Ангел

Ночь с 5 на 6 сентября.

      Богом забытая церковь на краю кладбища, как всегда, встречает гробовой тишиной. Собственные шаги в ней кажутся раскатами грома. Лишь проросшие сквозь трещины в полу сорняки слегка сглаживают этот чужеродный звук. Всякий раз в этом потерявшемся во времени месте становится не по себе. Но нет сил размышлять, бесконечный список грехов тому причиной или царящее здесь запустение. Всё равно уйти не выйдет — точно какая-то неведомая сила удерживает.       Иконы за целое состояние, что когда-то милостиво пожертвовала церкви трясущаяся осиновым листом при одном упоминании Бога Мэри, в этих недоруинах выглядят словно нелепая шутка. Как брэндовая зажигалка с облезшей позолотой, которой дрожащая точно у столетнего старика рука поджигает оплывшие ещё в позапрошлый раз свечи и лампады перед образами, в которые ещё вчера надо было подлить масла. Слабый, как будто порванный дым теряется в небе, в холодных лучах луны. То есть, её бледного отсвета далеко за тучами. Колени гулко ударяются о каменный пол. Запульсировавшая в них тупая боль на мгновение вырывает из омута мыслей. Губы трогает слабая усмешка. Давно пора оставить надежду на милость Небес: за все эти годы так ни разу и не посчастливилось хоть краем глаза, хоть на миг увидеть в лабиринте улиц желанный силуэт, даже в последние месяцы. И всё же каждую ночь, стоит бросить из окна сторожки один-единственный взгляд на дырявые купола, как ноги сами притаскивают сюда, а усталое сознание и не думает перечить. А ведь никогда не был верующим. Только теперь уже всё равно.       С потемневших от… копоти и отсутствия ухода полотен на сгорбленную фигуру, замершую пред полуобвалившимся алтарём на коленях, взирают ангелы. У них выложенная срезами отборного жемчуга кожа, дотошно прорисованные по трафарету эталонные черты, выгравированные сусальным золотом волосы и глаза из ослепительно ярких сапфиров небесно-голубого оттенка. Это было бы смешно, если бы не было так больно. Нет нужды поднимать глаза, чтобы во всей красе прочувствовать их прошивающие до костей взгляды из-под тяжёлых, громоздких нимбов. Совсем как у портрета в оставшемся где-то в прошлой жизни особняке. При одном воспоминании о нём, о навечно изогнувшей его губы неестественно широкой улыбке, что никогда не касалась глаз, кровь стынет в жилах. На грани восприятия чудится ехидный шёпот: «Поздно торчать здесь как баран. Как жил, так и подохнешь», — По нервам точёными лезвиями проносится ледяной смех. — «Ты ведь даже молитвы вспомнить не в состоянии… Ничтожество!»       Всё тело парализует как от удара молнией. Лишь сердце заполошно лихорадит где-то в висках, заглушая весь мир. Это должно было стать привычным ещё в детстве. Но первобытный ужас с каждым разом лишь крепчает, не позволяя даже мысленно завопить: «Оставь меня в покое хоть после смерти, дьявол!» Дьявол… Чья бы корова мычала. На судорожно зажмуренных веках уже много лет выжжено одно лицо. Такое же как у ангелов: белоснежное, точёное и застывшее, будто неживое. Лишь в самой глубине ярко-голубых глаз затаился океан боли и обиды, медленно, но верно превращающихся в ненависть. Воображение слишком живо рисует, как оно брезгливо морщится жалким попыткам молиться. «Отче наш» — и тот давно стёрся из памяти. Что уж говорить о словах исповеди. А дойти до библиотеки и хотя бы в общих чертах повторить нет сил. Ни на что, на самом деле, нет, кроме как приползать сюда каждую ночь и стоять на коленях, пока рассветный холод не выстудит до костного мозга. Вот и остаётся только молчать и утопать в сожалениях. И правда ничтожество. Самое настоящее.       Вдруг как будто сквозь толщу воды прорывается едва слышный всхлип. В первое мгновение это кажется игрой воображения, однако невольно напрягшийся слух тут же улавливает новый звук, чуть более громкий, но всё такой же робкий, сразу же прервавшийся. А за ним следует новый, протяжный как стон. Глаза неверяще распахиваются. Неужели скрипка? Но кому пришло бы в голову играть в такое время да ещё и в таком месте? Может это рассудок доломался наконец окончательно? От тихого плача струн сжимается сердце. Это не мелодия — просто несмелые касания смычка, но в них хочется утонуть.       Оставаться в этих стенах больше нет сил. Точно под гипнозом Густав поднимается с колен, чуть пошатнувшись, и нетвёрдой походкой устремляется навстречу звукам. Но едва находит их источник, застывает как громом поражённый, не веря своим глазам: на крыше сторожки сидит до боли знакомая фигурка. Покоящаяся на её плече скрипка не сливается с чёрной бездной неба лишь благодаря рисункам, от которых в консерватории упали бы в обморок. Однако её силуэт, её звучание отчего-то вселяют уверенность — та самая. Точёная рука сжимает смычок так трепетно, словно тонкий, драгоценный хрусталь. Лучи вынырнувшей из-за туч луны утопают в тёплом мерцании солнечных локонов, мягко оттеняющем белоснежную кожу. Внезапно покров невесомых прядей, качнувшись в такт движению юноши на протяжном переливе, открывает его лицо. Густав судорожно стискивает в кулаке ткань напротив сердца, задыхаясь от боли: снова видеть родные до полымя в груди черты невыносимо. Лишь россыпь бледных веснушек заставляет поверить, что это не призрак, не наваждение.       Контуры резко размываются, взгляд застилает влажная пелена. Отвлёкшись на расчертившие щёки горячие дорожки, Густав упускает момент. Только услышав, как испуганно оборвалась новая трель, он быстро смаргивает, чтобы вновь сфокусировать зрение, и понимает: опущенные до этого пушистые ресницы распахнулись, и сейчас на него в упор смотрят шокированные, настороженные глаза. Небесно-голубые.