Глава I

Киото, 1957 год.

             Канун Рождества накрыл Киото холодным дождём. Улицы опустели, редкие машины разрезали туман фарами, и в этой вязкой тишине будто из другого мира вынырнул чёрный «Кадиллак ДеВиль» — прошлогодняя модель, слишком глянцевая для этого города. Хром бликовал, отражаясь в мокрой брусчатке, как полированное серебро в старом футляре. Внутри пахло дорогой кожей, остатками табака, женскими духами и бензином. Каори мёрзла, хоть была в шубе из белоснежного песца. Она поправила перчатки, натянула их до локтей, достала из ридикюля портсигар, щёлкнула крышкой, выбрала сигарету и поднесла к губам. — Я всё ещё не понимаю, зачем праздновать Рождество здесь, — проговорила она и с вызовом посмотрела на мужчину рядом.       Тот молча достал зажигалку, поднёс пламя к сигарете, задержался взглядом на её лице. Он всё ещё смотрел с теплом — будто не слышал холода в её голосе. Каори сделала первую затяжку, выдохнула дым и добавила: — Всё это кажется притворством. — Нарядили — и что дальше? Это ведь не делает их ближе, — тихо бросила Каори, стряхивая пепел. — Они всё ещё не понимают, зачем мы это празднуем.       В ответ послышался тихий, сдержанный смех. Каори отвернулась к окну, где отражалось её собственное лицо. Всё в этом городе казалось ей не своим. Несмотря на уверения мужа, что Киото полюбится, несмотря на то, что ей здесь ничто не грозило — ни бедность, ни рутина — Каори ощущала себя в декорациях чужой пьесы. Заботливый отец и внимательный супруг готовы были выполнить любую прихоть, кроме одной — превратить эту страну в её родную Филадельфию. Там праздники были ярче, люди — живее, даже воздух — свободнее.       Она не раз уже жалела, что согласилась выйти замуж за японца. Раньше вокруг неё были мужчины не хуже — богатые, влиятельные, способные на подвиги ради одного её слова. Но в душу почему-то запал именно этот: наследник текстильной империи, галантный, уступчивый, по-своему интересный. А ещё — её прабабушка была японкой. В честь неё и дали имя Каори.       Девушка молчала. За окном проплывал город — промозглый, облупленный, вялый, как в замедленной съёмке. Рядом сидел человек, который знал, как быть вежливым и как выглядеть уверенным. Но не знал, как вернуть ей чувство дома. — Мы могли бы приехать весной, — сказала она наконец, стряхивая пепел. — Или на следующий год. К чему такая спешка?       Мужчина снова улыбнулся, будто услышал это впервые. Смотрел на неё — на платье с открытыми плечами, на идеально уложенные локоны, на ожерелье, чей камень поблёскивал между ключиц. Взгляд скользнул ниже, задержался на изгибах, которые не скрыл даже корсет. Улыбка изменилась — стала пошлее.       Каори отвернулась. Она больше не спрашивала — проверяла. Эти разговоры шли по кругу, а ответы не менялись. Её желания звучали как капризы. А капризы — привилегия избалованных… Её молчание становилось длиннее.       Уличный фонарь мигнул. По стеклу стекали капли. Снег за окном летел редкими клочьями — словно кто-то шёл по городу с распотрошённой подушкой. Каори вдыхала дым и чувствовала, как тоска по дому снова поднимается внутри — холодная, липкая, с привкусом разочарования. — Тебе понравится усадьба господина Умивары, — наконец заговорил Кэджи, когда город остался позади. — Там будут и американцы. Ты не почувствуешь себя…— он запнулся, подбирая выражение, и усмехнулся: — Как ты говорила тогда?.. — Тропическим попугаем среди скромных голубей, — сухо напомнила Каори, глядя в окно. — Да. Именно. Очень… поэтично, — кивнул он, положив руку ей на колено. — Со временем ты и язык выучишь. Я помогу.       Он поцеловал её в висок. Каори резко выдохнула, затушила сигарету в хромированной пепельнице. — А может, пусть японцы выучат английский? Как тебе идея?       Она натянула перчатку выше, разглаживая складки на запястье, но шёлк упорно сползал. Пальцы соскальзывали, как будто ткань нарочно дразнила. — И почему местные портные не умеют шить обычные перчатки? — пробормотала она раздражённо. — Бестолковые. Только ткань перевели.       Кэджи тихо рассмеялся. — Не будь так строга. Ещё десять лет назад они шили только юката и хаори. — Тогда, может, привезём кого-нибудь из Чикаго? Пусть шьёт мне на месте. Я, пожалуй, даже выделю ему комнату, — фыркнула она, всё же одолев непокорную перчатку. — Обсудим. На семейном совете, — усмехнулся он, не сводя с неё глаз.       «Кадиллак» выехал на гравий. Дорога сузилась, и машину окружил лес из бамбука — высокий, тёмный, шуршащий на ветру. Где-то впереди замерцали фары — к усадьбе стягивались другие машины, мягкий поток света и теней скользил по ветвям. — Видишь крышу? — указал Кэджи вперёд. — На ней — шачихоко. Полурыбы-полутигры. Это для отпугивания огня.       Каори прищурилась. Сказочные существа, прижатые к черепице, словно охраняли покатые скаты. Рыбьи хвосты вздымались вверх. — Шачи… что? — переспросила она. — Шачихоко. Так называется. Ещё одно чудо японской архитектуры.       Каори промолчала. Слишком странно, слишком чуждо. В Америке крышу украшают флюгеры или ангелы. А здесь — мифические рыбы, которых никто не ест и которых, кажется, никто не боится. Она отвернулась обратно к окну.       Через сотню метров «Кадиллак» плавно затормозил, и дверь с её стороны тут же открыли. Каори подала руку. Паренёк в форменном костюме поддержал её за локоть, помогая выбраться. Белые туфли осторожно ступили на гравий.       Пока гости вокруг восхищались массивными воротами с двускатной крышей, под которой мог бы поместиться весь их особняк, Каори укуталась в мех и не оборачиваясь пошла вперёд, будто это был её приём. Ни мужа, ни приглашения она не ждала.       Она почувствовала взгляды — тягучие, внимательные, с оттенком удивления. Блондинка в белом, в дерзком наряде, без сопровождения — и уж точно не местная. Каори знала, что производит впечатление — не ворота привлекли внимание японцев, а она. Спустя несколько шагов рядом оказался Кэджи. — Слишком вызывающе, — мягко заметил он, вкладывая её руку себе под локоть. — Кто-то может не так понять. — Не так понять что? — вспыхнула она, поднимая бровь. — Твоё воспитание, — ровно, не отводя глаз, произнёс он.       Каори натянуто улыбнулась и крепче сжала край его пальто. Мужчина, удовлетворённый этой молчаливой уступкой, вернул на лицо маску светского обаяния и повёл её дальше, по широкой дорожке, выложенной светлой плиткой.       Перед ними раскинулась открытая площадь. В её центре возвышалась резиденция: дом из тёмного дерева с застеклённой галереей, усыпанной светом, в которой переминались гости с бокалами шампанского. Над входом — коричневая черепичная крыша, поддерживаемая рядом красных колонн. Фасад утопал в зелени: аккуратно подстриженные секвойи возвышались по обе стороны, придавая усадьбе почти сказочный вид.       Мокрый снег усилился, хлопья таяли на щеках. Каори поёжилась, и Кэджи сразу ускорил шаг. На ступенях их встретил мужчина в смокинге, сверяющий список. Пока он говорил с Кэджи, из её рук уже ловко забрали мех, подали бокал шампанского и сказали… что-то. Услужливый парень поклонился, улыбнулся, щебетал на японском. Каори ответила благодарной улыбкой, но мысленно хмыкнула: «Вполне возможно, он только что назвал меня чайником с американской ручкой». Кэджи кивнул — путь был открыт. Они вошли в зал.       Внутри звучала живая музыка — оркестр исполнял Синатру. Потолки высокие, полы деревянные, стены — сдвижные панели. Воздух был наполнен ароматами лака, рисовой бумаги, сигар и парфюма. Где-то в глубине зала сияла рождественская ель — высокая, статная, с жемчужными гирляндами и фарфоровыми ангелами.       Каори на секунду остановилась. Часть её внутренней тревоги осела. Было в этом дереве что-то родное, домашнее. Как будто кто-то попытался воссоздать её Рождество. Быть может, не всё здесь так враждебно?       Она сделала пару глотков — шампанское было терпким — как вдруг Кэджи потянул её за руку: — Кажется, я кого-то узнал.       Они подошли к паре: мужчина с длинными тёмными волосами в безупречном смокинге и юная японка в кимоно. Мужчина первым повернулся и коротко кивнул. — Мадара Учиха, — произнёс Кэджи. — Мой деловой партнёр. А это его жена — Аюми. Каори на долю секунды застыла: рука или поклон? Или поцелуй в щёку, как в Сан-Франциско? Пока она соображала, Аюми изящно поклонилась и что-то прошептала. Каори скопировала её движение, и, подняв голову, встретилась с глазами Мадары.             Он не улыбался — он смотрел, как на занозу под кожей. И как на символ всего, что он презирает.       Каори хотела опустить глаза, но заставила себя выпрямиться. Подняла подбородок: она — не гостья, она — жена инвестора. А значит, имеет право здесь стоять.       Мадара слегка прищурился и сказал что-то Кэджи. Тот кивнул и ответил развёрнуто, с поклоном. Аюми тихо рассмеялась, вновь склонилась. Щебет, поклон, улыбка. А Каори стояла, как в декорациях немого кино: все движутся, говорят, играют роли — а звук отключили. И только оркестр играл в зале, пытаясь склеить её внутренний разлад.       Мадара вновь окинул Каори взглядом — тяжёлым, смиряющим — и, не сказав ни слова, кивнул Кэджи. Взял под руку свою жену и растворился в зале.       Каори едва дождалась, пока они скроются из виду: — Что он сказал?       Кэджи склонился к её уху: — Что ты очень красивая. И что он рад за меня, — голос был тихим, почти ласковым. Каори отпила шампанское, не моргнув: — По тону этого не скажешь.       Кэджи коротко хмыкнул. Не ответив, вложил её руку себе под локоть и повёл через толпу, как будто ничего не произошло. — А она? — бросила Каори, всё ещё ощущая взгляд Мадары на себе, словно тот вживился в затылок. — Поблагодарила за приглашение на свадьбу.       Каори замерла на полшага: — Какую ещё свадьбу? У нас уже была.       Кэджи остановился. Взял её за запястье, улыбнулся — слишком светло, как бывает у людей, которые не любят спорить на людях. — Та, в Филадельфии, — юридическая, но односторонняя. В Японии нужна местная регистрация. Отличный повод… повторить церемонию. А ты снова наденешь платье.       Каори прищурилась: — Кимоно? — Возможно.       Она выдохнула. Злость вспыхнула мгновенно: — Потому что мне нужно заслужить доверие всех ксенофобов в твоём окружении? Показать, что уважаю культуру, быть хорошей невесткой, и заодно — безропотной? — Каори… — Кэджи сжал челюсть, бросил взгляд в сторону, потом снова повернулся к ней. — Ты злишься… На что опять? — Перестань говорить со мной, как с ребёнком!       Кэджи всё ещё пытался улыбаться, но уголки рта начали дрожать. Сделал шаг ближе: — Это просто формальность. Будет храм, немного еды. Не придавай значимости. — Ты уже всё решил, да? Не спросил, не предложил — просто поставил перед фактом! —Каори выдернула руку и отступила.       Несколько голов в зале повернулись. Кэджи выдохнул — коротко, сдержанно — и посмотрел вверх, будто ища опору в потолке. Затем вновь взглянул на жену — на этот раз без тени улыбки. — Каори-чан... — голос был тихим, но холодным. — Почему ты устраиваешь сцену? Сейчас? При всех? Накануне Рождества?       И тогда её лицо резко сменилось — не покорность, но осознание: зал, музыка, взгляды. Злоба пылала, но не вырвалась наружу. — Ты прав. Мне нужно остыть, — прошептала она. — Я выйду на воздух.       Каори протянула ему недопитый бокал, прижала к себе ридикюль и, не оглядываясь, пошла в сторону застеклённой террасы.       «Это просто нервы. Не стоит так остро реагировать», — подумала девушка и тут же почувствовала укол вины. Ей стало жаль мужа. Как он только терпит её характер? Вздорный, капризный…. «Хотя… он ведь знал, на ком женится. А значит — сам согласился» — она чуть улыбнулась этой мысли и, протиснувшись сквозь плотную толпу гостей в кимоно и смокингах, оказалась у длинного стола с угощением.       Белоснежная скатерть, аккуратно разложенные закуски, тарталетки с икрой. Каори едва не потянулась за одной, но сдержалась — корсет давил, а на сегодня ещё был запланирован полноценный ужин. — Приятно видеть хоть одну живую душу среди всей этой сверкающей витрины! — прозвучал рядом женский голос.       Каори обернулась. Рядом стояла пышная женщина лет сорока в ярко-жёлтом платье с подьюбниками. Вместо привычного утягивающего корсета ткань только подчеркивала формы, и Каори это невольно поразило — уж слишком дерзко на фоне японской сдержанности. Рыжие локоны, веснушки, глубокое декольте — вся она будто сошла с бала где-нибудь в Новом Орлеане. — Виски? — предложила та. — Вы… говорите по-английски? — А как же! — рассмеялась женщина. — Южная Каролина, ирландские корни! Флягу всегда ношу с собой — дело привычки, — она налила в пустой бокал янтарную жидкость и протянула Каори. — Стефани Эстон.       Они обменялись рукопожатием, Каори назвала своё имя. — Ты им произвела впечатление, это уж точно, — подмигнула Стефани, наливая себе.       Каори оглянулась — действительно, на неё посматривали. Но стоило заметить их взгляд — и как будто по команде отводили глаза. — А вы знакомы с мистером… Учихой? — спросила Каори, увидев затылок, мелькнувший в зале. — Ах, мистер Учиха, — выдохнула Стефани с улыбкой и осушила бокал. — Красивый, не правда ли? Волосы — загляденье! У моей покойной сестры таких не было даже в лучшие годы. Да и лицо… Настоящее, аристократическое. А вот жена у него… — она хмыкнула. — Бледная, как утренний туман. Говорят, живут раздельно. — Раздельно? — Ну, формально — супруги. А по факту… Он, вроде как, всё чаще в компании мистера Аягавы. Даже не скрывает. — И как давно они женаты? — Пару месяцев, не больше. Свадьбу помнят до сих пор. Говорят, с тех пор в их доме так и не зажгли ни одной свечи, — она усмехнулась. — Ну, ты понимаешь.       Каори чуть отпила из бокала. Всё стало ясно — слухи шептали о браке для галочки: без любви, без близости, без шансов. Стефани, наклонившись над столом, стащила с блюда брускетту и с удовольствием откусила. — Свадьба у них была в октябре. Взял в жёны дочь министра — чистая сделка с правительством, — проглотила она и тут же ослепительно улыбнулась. — А ваша когда состоялась? Как прошла? Кто был из гостей? Вы с мужем такие очаровательные!       Каори не успела ответить — Стефани вдруг заволновалась, замахала рукой кому-то за спиной. — Это же Элизабет! Вы обязательно должны познакомиться. Она — мастер по части укрощения японцев.       К ним подошла высокая, изящно иссушенная женщина в синем платье с бисерной бахромой. На голове — серебряный обруч с пером, волосы короткие, тщательно уложенные. Взгляд — острый, серый.       Каори кивнула в ответ, и они перекинулись парой фраз о погоде и нарядах, пока мисс Кэтчер не произнесла: — Я вдова. Муж умер от оспы шесть лет назад. — Сожалею… — Спасибо, — сдержанно кивнула Элизабет. — Он оставил мне достаточно, чтобы не зависеть от чьей-либо благосклонности. — Значит, вам многое позволено? — Практически всё, — усмехнулась она и отпила шампанское. — Деньги в Японии открывают не меньше дверей, чем в Лондоне. Но здесь к ним добавляют вежливость. Даже если тебя терпеть не могут.       Стефани, тем временем, долила Каори виски, заправила флягу обратно в декольте и весело подмигнула: — Пойду искать мужа, пока не напился. Ему трёх бокалов хватит, чтобы забыть, где он, и быстро ушла. Каори и Элизабет остались вдвоём. — Стефани, конечно, ураган, — заметила британка, глядя, как толпа расступается перед её подругой.       Каори усмехнулась, но тут взгляд Мадары вновь поймал её. Статичный, тяжёлый, будто изучал под микроскопом. — Он на меня смотрит так, словно… — Каори чуть склонила голову, — как будто заранее недоволен.       Элизабет проследила за её взглядом. — Мистер Учиха умеет впечатлять. Но многие женщины потом жалели, что дали себя впечатлить. — Он… опасен? — спросила Каори.       Элизабет прикусила губу: — Поначалу он кажется колючим и несносным… Но потом вы окончательно убедитесь в его паскудности, — и добавила загадочную улыбку.       В этот момент Каори ощутила руку на талии. — Вот ты где, — раздался голос Кэджи. — Говорила, что пойдёшь на воздух, а сама — флиртуешь? — он весело пожал плечами и представился. — У вас прекрасный английский, — отозвалась Элизабет. — Шекспир — мой учитель. «О звезды, не глядите в душу мне…» — Достойно, — кивнула женщина, но продолжения не последовало.       Кэджи слегка наклонился к уху Каори: — Пора возвращаться. Осталось пара важных знакомств.       Каори сжала губы и несколько секунд колебалась, прежде чем нехотя кивнуть и двинуться за мужем — сначала к одним гостям, затем ко вторым, третьим, четвёртым. Она вежливо улыбалась, кланялась, держала спину прямо и делала вид, что рада знакомству, хотя на деле уже скучала по шумной Стефани и строгой Элизабет. Не понимая половины диалогов, Каори механически поддерживала светскую игру, но взгляд всё чаще выискивал знакомые лица в толпе.       После пятого знакомства она дёрнула Кэджи за лацкан и отозвала в сторону: — Я неважно себя чувствую. Пожалуй, всё-таки выйду на террасу. — До ужина осталось совсем немного. Гости уже рассаживаются. — Я быстро. Подышу и вернусь, — заверила Каори, и муж, уловив её мягкую улыбку, сдался.       Она выскользнула из его полуобъятий и направилась к выходу, идя против потока — дисциплинированные японцы уже спешили занять места. Слуги раздвинули перед ней расписные панели, и, как только створки захлопнулись, шум зала резко стих — будто мир внутри дома остался в другом измерении. В груди полегчало.       На застеклённой террасе было пусто. Пруд, покрытый ледяной коркой, поблёскивал сквозь густые хлопья снега. Холодный воздух обжигал кожу, но давал желанную передышку. Каори остановилась, втянула мороз, приподняла подбородок и закрыла глаза. Она открыла ридикюль, достала портсигар, закурила — вернее, попыталась. Ветер раз за разом гасил пламя.       И тут — вспышка, резкий запах бензина. Кто-то зажёг ей огонь. Каори обернулась — перед ней стоял Мадара. В тишине террасы он казался вышедшим из другой сцены: высокий, строгий, с чуть приподнятой бровью. Он молча протянул зажигалку, и Каори, не сразу, но всё же нагнулась к пламени. Когда она выпрямилась и выдохнула дым, Мадара уже захлопывал крышку.       Он что-то сказал на японском. Интонация — без улыбки. Холодная, отстранённая. Она не поняла слов, только чуть приподняла подбородок — почти вызов. Мадара кивнул и ушёл. Створки распахнулись сами, будто кто-то изнутри следил за ним и торопился не задерживать дорогу.       «Преследует?» — Каори нахмурилась, стряхнула пепел. Мысль о том, что мистер Учиха интересуется ею, вызывала скорее раздражение, чем волнение. «Это теперь забота Кэджи. Пусть он разберётся с этим человеком».       Зазвенел гонг — сигнал к ужину. Музыка в зале оборвалась. Каори торопливо затянулась, сдвинула створку, выбросила окурок в снег и вернулась в тепло дома, где её ждали чужие лица и бесконечные тосты.       Когда Каори вернулась в зал, он уже пустел. Гости переходили в банкетную комнату, музыканты складывали инструменты. В углу, как ни в чём не бывало, сверкала рождественская ель — живая, высокая, с тонким ароматом хвои. Каори остановилась, будто её притянуло.       На миг перед глазами вспыхнула другая ель — в родительском доме, где всё было не так: отец, раскачиваясь в кресле, курил трубку и громко ругался на Эйзенхауэра. Мать молча кивала, сестра улыбалась мужу, а по полу сновали спаниели. Тогда, в ту зиму, снег тоже мёл стеной, но внутри было тепло. Утром они обменивались подарками и крепкими объятиями, хохотали, перебивая друг друга, — всё это было не сказкой, а её жизнью. Настоящей. Родной. Теперь — только эхо.       Она едва коснулась еловой ветки, и от этого простого жеста что-то кольнуло под рёбрами. Запоздалая потеря, о которой она даже не догадывалась, вдруг накрыла и не дала вдохнуть. Что она здесь делает? Среди этих людей, в чужом языке, в чужой культуре, где её вежливо терпят? Сколько ей жить среди тех, кто смотрит сквозь неё?       Она сжала ридикюль, будто это был единственный оставшийся якорь. Её не ждали, не звали — она сама пришла в эту жизнь, и теперь сама же должна как-то выжить в ней. Как долго ещё — неизвестно.       Шмыгнув носом, Каори выпрямилась и натянула перчатки — всё, достаточно. Позже она позволит себе слабость, но не здесь. Не сейчас.       Девушка ещё раз посмотрела на ель, как на старую подругу, которая уже не ответит, и пошла прочь — к людям, к ужину, к новой роли.