.       «О времена, о нравы».       — У меня свои методы. — Гордо вскидывает голову Ди, коварно сверкнув глазами.       Вот ведь демон-искуситель! Забирая бутылку, Густав напускает суровый вид под небрежную усмешку мальчишки, однако делает это скорее для проформы чем от настоящего возмущения. Ведь они оба знают: Густав отдал ему свою душу ещё когда впервые встретил на кладбище. Сам мысленно молил забрать и, что уж лгать, ни разу не пожалел об этом.