Глава V

      Утром её разбудили в полшестого. Каори, к удивлению, проснулась быстро — хотя обычно не вставала так рано. Мичиро помогла ей одеться, привести себя в порядок и отвела в комнату рядом с кухней. Маленькая, светлая, с видом на сад — почти уютная, если бы не утренний холод и тишина.       У стола уже сидела Котонэ. Спина прямая, взгляд пустой. Услышав шаги, она чуть кивнула и пригласила жестом присоединиться.       Каори села — не на лодыжки, как полагалось, а сбоку, по-европейски. Пышная юбка слегка примялась, но она не поправила — слишком много других раздражителей.       Перед ней аккуратно стояли миски: суп мисо, тушёные овощи, зелёный чай, свежий белый хлеб. Всё выглядело достойно… если бы это был ужин.       Каори взяла чашку с зелёным чаем, сделала осторожный глоток. Горький. Тёплый. Без вдохновения. Отставила обратно, потянулась за миской с рисом — тоже не хотелось. Она съела немного, чтобы не показать пренебрежения, и, выждав паузу, спросила: — А кофе у вас есть?       Котонэ подняла взгляд от своей пиалы, будто вопрос прозвучал слишком громко. — Есть, — сказала она спокойно. — Но его подают только мужчинам.       Каори слегка приподняла бровь. — Интересно. Это из соображений экономии… или морали?       Котонэ выдержала паузу, аккуратно положила палочки на держатель. — Кофе считается вредным для женского тела. Он возбуждает кровь, повышает пульс. Может вызвать… излишнюю впечатлительность.       Она сказала это вежливо. Без нажима. Будто цитировала чей-то учебник по женской сдержанности. Каори хмыкнула. — Потрясающе. А у мужчин, значит, кровь не возбуждается? Или им, наоборот, полезно быть в тонусе, а женщины пусть останутся в обмороке?       Котонэ слегка опустила голову, пряча реакцию. — Это традиция. Она формирует равновесие. Женщина должна быть уравновешенной, особенно за завтраком.       Каори склонила голову набок, почти ласково. — Люблю, когда равновесие обеспечивается лишением прав. Это так утончённо.       Котонэ чуть повела плечом, но голос не дрогнул: — Я могу попросить служанку принести вам кофе. Если вы настаиваете.       Каори сделала жест рукой — вежливый, но отрезающий. — Не стоит. Я не собираюсь пить его как контрабандист. Или хуже — как капризная американка, которая «опять не уважает наш уклад».       Она повернулась к саду, не скрывая иронии: — Просто… странно. В Филадельфии кофе — это утро. Свобода. Самообладание. А здесь — почти вызов.       Котонэ чуть смягчилась, проглотив очередную ложку супа. — Просто здесь это не так принято. — И вас это устраивает?       Та замерла. Глаза — спокойные, но в глубине мелькнуло что-то похожее на сомнение. — Я не привыкла думать об этом. Это просто часть порядка.       Каори кивнула, не отводя взгляда. — Вот в этом и проблема. Когда порядок вшит так глубоко, что перестаёшь его замечать.       Котонэ ответила сдержанной улыбкой, сделала короткую паузу и сменила тему: — После завтрака вам нужно собраться в поездку. Мадара-сама настоял, чтобы вы выглядели сдержанно. Он хочет вам кое-что показать. — Повезёт в лес и там оставит? — усмехнулась Каори, отпила чаю.       Чашку поставила с раздражением — слишком мягкий вкус, слишком вежливый завтрак. Попросила сварить кофе. Без извинений. Котонэ кивнула. — Полагаю, он хочет познакомить вас с частью своей жизни. Это честь. Мадара-сама редко ездит куда-либо, если это не связано с бизнесом.       «Интересно, что ты мне покажешь…» — мысленно отметила Каори. Возражать не стала. Про «честь» не спорила, о решениях без согласия не напоминала. Быстро позавтракала, всех поблагодарила и поднялась к себе.       В гардеробной копалась долго. Траурная одежда, судя по всему, ещё не была распакована. Пришлось выбрать платье-футляр: закрытые плечи, мягкая приталенность, скучное и строгое — достаточно, чтобы пройти фильтры «сдержанности».       Повязала на шею платок, надела перчатки и белую шляпу с широкими полями — знакомый силуэт, кусочек другого берега. Напоминание: она чужая.       Когда Каори спустилась, у крыльца уже стояла машина. Дверь открыли молча. В салоне сидел Мадара в сером костюме, белой рубашке, красном галстуке, жилете и с газетой в руках. Поза будничная, взгляд сосредоточен. Ни приветствия, ни взгляда в её сторону. Каори села рядом и так же молча уставилась в окно.       Машина тронулась. Первый километр прошёл в тишине. — Могу я узнать, куда пролегает наш путь? — поинтересовалась Каори. — Туда ехать пять часов, — бросил он и перевернул страницу. — Можешь поспать. Увлекательных разговоров в пути не будет. — И к чему такая таинственность? Неужели меня везут подписывать очередной пакет документов? Что на этот раз я продам? Душу?       Уголок его рта приподнялся. — Разве ты не продала её в тот момент, когда потребовала переезда в мой дом? Сделка с дьяволом — объединиться с ним, чтобы вместе меня уничтожить? — он оторвал взгляд от строчек, глянул на неё в упор, и в этой улыбке было нечто ядовито-игривое: — Или как у вас там заведено в протестантской этике? Сначала оплата, потом результат? Или наоборот?       «Шутит. Хороший знак. Значит, после вчерашнего не обиделся», — отметила про себя Каори и подыграла, удержав фокус: — Дьявол мне не поможет. Я не на той стороне. Только экзорцист. Одержимость махинациями — это, знаете ли, лечится. Мы вас спасём.       Мадара усмехнулся, не отрывая взгляда от газеты: — Приятно видеть такую самоотверженность. Особенно у людей, которые не справляются даже с собой.       Каори улыбнулась шире: — О, считаете меня неуправляемой? Это, скорее, преимущество в деле с вами. Помогает не терять здравый смысл и не покупаться на дешёвые манипуляции.       Мадара оторвался от газеты, посмотрел на неё. В глазах — игра. Будто началось пари, и ставки уже сделаны. — Здравый смысл? — переспросил с холодной усмешкой. — Ты уверена, что не спутала его с амбициями, гордыней и хронической избалованностью?       Каори не сбавила тона, голос звучал спокойно: — А вы уверены, что не навязываете сейчас свою точку зрения? Хотя, признаю, делаете это мастерски, — она сделала паузу и продолжила: — Жаль только, что я её ни в чём не разделяю.       Мадара ещё раз усмехнулся. Так, как улыбаются детям, когда те бьют лопаткой о песок. — Отличная вышла перепалка. Ты победила. У тебя есть право на последнее слово, и на этом закончим.       Каори фыркнула и отвернулась к окну. «Блестящий перехват контроля. Играючи, без лишних движений», — вздохнула она. Но лёгкий флирт удался — это повысило тонус и подняло настроение. Чувствуется напряжение, мысль о совместной ночи уже не казалась сумасшедшей. До конца дня будет не один такой разговор, и под конец понадобится разрядка.       Дорога тянулась мучительно долго. Поля сменялись холмами, холмы — горами, те снова уступали место полям. Октябрь уже раскрасил пейзажи в оттенки жёлтого. Иногда проносились города и деревни — аутентичные, тихие, будто жили в собственном ритме, никуда не спеша.       Небо постепенно заволокло тучами — к вечеру, казалось, обязательно хлынет дождь.       Мадара дочитал газету, затем достал блокнот и начал делать записи. Сосредоточенно, серьёзно — будто составлял мирный договор между Южной и Северной Кореей. Каори заскучала почти сразу. Сняла шляпу, устроилась поудобнее и позволила себе уснуть. Ближе к пункту назначения её разбудили. За окном уже начинался город — незнакомый, серый от облаков и тихо гудящий своей обычной жизнью.       Каори взглянула в окно: обгорелые фундаменты чередовались с новыми фасадами, ещё пахнущими краской. Асфальт рвался гравием, а вместо тротуаров местами лежали дощатые настилы. По обочинам — штабеля кирпичей, доски, краны, свёрнутые сетки. Город собирали, как пазл — улица за улицей. Среди прохожих мелькали дети в школьной форме, старики на костылях. Знак над дорогой подсказал — это Хиросима.       Водитель открыл ей дверь. Мадара обошёл машину и коротко кивнул на серое здание впереди. — Это музей памяти жертв бомбардировки Хиросимы. Открыт в пятьдесят пятом. Предлагаю ознакомиться. Будет… познавательно.       Каори не ответила. Внутри — резкий всплеск раздражения, но лицо оставалось спокойным. Конечно. Сейчас он будет рассказывать, как Америка разрушила его город. Зачем вообще он её сюда привёз? Чтобы ткнуть носом в руины и объявить виновной?       Она почти села обратно в машину, но передумала. Вздохнула. Ремешок сумки натянулся в пальцах. Молча шагнула за ним.        У входа Мадара кивнул. Билеты не потребовали — очевидно, он им тут как спонсор. Каори поклонилась дежурному — из вежливости, не из убеждения.       Мраморный пол отдавал холодом через подошвы. Коридоры строгие, гулкие, на стенах ничего лишнего. Фотографии, стекло, схемы. В воздухе запах пыли и металла. В соседнем зале слышались голоса экскурсоводов. Кто-то шептался. Где-то хрустнула крышка стеклянной бутылки.       Мадара повёл её в западное крыло. — Здесь — всё про день бомбардировки, — проговорил он так, как диктуют условия договора: без эмоций, но не без расчёта.       Каори сдержанно кивнула. Скользила взглядом по витринам: фото сгоревших домов, макеты грибовидного облака, изогнутые ложки, искривлённое стекло. Рядом — школьники. Одна девочка указала пальцем на обугленный велосипед.       «Скоро начнётся», — подумала Каори. Обвинения. Скрытая проповедь. Он ведь специально выбрал это место.       Они остановились у одной из витрин. Детские ботиночки. Заколка с погнутыми зубцами. Зубная щётка как будто из муки и пепла. Всё — как из пламени. — Знаешь, почему ты здесь? — произнёс Мадара негромко. Бархатный баритон. Как в суде перед оглашением приговора. — Чтобы вызвать у меня слёзы? — спросила она без особой интонации. — Чтобы показать, что я помню.       Каори выдохнула через нос. — Помните что? Что моя страна сбросила бомбу? Я в курсе. Но я не нажимала на кнопку.       Мадара повернул голову. Не быстро. Его взгляд был слишком спокойным — так глядят не на собеседника, а на объект анализа. — Но ты представитель своего народа. Америка — в твоём голосе, в фамилии. В твоей коже.       Каори почувствовала, как вспыхнули уши. Сердце замедлилось — инстинктивная реакция перед взрывом. «Нужно сдержаться. Он провоцирует. Он хочет меня вызвать на эмоции». — А вы кто тогда? Судья? — Я — тот, кто потерял, — Мадара кивнул на витрину. — Это принадлежало моей матери. Всё, что от неё осталось.       Каори взглянула на заколку. На секунду — только на секунду — её дыхание сбилось.       Она ответила тихо, почти сдержанно: — Я не министр обороны. Не генерал. Не учёный в Лос-Аламосе. Я не заказывала бомбардировщики. — Но ты пришла в мою страну. В мой дом. С именем тех, кто заплатил за это. Твоя же семья спонсировала американскую армию, не так ли?       Рядом щёлкнул затвор — кто-то из школьников сделал снимок. Каори сжала челюсти. «Он срывает на мне свою боль. Ему плевать, что я ни при чём. Главное — вложить в меня вину, сделать мишенью. Назначить меня символом расплаты».       Она подошла к другой витрине. Металл и ткань слились — складки будто отпечатались в железе. Муляж человеческой руки — чёрный, скрюченный. Её пальцы задрожали, и она незаметно вцепилась ногтями в сумку. — Вам легче, если я буду виновата? — почти прошептала Каори. — Вы хотите, чтобы я попросила прощения за то, чего не делала?       Он смотрел молча. Без гнева. Как хирург, выбирающий, куда резать. Каори медленно повернулась, глядя ему прямо в глаза. Голос зазвучал хрипло, но чётко: — Я не буду за это извиняться. Вы можете поставить меня на колени, схватить за волосы, приставить нож к горлу — но я никогда не стану просить прощения за то, чего не делала.       Секунда молчания. Даже дети замолкли. Мадара чуть склонил голову. — Я хочу только одного. Чтобы ты знала, где стоишь. На чьей земле.       Каори усмехнулась — почти невесомо. — Тогда ждите вежливого поклона. Но не признания вины. — Можешь привезти меня в музей Пёрл-Харбора, — добавил он, обернувшись. — Он хотя бы цел.       Она не двинулась с места. Его шаги эхом отдавались по залу. Каори смотрела вслед — с лицом, которое всё ещё было маской. Только кулаки предательски сжимались.       Внутри — пожар. Не вина, а гнев: бешеный, острый, бьющий в висок. «Ты хочешь сделать меня символом твоей трагедии, символом геноцида. Но я — не алтарь. И не стану твоей жертвой. Я не позволю тебе выместить боль на мне».       Каори развернулась и пошла прочь. Не торопясь. Ровно. С высоко поднятой головой. Она ещё покажет, каково это — стоять на пепле и не гореть.       Каори вышла из музея. Капли дождя скользнули по полям шляпы, стекли по щеке. Воздух пах металлом и пылью — тот самый запах, что остался в залах. Она поспешила к машине, села сама, не дожидаясь, пока откроют дверь. Пальцы дрожали на коленях, но губы сжаты. Ни слова.       Мадара вернулся через пять минут. Спокойный, без единой складки на костюме. Сел рядом, как будто между ними ничего не произошло. — Поехали, — бросил водителю.       Каори смотрела в окно, стараясь не дышать с ним в одном ритме. Знала: если сейчас скажет хоть слово — сорвётся. Не из сострадания. Из ярости. Он же этого и добивается. Загнать в угол. Выбить эмоцию. А потом обернуть её в слабость и выставить жалким зрелищем.       Машина свернула к воротам, скрытым за навесом в японском стиле. Сквозь прорезь в заборе виднелся сад с каменными фонарями, увлажнёнными дождём, низкие чайные павильоны, вьющиеся по решёткам растения. Их встретили с поклонами — женщина в кимоно цвета сакуры и пожилой мужчина в хакама. Провели к беседке под клёнами, где пахло свежей древесиной, рисом и влажной землёй.       Подача — идеальна. Всё неспешно, как будто их спор — мираж. Сначала принесли зелёный чай. Потом — дюжину блюд в маленьких пиалах: рис с кунжутом, васаби, морские гребешки, соевый суп, маринованный дайкон.       Каори смотрела на еду, но не могла глотать. В горле стоял ком. Мадара ел — расслабленно, как после победы. Наслаждался покоем, не торопился. Это была показательная демонстрация контроля. Как у самурая, который вонзил меч и теперь вытирает его от крови. — Что дальше в списке? — её голос прозвучал слишком тихо, но остро. — Нагасаки? Тоже покажете мне фотографии тел, кожи, криков?       Он посмотрел на неё: — Я сказал всё, что хотел. Но ты ещё не доросла до разговоров об этом. Юношеская спесь застилает тебе разум.       Каори ухмыльнулась так, как может только человек, который хочет ударить вилкой. — Подождёте, пока состарюсь? А потом снова попытаетесь вбить в меня вину за чужие преступления? — С тебя требовать — пустая трата времени, — отозвался Мадара спокойно. — Ты сама когда-нибудь к этому придёшь. И тогда я тебя выслушаю. — Долго же вы собираетесь ждать. Может, найдёте кого-нибудь покорнее? И будете шантажировать совестью до самого слома?       Он поставил палочки на подставку. — Как я и сказал, ты слишком юна. Отчего-то показалось, что ума в тебе больше, чем у среднего американца. Показалось.       Каори стиснула зубы. — Гениально. Сравнили меня со всей страной. Прямо как в музее: взять личное — и растянуть до коллективной вины, — он только чуть усмехнулся. А она продолжила — чуть громче: — Ничего не выйдет. В Японии принято извиняться за всё, вы этого и ждёте от меня. В Америке учат просить прощения за собственные ошибки. — И избегать ответственности, — дополнил Мадара. — Любым способом. — Это очень громкое заявление. На какой выборке построено? На трех деловых партнёрах-американцах?       Мадара вздохнул, осмотрел стол, цокнул языком. Было видно, что разговор начинает ему надоедать. — Ваш президент Эйзенхауэр однажды сказал: «Если будешь защищаться от внешнего зла, не разрушь изнутри то, что сам защищаешь». У вашего народа этого не получилось. Вашу страну разъедает гордыня, невежество и нежелание отвечать даже за собственные ошибки. Что уж говорить о чужих. — Выдрали цитату из контекста. Браво! — парировала Каори. — Вот только Эйзенхауэр предупреждал о вас — о тех, кто в защиту своих потерь готов оправдать новые. Его фраза не про вину, а про границы, которые нельзя переступать.       Она сделала паузу, будто собиралась что-то добавить, но осеклась: поняла, что сказала это на повышенном тоне. Глупо. Он ведь только этого и ждал. Мадара чуть заметно кивнул, будто ставя галочку. Не ответил сразу — подцепил палочками кусочек рыбы, обмакнул в соус, продолжил есть. Движения — отточенные, без спешки. Смаковал не еду — её срыв. — Вижу, диалог перестал быть рациональным… — произнёс негромко, но так, чтобы она услышала интонацию. — У вас переход на эмоции в споре — это что-то национальное? — он отставил пиалу и снова взял палочки. Поза расслабленная, взгляд ленивый. Как у учителя, что наблюдает, как ученик завалил ответ.       Каори медленно выдохнула в колени. «Манипуляция. Продавил на реакцию — и теперь в ней же обвиняет. А позже ещё припомнит. Желательно при всех». Она сделала глоток чая, склонив голову — не в знак покорности, а чтобы скрыть дрожь в пальцах. Поставила чашку, выпрямилась и взглянула прямо ему в лицо: — Чего вы добиваетесь? Только честно. Хотите воплотить в жизнь фантазию, где американка надевает кимоно, молится духам на домашнем алтаре и кланяется вам каждое утро? Это принесёт вам моральное удовлетворение?       Мадара посмотрел на неё чуть снисходительно. Улыбка была сухой, почти усталой, как у человека, который сотни раз слышал один и тот же детский вопрос и каждый раз отвечал одинаково. — Я ничего не хочу, — мягко произнёс он. — Это ты пришла в мой дом, — Мадара чуть наклонился вперёд, — и была предупреждена: в моём доме чтут культурные традиции. Ты согласилась… Но не прошло и суток, как ты уже борешься за свои права, споришь и обвиняешь, — он прищурился, чуть склонив голову вбок. — Может, это ты чего-то добиваешься?       Каори сглотнула. Мадара подал это почти ласково — и тем больнее звучала суть: ты неблагодарна. Ладони вспотели, будто её действительно застали за чем-то постыдным. Мозг лихорадочно искал выход. Ничего. Пауза затягивалась.       На губах Мадары появилась едва заметная улыбка: ещё немного — и она начнёт оправдываться. Он этого ждал.       Каори вдохнула, собрала остатки злости в кулак — и выдала сдержанно, но отчётливо: — Вы не просто сохраняете традиции, вы используете их как щит. Прячете за ними контроль, который хотите установить. Но если вы на самом деле уверены в себе, зачем столько уловок?       Он хмыкнул. Запоздалая реакция. Как гол после финального свистка — по делу, но счёт уже не изменить.       Мадара потянулся к тонкому колокольчику, подвешенному у столба — тот звякнул, легко, будто стекло ударилось о фарфор. С ближайшей дорожки почти сразу вышла женщина в розовом кимоно и с зонтом. Неслышно ступая по камням, она приблизилась и вежливо поклонилась. Мадара кивнул, не меняя выражения лица, — вежливо, почти буднично попросил принести счёт и проводить гостью.       Женщина снова поклонилась — уже Каори. Не встречаясь с ней взглядом, терпеливо выждала, пока та встанет, поправит шляпу и обуется. Затем подняла над ней зонт и шагнула рядом, провожая по мокрой садовой дорожке — мимо подстриженных кустов, низкой ограды и каменных фонарей. Воздух был густой от влаги и древесного запаха.       У машины служанка снова склонилась, коротко, по всем правилам, — и сразу ушла, не оборачиваясь. Каори осталась одна. Села в салон, закрыла дверь, стянула перчатки и посмотрела в сад.       Скоро он появится. Сядет рядом — всё с той же ледяной вежливостью. Посмотрит. Спокойно, победно. Как человек, получивший не просто согласие, а признание. А вечером… вечером он разденет её — и напомнит: благодарность — это не просто чувство. Это долг. А долги нужно вовремя отдавать.