Глава II

      В тот вечер кабинет Кэджи, обычно холодный и строгий, наполнился голосами женщин. Каори рыдала без остановки, сжавшись у колен Элизабет. Стефани стояла у двери, заслоняя собой вход, будто отгораживала подругу от всего внешнего мира. Телефон на столе надрывался каждые полминуты, заливаясь трелями, но никто не реагировал. — Плачь, детка, пусть всё выйдет, — шептала Элизабет, осторожно гладила Каори по спине. — Оно само всё утихнет… Надо только выплакать до конца.       Каори всхлипывала судорожно, словно захлёбывалась изнутри. Голова наливалась тяжестью, тело трясло, грудь выворачивало. Всё смешалось: смерть Кэджи, смерть свёкра, резкий удар, холодная новость, ужас на линии. Гололёд, фары, кювет — и всё. И всё. Подруги среагировали быстро — оказались рядом. Закрыли дверь. Придержали, укрыли, молчали, не лезли — и этим спасли.       Стефани металась по кабинету, не зная, куда деть руки: — Может, капель каких? Врачей позвать? Так нельзя, сердце не выдержит… — Умолкни! — резко бросила Элизабет, не оборачиваясь. — Тут не врач нужен. Тут время. И тишина.       Ещё немного — и рыдания схлынули. Каори молча прижалась к бедру Элизабет, не в силах пошевелиться. Из глаз уже ничего не текло. Всё будто выжгло. Осталась глухая тяжесть и ощущение, будто тело стало ватным.       Элизабет уловила эту перемену, крепче сжала её руку и негромко, но твёрдо сказала: — Поживёшь пока у меня. Я это проходила. И юристов найду, и вещи соберём, — и Каори кивнула, словно в полусне. — Стефани, скажи Эрино собрать вещи. На три месяца, минимум, — скомандовала Элизабет. Та кивнула и вышла.       Когда они остались вдвоём, Элизабет обняла Каори крепче и почти неслышно прошептала: — Я тебя не брошу. Всё как-нибудь наладится.       Весь февраль Каори провела у подруги. Она много спала — не от отдыха, а от бессилия. Сон прятал её от реальности, в которой всё рухнуло. Ела мало: еда теряла вкус ещё до того, как касалась языка. Казалось, желудок стал пустым мешком, в котором ничего не держится. Иногда она просто смотрела в одну точку по несколько часов, не понимая, день сейчас или вечер.       Ночами её накрывали кошмары. Иногда она просыпалась с криком, с прилипшей к груди ночной рубашкой, с ногами, стиснутыми от боли. В других снах всё было тихо и слишком мирно — и это пугало сильнее. Утром она будто вылезала из колодца — тяжело, вяло, без сил, с ощущением, что за ночь прожила чужую, страшную жизнь.       Она почти не говорила. Только кивала, если Элизабет предлагала чай. Или шептала «нет» на вопрос, хочет ли выйти в сад. Она даже не могла плакать — всё выжгло в первую ночь. Теперь внутри была только сухая пустота.       Несколько раз Каори почти собрала чемодан. Хотела лететь ближайшим рейсом в Америку — в родительский дом, к тёплому камину, к запаху трубки отца. Но каждый раз, уже на полпути к двери, она садилась на стул и смотрела в пол. «Зачем? Там тоже ничего нет».       В марте девушка понемногу вышла из оцепенения. Тоска не ушла — она просто притихла и стала фоном. А поверх неё наложилось странное, глухое безразличие. Остались только привычные жесты — встать, умыться, надеть платье. Не для себя — для порядка. Она больше не рыдала, не рвалась в Америку, но и не жила по-настоящему. Просто существовала, скользя по дну. Иногда бродила по саду — не потому что хотелось, а потому что так надо. Воздух был влажным, пах мокрой землёй и распустившимися цветами. Миндаль, вишня, персики — всё цвело будто назло, щедро, ярко, бесстыдно красиво. Каори глядела на лепестки, как на что-то неуместное.       Иногда ароматы вызывали головную боль. Иногда — отголоски памяти: зелёный газон под босыми ступнями, мокрый нос спаниэля в ладони, журчание фонтана. Лето в саду, где отец дремал с газетой, а мама читала вслух на веранде. Где всё было просто — и никто не умирал. Но чаще всего ароматы не вызывали ничего. Только лёгкое раздражение — за то, что жизнь продолжалась, будто бы ничего не случилось.       Она ходила в сад как на процедуру, минут по десять. Сидела на лавке, молчала, смотрела на цветы — будто проверяла: «А мне уже можно?.. А я ещё здесь?». Её взгляд был пустым, а движения — медленными. Но тело слушалось. И в этом послушании было больше надежды, чем в любом сочувствии.       К концу месяца Каори начала есть чуть больше — не по голоду, а скорее по инерции, чтобы не тревожить Элизабет. Вернулся румянец, хотя в зеркале он казался ей чужим, как будто принадлежал другой девушке. Иногда ей хотелось надеть платье. И не первое попавшееся, а то самое платье — из той жизни, где она себе ещё нравилась. Пару раз Каори даже делала укладку — медленно, с перерывами, но всё же доводила до конца. Элизабет это замечала сразу, сияла, словно победила смерть, и торопилась хвалить: — Вот, видишь? Ты уже снова ты.       Но Каори знала, что это не совсем правда. Потухший взгляд не удавалось скрыть никакой тушью, а улыбка, даже ярко подведённая, всё равно дрожала в уголках. Порой ей казалось, что вся она — это всего лишь имитация. Копия того, кем была когда-то. И только Элизабет не позволяла этому ощущению разрастись — каждый день вытягивала её на короткие прогулки, напоминала, что впереди весна, и уверяла, что боль когда-нибудь отпустит.       В начале апреля Элизабет усадила Каори за один стол с адвокатом, чтобы обсудить наследство и имущество. Новоиспечённая вдова порывалась всё продать и первым рейсом улететь в Филадельфию, будто тем самым сможет вычеркнуть Японию из памяти. Но Элизабет возразила — не злобно, но с твёрдостью, с какой обычно закрывают дверь перед назойливым гостем: — Подумай, от чего ты отказываешься. Здесь у тебя три фабрики. Своя компания. Свой статус. А в Америке отец снова выдаст тебя замуж и, не спросив, вложит твои деньги в собственное дело. Ты ему и письма-то не пишешь — а думаешь, он за тобой соскучился? Нет, дорогая. Он соскучился по твоему наследству.       Слова прозвучали грубо, но правдиво. Каори не стала возражать — только поджала губы. Всё равно сердце гудело пустотой, и решения не рождались — выдавливались, как воздух после крика. Она отложила подпись, договорилась о новой встрече с адвокатом, посидела наедине со своими мыслями и, чтобы перевести дыхание, вышла на террасу с белыми колоннами.       На стриженом газоне уже стояли два плетёных стула и круглый столик под белой скатертью. Меж деревьев, где как раз распускались вишни, медленно прогуливалась Элизабет — с томиком викторианской прозы в руке. Весенний воздух звенел от пчёл, а сквозняк с реки лениво трепал шторы. Каори опустила руки на перила и впервые за долгое время почувствовала: её здесь ждут. Хотя бы за столом.       Она спустилась, села на стул и дождалась, пока подруга подойдёт. — Я… решила попробовать, — тихо сказала Каори.       Элизабет не всплеснула руками и не залилась радостью — только чуть улыбнулась, как воспитательница, услышавшая долгожданный ответ. — Вот и славно, — проговорила она. — Значит, не зря я столько в тебя вкладываю.       Из дома вышел слуга и поклонился: — Мисс, прибыл посыльный. Принёс цветы и конверт. — Цветы? Мне? — Элизабет чуть приподняла бровь. — Не вам. Миссис Умиваре.       Каори удивлённо приняла свёрток. Конверт — плотный, с гербовой печатью, бумага явно не дешевая. Внутри — аккуратные иероглифы, но прочесть она не смогла. Без слов протянула письмо Элизабет.       Та скользнула взглядом по строчкам и насмешливо фыркнула: — Мадара Учиха. Просит тебя о личной встрече. Заведение — не из тех, куда приглашают на ужин с родителями. Только развёлся — и уже охотится? — Он развёлся? — тихо переспросила Каори, пряча письмо обратно в конверт. — Его бывший тесть больше не у власти, — Элизабет откинулась на спинку кресла, пока служанка ставила чайник и сахарницу. — Вот и подбирает новое прикрытие. Для таких, как он, женщины — это или трофей, или трамплин. Иногда — и то, и другое.       Каори нахмурилась: — А можно приоткрыть завесу над именем Мадары Учихи? Что-то не так с его репутацией? — Он не святой, — отрезала Элизабет, — До брака встречался исключительно с чужими жёнами. Встречи — только ночью. Компании — сомнительные. После свадьбы вроде остепенился, но… — она пожала плечами. — У таких, как он, сердце — это просто ещё один актив. Холодный и доходный. — Но он богат? — спокойно уточнила Каори. — Богат — до неприличия. Строительство, электроника, верфи. И красив, мерзавец. Если хочешь — играй. Но знай, с кем садишься за стол.       Каори вспомнила его холодный, презрительный взгляд — как нож по горлу. Не сказав ни слова, разорвала конверт вместе с письмом. Бумага хрустнула, будто сам Учиха зашипел в ответ.       Элизабет едва заметно кивнула. На этом они и сменили тему.       Казалось, на том история и закончилась — так и не успев начаться. В следующие недели Каори ни разу не вспомнила о Мадаре: не возвращалась к письму, не обсуждала его с подругами, не интересовалась новостями о разводе. Будто вычеркнула. А вскоре и вовсе съехала обратно в дом мужа — теперь уже свой, — где с головой ушла в дела: изучала текстильную отрасль, корпела над японскими иероглифами, делала заметки, сводила счета. Иногда засыпала прямо за столом, со сведённой от усталости шеей и следом от ручки на щеке.       Она избегала гостей, светских раутов, даже прогулок с подругами. Уединение стало её щитом. Ссылаясь на траур, держала дистанцию — и вроде бы всё логично, всё прилично. Но за этим скрывалась не только скорбь. Каори с трудом выносила шум, разговоры, чужую живость. Мир по-прежнему казался тусклым, звуки — глухими, лица — неразличимыми. В ней жила слабая, вязкая меланхолия: не кричащая, но плотная. Как серая плёнка, скользящая по стеклу.       К началу лета посыпались приглашения в изысканных конвертах — с золотым тиснением, гербами, бантами. Торжественные обеды, частные балы, праздники в садах с фонариками и живой музыкой. Формально срок траура подходил к концу, можно было уже надевать светлое и появляться в обществе, но Каори складывала приглашения в ящик стола — без ответа. Не потому что горевала — скорее, потому что не хотела возвращаться в ту версию себя, которая раньше улыбалась в зале с хрусталём. Та версия умерла. А новая ещё только училась говорить на японском и считать в иенах — работы хватало с избытком, и это стало лучшим оправданием. Её дни были заняты до предела — и это позволяло не думать.       Осенью цифры и иероглифы начали вызывать скуку. В один из вечеров, лежа на кровати, Каори откинула бархатный полог и, взглянув на тяжёлый дисковый телефон на дубовой тумбе, набрала номер подруги. Накручивая провод на палец, она ждала, пока на том конце не раздастся голос. — Хочу сменить обстановку. Надоело прятаться, — сразу сказала она и впервые за долгое время усмехнулась. — Да, на этих выходных чествуют одного генерала… — протянула Элизабет с лёгкой насмешкой в голосе. — День рождения у него или похороны — я так и не поняла, что за праздник. Но предупреждаю: там будет тот, кого ты тщательно избегала. — Не хочу пересекаться с ним, — честно призналась Каори. — Есть какие-нибудь сборища, где его точно не окажется? Например, клуб состоятельных вдов? — Можем основать, — хохотнула Элизабет. — Только нас в нём будет ровно две. Но я ни разу не видела Мадару на гольф-поле. Зато знаю одного господина, который там бывает регулярно. Очень интересный, между прочим. — Неужели решила меня сосватать? — прищурилась Каори. — А почему бы и нет? Молодая, красивая, скучаешь без флирта. Время напомнить миру, кто ты. — Я предпочла бы скачки, — пробормотала Каори, сдерживая смешок. — Ну, извини, кони в Японии не на каждом углу. А гольф — вполне приемлемый компромисс. — Ладно. Записывай меня в ряды гольфисток, — сдалась она. — Вот и славно! — бодро сказала Элизабет. — Начнём с лёгкой разминки на лужайке.       Каори повесила трубку и вдруг ощутила знакомый прилив: предвкушение, азарт. Будто что-то живое снова зашевелилось внутри.       Но выходные принесла не трава, а дождь. Стена воды обрушилась на улицы, смыв все планы. Хуже того — вечером, проходя мимо кабинета Кэджи, Каори случайно услышала разговор. Японский давался ей трудно, но даже её уровень позволил понять суть: — Да брось, она ничего не замечает. Главное — отчёт чистенький. Деньги уходят, а она верит в каждую бумажку.       Пауза. Второй голос — мужской, с насмешкой: — Тико уже поставил своих на ключевые места. Осталось только оформить. Всё по-тихому.       Каори замерла. В этот момент внутри что-то оборвалось. Она развернулась и ушла, а слуге велела сказать, что плохо себя чувствует и гостей не примет.       В спальне зашагала взад-вперёд, не в силах найти опору. Руки дрожали. Гнев мешался с разочарованием — ей нужна была помощь. Но не адвокат. Кто-то, кто может войти в любую дверь и одним взглядом навести порядок. Имя всплыло само: Мадара Учиха. — Даже не знаю, что тебе сказать… — проговорила в трубке Элизабет, когда Каори озвучила идею обратиться к Мадаре. В голосе звенел скепсис. — Ты же ему отказала. Не удивлюсь, если он теперь сделает то же. — Думаю, одна короткая встреча освежит ему память, — спокойно ответила Каори, сжимая в пальцах тяжёлую трубку. — Ты уверена, что речь именно о нём? — уточнила Элизабет, заметно насторожившись. — Ещё недавно ты его избегала. А теперь, выходит, хочешь назначить встречу? — Это не свидание. Он был партнёром Кэджи, и, судя по бухгалтерским книгам, вложил в компанию серьёзные деньги. Если сообщить, что их расхищают, он вмешается — и быстро. — Понимаю, ты ищешь влиятельного союзника, — голос Элизабет стал мягче. — Но я могу познакомить тебя с другими бизнесменами. Надёжными. Возможно, даже более надёжными.       Каори молчала, и тишина выдала больше, чем слова. — Судя по паузе, тебе нужен именно Учиха. Что ж… сердцу не прикажешь. Постараюсь узнать, где он может появиться в ближайшее время. — Это срочно, — твёрдо сказала Каори. — Где его офис? — Так просто туда не попасть — требуется официальное приглашение. Да и сейчас выходные, все разъехались. Но, возможно… есть способ. Мы можем поехать к нему домой. — В гости? — удивлённо уточнила Каори, привстав на подушках. — Скорее, прогуляться мимо, — усмехнулась Элизабет. — Возьмём с собой Оливера, пусть будет мужчина для сопровождения. — Оливера? — Мой брат. Преподаёт восточные культуры. Недавно приехал из Лондона. Он знает, как говорить с такими… самыми японскими из японцев, — пошутила Элизабет. Каори согласилась, и на том разговор завершился.       На следующий день девушка готовилась к прогулке так, будто её ждал приём у самого императора. Она выбрала голубое платье длиной до колена с пышным подъюбником, надела короткие белые перчатки и аккуратно водрузила на голову шляпку с вуалью. Нанесла лёгкий слой пудры, яркую помаду, пару капель «Шанель №5» на запястья и надела туфли, которые пришлось начистить самой. На этом этапе Каори уже не столько наряжалась, сколько собирала броню. Именно так ощущалась эта подготовка — защитная оболочка.       Загудел автомобиль за окном, и только тогда она заметила, сколько времени провела перед зеркалом. Слуга появился на пороге и вежливо напомнил, что пора выходить. Каори взяла сумочку, ещё раз проверила отражение и направилась вниз.       Во дворе её встретила Элизабет — в скромном, но изысканном платье-футляре и с привычно сдержанной улыбкой. Рядом стоял высокий мужчина с рыжеватыми бакенбардами, аккуратно подстриженными и придающими лицу чопорный, британский оттенок. В руках — трубка, на голове — котелок. Он был одет чуть старомодно, сдержанно и с какой-то университетской неряшливостью, будто утро провёл за лекциями. — Это мой брат, Оливер, — представила Элизабет. — Какая интересная архитектура, — отметил он, оглядывая фасад. — Каменная кладка, английские пропорции… Должно быть, проектировали соотечественники. — Дом выстроен до войны, — мягко отозвалась Каори. — Гранит доставляли кораблями. Всё действительно по британским лекалам. — Оливер Кэтчер, к вашим услугам, — произнёс он с лёгким поклоном и осторожно коснулся её руки губами, словно соблюдая формальность, но не желая перегибать.Голос был бархатисто-учтивым, с лондонским акцентом и чуть насмешливой интонацией.       Каори ответила кивком. В этом человеке чувствовалась дистанция, но не холод. Он не делал резких оценок, не пытался казаться своим — и от этого общение оказалось почти комфортным. — Мы всё-таки едем к самураям? — уточнила она, обращаясь к Элизабет. — Как бы случайно, — отозвалась та, лукаво усмехнувшись, и села на переднее сиденье рядом с водителем.       Каори устроилась сзади. Машина тронулась.       В доме Учих, судя по всему, действительно не ждали гостей. У массивных ворот из тёмного лакированного дерева машину встретил мужчина в хаори и свободных шароварах. Он низко поклонился и сказал: — Я сообщу господину Таджиме о визите. Но должен предупредить: он не принимает гостей.       Элизабет, слегка высунувшись в окно, ответила с ослепительной улыбкой: — Передайте, что мисс Кэтчер хочет обсудить с ним деловое предложение.       Мужчина снова поклонился, без спешки скрылся за воротами. Через несколько минут они открылись, и водитель въехал внутрь.       Особняк оказался в традиционном японском стиле — центральный корпус с двумя флигелями, крытая терраса, черепичная кровля, карнизы с изогнутыми краями. Всё было вылизано до мелочей: чистые дорожки, ухоженный сад, зеркальные стёкла. — Впечатляет, — пробормотал Оливер, выходя из машины и рассматривая резные балки. Каори сдержанно кивнула. Видела и роскошнее, но стиль был безупречен. Она невольно расправила плечи.       На террасе их встретила молодая женщина в розовом кимоно. — Котонэ, — представилась она, поклонившись. — Прошу следовать за мной.       В доме было тихо. Деревянные полы скрипели глухо, стены — ширмы с горными пейзажами. Сквозь открытые сёдзи проглядывала лужайка, на ней работали садовники. Всё казалось отрепетированным, почти театральным. Каори замедлила шаг, услышав знакомый голос: — Ичи… ни… сан…       Голос был не крикливым, но властным — в нём звучало требование, ритм, опыт. Она подошла к краю террасы и взглянула вперёд. За внутренним садом располагался зал: двое юношей в кимоно отрабатывали удары деревянными катанами. За ними прохаживался мужчина в синем кимоно, поправляя стойки и продолжая считать. Тёмные волосы спадали почти до пояса. Движения — уверенные, точные. Мадара.       Каори застыла. Лицо залилось жаром — не от стыда, не от страха. Просто тело мгновенно узнало его. Как распознаёт огонь — не глядя, на уровне кожи. — Всё в порядке? — тихо спросила Элизабет.       Каори отвернулась от зала. — Да, — сказала она. — Просто интересный сад.       Но сердце колотилось, будто рвало грудную клетку изнутри. Всё, что не успело осознаться при прошлой встрече, сейчас хлынуло разом — как перегретый пар из-под крышки. Каори не могла понять, чего в ней больше — смутной надежды или беспокойства, которое сковывало плечи. Отступив от края террасы, она выдохнула, постаралась собрать лицо и догнала Элизабет.       Их провели в просторный приёмный зал с высокими балками, затянутыми в потемневшее дерево. Под самой крышей — узкая фрамуга, по стенам — белёсые перегородки-сёдзи, рассеивающие свет. Воздух внутри стоял прохладный и сухой. Женщина в кимоно что-то тихо сказала служанкам, затем вежливо указала на расстеленные подушки дзабутон в центре.       Одни из сёдзи сбоку сдвинулась — в зал впустили вид на сад: расчерченные дорожки, причудливо подстриженные сосны, яркие клены. Где-то журчал тонкий ручей, над ветвями пронеслась тень птицы. Ветер принёс запах влажной земли и хвои.       Элизабет легко опустилась на колени, раскрыла узкий веер и стала медленно обмахиваться, как будто находилась дома. Оливер сел неуверенно, с шутливым ворчанием вытянул ноги вбок и примостился, придерживая котелок. Каори, стараясь не отставать, приняла ту же позу, что и подруга, хоть в ней и ощущалась каждая кость. Из сада доносился знакомый счёт: «Ичи, ни, сан…» — ритм, голос, командная интонация. Каори, узнав, сжалась.       Котонэ, вновь поклонившись, мягко сообщила, что господин Таджима скоро прибудет, и будет подан чай. Затем она передала указания стоящим у выхода служанкам и скрылась. Те скользнули створками, провожая её. — Кто это был? — наклонившись, спросила Каори почти шёпотом. — Его молодая жена. Мадам Таджима, — прошептала Элизабет, прикрывая рот веером. — Таджима — отец Мадары. Он сейчас подойдёт. — А я не могу поговорить с Мадарой напрямую? — нахмурилась Каори. — Сначала пусть узнает, что ты пришла, — уклончиво отозвалась подруга, и перевод скользнул в сторону брата: тот с интересом изучал резьбу на балках, будто оказался в музее.       Вскоре в зал внесли низкие лакированные столики. Служанки расставили пиалы, положили рядом моти. В чаши налили густой тёмно-зелёный напиток. — Это матча, — сказала Элизабет, заметив, как Каори чуть нахмурилась, изучая вязкую поверхность.       Она не успела поднести чашу ко рту — створка в дальнем конце зала скользнула в сторону. Вошёл высокий худощавый мужчина в повседневном тёмном кимоно. Лицо — строгое, с усталым взглядом, в уголках глаз — глубокие морщины. Чёрные волосы были аккуратно заколоты сзади, в них отчётливо поблёскивали седые пряди. Служанки у входа молча опустились в глубокий поклон и сразу же прикрыли за ним дверь.       Элизабет и Оливер синхронно склонили головы. Каори тоже поклонилась, выпрямилась и взглянула на вошедшего. Тот медленно прошёл к ним, сел на татами напротив, поджав ноги в позу сэйдза, и сухо поздоровался.       Элизабет легко отозвалась по-японски, и между ними завязался диалог — речь шла о продаже коллекционного оружия. По знакомым обрывкам слов Каори поняла: сделка интересует обе стороны. Вскоре подключился Оливер — его японский звучал неуклюже, но хозяин дома отнёсся с терпением, и разговор перешёл в более оживлённое русло.       В дальнем конце зала резкий звук: створка сдвинулась слишком громко. Каори вздрогнула. В проёме стоял Мадара — ещё в тренировочном кимоно, босиком, с бинтами на ладонях. Его взгляд — прямой, колючий. Он не поздоровался. Только замер на секунду, будто бы не ожидал видеть её здесь. Затем, с досадой на лице, начал разматывать бинты — быстро, раздражённо — и, не сказав ни слова, пошёл вдоль террасы, исчезнув за угол. Служанки у входа замерли в поклоне. Сёдзи скользнули обратно. — Позвольте принести извинения за поведение моего сына, — спокойно произнёс господин Таджима, слегка склонив голову. — Он не был должным образом осведомлён о вашем визите… и позволил себе проявить несдержанность. Прошу вас не держать зла.       Он наклонился в извинительном поклоне и, выпрямившись, чуть сместил корпус — жест, достаточный, чтобы понять: беседа завершена. — Кажется, нужный эффект достигнут, — прошептала Элизабет по-английски, спрятав улыбку за веером. Потом, на японском, обратилась к хозяину: — Мы не смеем отнимать у вас больше времени, — и добавила в сторону брата: — Мистер Кэтчер, будьте джентльменом, помогите мне подняться, — добавила она в сторону брата. — Мои ноги обиделись на меня, совсем их не чувствую. — Считайте это моим героическим подвигом, — с театральным кряхтением отозвался Оливер, поддержал сестру под локоть и деликатно помог ей встать.       Каори тоже поднялась, осторожно выпрямив колени. Она краем глаза заметила, как Таджима бросил на неё внимательный взгляд — уже не просто отстранённый, а изучающий. Возможно, он что-то понял. Возможно, только начал подозревать.       Они обменялись поклонами у выхода. В коридоре Каори ускорила шаг — ноги сами несли её прочь.       «И всё? — промелькнуло с горечью. — Глянул как на призрак и исчез?» На повороте она чуть не врезалась в служанку. — Госпожа Каори, — та склонилась в вежливом поклоне, — Мадара-сама хочет вас видеть. Каори на мгновение растерялась, но быстро взяла себя в руки. Лицо её осталось спокойным. Только глаза дрогнули. Она мельком взглянула на Элизабет. Подруга едва заметно кивнула, не произнеся ни слова. Каори поклонилась служанке и, сдерживая внутреннюю дрожь, пошла за ней, чувствуя, как по спине ползут мурашки. Не от страха — от ясного понимания: сейчас начнётся главное.       Через боковую террасу её провели в соседнее здание с решётчатыми стенами, где сквозь щели пробивался косой свет. Служанка молча отворила тяжёлую дверь, и Каори вошла.       Кабинет напоминал гибрид старинного японского дома и западного делового интерьера: на полу лежал тонкий ковёр, стены занимали книжные полки и застеклённые шкафы с папками. В центре стоял тяжёлый дубовый стол с бронзовой фурнитурой, заставленный бумагами, чернильницей и дисковым телефоном. В углу — старый глобус, рядом — кожаные кресла и столик с графином воды.       Каори почти не задержала на всём этом взгляда — её внимание приковал Мадара. Он сидел на краю стола, записывая что-то в блокнот. Волосы были ещё влажными — явно после тренировки. Увидев её, он захлопнул блокнот, поднял глаза и холодно произнёс: — Я буду говорить простым языком… — отчеканил он, нарочно понизив голос. — И очень медленно… Что означает ваш визит? Сомневаюсь, что это простая случайность.       Застигнутая врасплох таким тоном, Каори растерялась: из головы тут же вылетели все заранее заготовленные фразы. Во рту у неё пересохло, и она судорожно сглотнула, чувствуя, как сердце стучит где-то в горле. — Да… мне… — начала она, заикаясь и лихорадочно перебирая слова на японском. — Мне нужен разговор с вами.       Мадара нахмурил брови ещё сильнее: — Так говорите, — процедил он, слегка ухмыльнувшись.       Каори опустила взгляд, пытаясь отдышаться. В голове крутились обрывки фраз, она повторяла их про себя, словно на экзамене. — Я знаю, что вы были партнёром моего мужа, — проговорила она наконец, стараясь придать голосу твёрдость. — Я унаследовала его бизнес, и сейчас там большие проблемы. — И вы просите о помощи? — скептически прищурившись, уточнил Мадара. — Да, мне нужна помощь, — подтвердил её тихий, нерешительный голос.       Мадара посмотрел сквозь неё, будто мысленно раскладывая всё по полочкам. Затем он тяжело вздохнул, обошёл стол, взял блокнот, что-то быстро записал, вырвал лист и протянул Каори. — Приходите завтра по этому адресу, в десять утра, — произнёс он с показным безразличием, а затем насмешливо хмыкнул: — Там будет переводчик. Не придётся мучиться с языком, как сейчас.       Каори вдруг ощутила всплеск радости, однако сердце сжалось от непонятной обиды. — Почему вы злитесь на меня? Что я сделала? — Вам этого не дано понять, — коротко бросил он. — И всё же… — Каори приподняла подбородок, стараясь не выдать волнения. — Я хочу знать.       Мадара ухмыльнулся, окинул её долгим взглядом и негромко произнёс, словно говоря сам с собой: — Женское упрямство сведёт в могилу любого…       Он отвернулся, подошёл к книжной полке, медленно провёл пальцами по корешкам папок и, не оборачиваясь, добавил: — Мне пора возвращаться к делам. Вас проводят до выхода.       Густая тишина навалилась на Каори, когда он замолчал. Щёки горели, колени дрожали, но она попыталась сохранить осанку. Спрятав лист с адресом в сумочку, девушка развернулась и в несколько быстрых шагов вышла из кабинета, чувствуя на себе ледяное послевкусие этой встречи. В коридоре её уже ждала служанка, готовая проводить к выходу. А в груди всё пульсировало — слишком яркая эмоция для короткого разговора. Страх или симпатия? Шанс и проклятие? Только время способно было расставить всё по местам.