6. утро

Мама будет в ярости. Они просыпаются вдвоем, в объятиях друг друга. И, конечно, это не мягкая двуспальная кровать в форме сердца, но с любимым — и продавленный, скрипучий диван вполне себе супружеское ложе. В комнате появляется Андрей, одетый в черную футболку и черные шорты, бросает на столик перед диваном блистер. Слава, не успев продрать глаза, спрашивает: — Че за преп. — Лира. — Трехсотки? — Да. Слава переворачивается на спину. — Золиков не было? — На бензы сейчас ценник высокий. Не будет. Господи, о чем они говорят? Андрей садится на офисное кресло, закуривает прямо в комнате, придвигает пепельницу. Журнальный стол завален различным хламом: старенький ноутбук, зеленая тряпка, два одноразовых бритвенных станка, крем от прыщей, кружка с остатками чая и непосредственно пепельница. Самое ценное (в материальном плане, девочки, в материальном), что здесь лежит, — это блистер с таблетками. Видимо. И ноутбук, конечно. — Жди, пока цены не уронят в даркнете, — говорит Андрей и стряхивает в пепельницу. — Либо пока Арсен не порешает вопрос. — Бля, Арсен… — Нужно помириться с ним, да. Больше поспать не дадут. Палексия приподнимается, оперевшись локтем о диван, и стряхивает головой, разметывая смятое и беспорядочное каре. У нее полный мочевой пузырь и в горле сухо как в пустыне. Андрей закидывает ногу на ногу и томно курит. — Я так понимаю, у нас новая супружеская пара, — говорит он. — Андрей, не еби мозга, пожалуйста, — просит Слава, сползает с дивана и поднимает с пола штаны. На Лесе юбки нет. Сейчас она только в блузке и нижнем белье. И здесь присутствует Андрей… Палексия краснеет и сводит ноги вместе, и Андрей, заметив это, раздраженно вздыхает и разворачивается на офисном стуле спиной к полураздетым любовничкам. — Голова трещит от выпитого? — спрашивает Андрей. — Не особо, — говорит Славик. — Будешь гикать? Продолжаем? Или толер сбрасываем? — Я пока думаю придержать коней… — Слава озирается на Лесю, судорожно натягивающую юбку. — Делу время, потехе — час. — Мудро. К Арсену когда поедешь? Слава звонко застегивает ремень и, наконец, встает на ноги. — На днях. Сегодня не буду… взбесится, скорее всего. — Я ему напишу, узнаю его расписание. Хуй его знает, куда долг журналиста его дернет вечером. Нужно нормально к нему съездить и поговорить, сам знаешь: по Интернету с ним говорить — без толку, пиздит много. Это я, — Андрей озирается и, эротично изогнувшись из-за спинки кресла, роняет в пепельницу горелый табак, — больше Лесе объясняю, что такое Арсен. Палексия спрашивает, где у них здесь туалет. Ей не особо интересен Арсен. Особенно когда мочевой пузырь держится на последнем издыхании, как переполненная дамба. «Я провожу», — говорит Слава, берет ее за руку и ведет. Андрей провожает их неопределенным взглядом и с нажимом тушит окурок в пепельнице. Телефон показывает десять пропущенных от мамы и трое от папы. Есть два звонка с незнакомых номеров. Уже девять утра. Андрей жарит на сквородке полуфабрикатные блинчики с творогом, заваривает три кружки чая и накрывает стол. Слава шутит: «Дюш, что-то ты заботливый. Материнский инстинкт проснулся?» Андрей вяло огрызается — иди на хуй — и уходит курить на балкон. От одежды Андрея и его волос постоянно пахнет табаком и вишней. По-своему приятный запах. Слава обычно ничем не пахнет… либо по́том, да. Палексия спрашивает, сколько калорий в блинчиках. Андрей молча достает из мусорки пустую пачку и сует Лесе: считай. Приходится считать. — Чем занимался, откуда колеса? — спрашивает Слава во время трапезы. — Вопросы решал. Блистер зарубил у какого-то эпилептика, но, к сожалению, я забыл взять его контакты. Вряд ли мы увидимся еще где-то. — Где ты нашел барыжущего эпилептика? — С Линой гуляли по ночному городу, так нечаянно и наткнулись. Сам знаешь. Прожевав и проглотив дубовый кусочек блина с вязким творогом, Палексия интересуется: — Между вами с Линочкой что-то есть? Ты… ты уходишь к ней от своей… подруги? Андрей молчит, глядя в сторону. Его отточенный профиль, острый, с вздернутым носом и забавными круглыми очками, как у Гарри Поттера, выглядит особенно фактурным в свете утреннего солнца. — Нет, мне просто нужно было погулять, — говорит Андрей. — Я склонен убивать скуку с женским полом. — По тебе не скажешь. Фраза максимально… мудацкая, без обид. — Ты хочешь сказать, что Лина-то не из той породы девушек, что разбавляют свое одиночество и заглушают свои комплексы мужским вниманием? — Андрей ухмыляется. Палексия даже не то чтобы видела его улыбающимся — а язвительно усмехающимся тем более. — Лесь. Кому-кому, а мне не пизди. Я с такими всю жизнь живу бок о бок. И знаю, на каком расстоянии и на каком поводке с ними обращаться. И они со мной так же обращаются. Это взаимное дергание поводков в попытке понять, кто сучка, а кто собственник. Слава отпивает чай, смачно крякает и говорит: — Андрюха, ну ты заладил! Вновь о женской сучности. Давай о чем-нибудь другом. Ебейшая сегодня погода, согласны? Все оглядываются в заоконье. Солнце светит. Небо голубое. Погода непонятна: холодная или теплая. Сейчас наступает такая пора осени, что солнце не гарантирует теплый день. — Ну, и? — спрашивает Андрей. — Забейте, — отвечает Слава. — Ешьте блины молча. Трапеза продолжается. В один момент Вячеслав говорит: «Мне нужно отлучиться…» — и уходит. Палексия взглядом загнанной жертвы взирает на Андрея и спрашивает: — Тебе не нравится Лина? Ты с ней проводишь время из-за скуки? Я не могу понять, что происходит в твоей голове. Жутковато. Андрей кладет вилку, подпирает подбородок рукой и произносит: — Лина — милая и стильная девушка, но-о… по ней же видно, что у нее вся самореализация идет через хуй. Это печально. Особенно я это хорошо вижу потому, что у меня гендерно отзеркаленная проблема… попытки реализации через пизду, через женщину, через отношения, тщетные попытки найти любовь в этом жестоком мире. Мне кажется, я постепенно деградирую и мои попытки покрыть недолюбленность превращаются в обычную жажду ебли… Его голос затухает. Андрей скомкано, неловко добавляет как бы в постскриптум: «…не исключаю влияние депрессии и аптеки, да». — Что по поводу той девушки, из-за которой ты страдал? В воздухе резко что-то обрубается. Как будто отключили Интернет-кабель, или сбили радиовышку, или поставили глушилку сотовой связи. Андрей выглядит… растерянным. Его самолюбование и многословие куда-то деваются. — Я… — Он замолкает. — Мне просто не нужно любить, мне кажется… по крайней мере, не влюбляться так быстро. Палексия спрашивает: — Как думаешь, ты умеешь любить? Андрей отворачивается и накручивает сумрачно-черную прядь на палец. «Умею, — говорит мальчишка. — Я только не умею совладать со своими чувствами. Фактически я раб своего чувственного». Давай не будем говорить об этом, просит он. Мне тяжело, просит он. Я наговорил про Лину не особо приятные вещи, так как в ней есть то, что есть во мне, и в ней есть то, что было в той… кхм, в тех людях, которых я любил. Кажется, Палексия копнула глубоко. Пробила садовым совочком реберную клетку и затронула живую ткань сердца. — Знаешь, отучивайся малознакомым людям задавать настолько личные вопросы, — говорит Андрей. — Это дурной тон. Я же не спрашиваю тебя, пиздил ли тебя папа в детстве? Резонное замечание. Палексия кивает и отвечает: «Извини, я не хотела…» У нее смешанное отношение к Андрею. Это красивый и образованный мальчик, его хочется слушать, его хочется касаться — даже необязательно в романтическом и сексуальном плане! это не измена Славе! — но есть в звонком юноше что-то сломанное, что-то надрывное, как разевающая свою мясную бездну рана. И природа этой раны просто-напросто малопонятна. Такое пугает. Как минимум, смущает, приводит в ступор. И к своему сожалению, Палексия понимает: у нее есть такая же рана. Даже шрамы — в конкретных буквах: В, О как сердечко, Л и Я. — Мне кажется, ты найдешь ту, кто тебя будет любить, — утешительно говорит Леся. — Да… скорее всего, это будет не Лина. И не твоя нынешняя… зазноба. Причина страданий. Но все получится! Ты красивый и умный мальчик, сложно не заглядеться… — Я этого не чувствую. Давай не будем мусолить это тему. Уже тошно. Я слишком эгоцентричный человек, но при этом страдаю из-за смен настроения и лабильной самооценки… я люблю о себе говорить, но мне нельзя много это делать, потому что меня начинает тошнить от себя же. Андрей запрокидывается на спинку стула и вздыхает. — Надеюсь, у вас со Славой по-человечески будет. Да, я начну завидовать, может, даже черной завистью… но нельзя ведь… нельзя, чтобы… Нельзя, чтобы страдали все. Кто-то должен быть счастливым. Выстраивать стабильные отношения, которые продлятся дольше двух месяцев, больше трех встреч, больше двух высказанных вслух «я тебя люблю». Кто-то должен заводить семьи. Кто-то должен становиться родителями и воспитывать детей. И кто-то — должен медленно гнить в колодце депрессии и зависимости, беспощадно проигрывая в экзистенциальной гонке жизни и большой нелепой социальной игре. Андрей не говорит это вслух. Но Палексия додумывает. И, возможно, добавляет от себя?.. добавляет от лица Воли. Всеволод тоже… не вылез из колодца. — Я ведь люблю Славу, — говорит дрогнувшим голосом Андрей и, уронив голову, хватается за волосы, — и хочу ему всего хорошего, он… он мой друг. Палексия теряется. В комнату заходит улыбающийся Слава. Обсуждение обрывается. — О чем трещали, мальчата-девчата? — спрашивает Славик. — Палексия жаловалась, что у тебя слишком сочная жопа и она хочет тебя укусить за нее, — с лету выдает Андрей и приступает к последнему остывшему блину. — Эй! — вскрикивает Леся. Она такого не говорила! — Вы ебануты-ые? — лаконично интересуется Слава и приступает к остывшему чаю. Блинов у него больше нет. Остальное утро проходит без проблем. Палексия так и не спрашивает, встречаются ли они со Славой теперь или нет. palexia'syka кажется, в моей жизни начинается новая глава palexia'syka меня все больше окружают новые люди и все они странные как жители страны чудес