5. шрамы

Палексия лежит на кровати, одетая в серую легкую маечку и черно-белые полосатые трусики à la mime, гладит свой живот — плосковатенький, мяв — и слушает музыку в наушниках:

Бля, мне снова не весело читать о том, что весело

Перебрал с наркотой — и теперь я хочу повеситься

У Славы специфический музыкальный вкус на рэпующих аптечных наркоманов. Леся не живет музыкой. Она слушает поп, электронику, поп-панк и пост-панк — главное, чтобы звучало красиво. Идеологии в музыке она не ищет и слушает Лил Пипа не потому, что он долбил ксанакс и ебал шалав, будучи с разбитым сердцем, а потому что у него мелодичные треки с вокалом «из подъезда». Слава, однако, видел музыку иначе.

Проживаю жизнь быстро и я умру очень медленно

Если б ты жил моей жизнью — твоя крыша бы съехала

Возможно, в этом есть какое-то послание, но Палексия не хочет вникать. Слава показывал еще любимые треки Андрея. В них под ангельский мелодичный бит рассказывалось что-то про женское тепло, объятия, слезы и передоз «ебаным трамадолом». Леся не разделяет всю палитру чувств таких строк.

palexia

грязно. качает.

музыка чтобы вайбово сидеть в тюрьме по 228

Последнее время Палексию одолевает либидо. Фантазии и грязные мысли — склизкие, пропахшие возбуждением — проникают в голову и устраивают беспорядок. Из плюсов: меньше загонов по учебе, внешности, семье и брату. Из минусов: хочется ебаться. Иногда Палексии приходится волевым решением себя останавливать, чтобы не написать Славе совсем уж похабщину. Они общаются уже каждый день, и Слава пишет даже на рабочих перерывах, рассказывает, что они разгружали, или показывает листовки, какие ему поручили раскидать сегодня, или пробники с запахом духов, или еще какие флаеры. Слава дурень. Почему он не может заняться делом… другим, не денежным. Парным. Таким, какое задействует Лесечку и некоторые ее чувствительные эрогенные зоны. Палексия проводит ладонью между ног, пока Слава раздает листовки. Палексия дрочит себе, пока Слава таскает плитку в хозяйственном гипермаркете. Палексия сводит ноги в оргазменной судороге, пока Славе сводит спину в остеохондрозном спазме. Фантазии случаются разные — и ярко сигнализируют об интересе к этому юноше. Утро не успевает пробудиться — Палексия нежится в кроватке, воображает всякие сценки и мягко ласкает себя: как удобно, что в голове появляется именно Вячеслав, трудолюбивый щеночек, разнузданный аптечный наркоман. Интересно, испытывает ли он как минимум базовое влечение к ней? Слава мальчик простой — и о какой-то возвышенной любви не может быть и речи, если он не хочет трахнуть Палексию. Блядство, даже Палексия исходит с такой позиции, из либидо к любви, с члена в душу. Слава, хочешь ли ты нескладную бестолковую девушку? хочешь ли ты младшую сестренку массового убицы — твоего злого двойника, прогнившего насквозь среди мертвых многоэтажек и обездушевшего себя? Леся замечает, что в такие моменты осмысляет себя больше Палексией, чем девочкой Лесей. Роковая нимфетка Палексия вполне себе ебабельная: милое курносое личико, одежка gothic glamour, кружевные трусики, пахнущий духами Amor Amor Cacharel брейнрот. Мозгогниль. В легких распускаются розы и созревают летние ягоды. Но что насчет глупышки Леси? Опиоидную Палексию люди обожают. Нервы залечивает, как трамадол. Вызывает эрекцию, как бэ-дэ-о. Цифровой образ — e-opioid-girl. Однако Леся знает, что за цифровым образом скрывается девушка, у которой иногда случаются рези в мочевом пузыре из-за проблем с почками. Которая может внезапно проснуться в окровавленных простынях, потому что месячных не было два с половиной месяца и типа их концепт был благополучно забыт. Которую может застать отец — стоящую на коленях, нависшую головою над заблеванной бездной унитаза. Этот казус папа благополучно «забыл». Или… прости Господи — Арсен. Самое его естество разрушает имидж female horror game protagonist. Слава пишет: «мы в пятницу собираемся у одного друга, хочешь со мной пойти??» Леся спрашивает, что за друг. Слава отвечает: Ильназ. Прикинув свое расписание и свои желания, Палексия соглашается.

*

В конце концов, всё вокруг — это лишь визуальный шум. Здесь такие крутые лестницы, что можно сломать шею. Смирись: лифт сломан. Путь до седьмого этажа занимает мучительные двести три ступеньки. По стенам распускаются щупальца граффити, и под ногами валяются ошметки синей изоленты, будто змеиные шкуры. Палексия осознает (где-то на сто седьмой ступеньке), насколько классическое дуо Славы и Андрея. Такое клише друзей, которое идет из глубин времен, извечный архетип двух притянувшихся друг к другу противоположностей. Андрей — холодная луна. Слава — теплое солнце. Андрей — одинокий, окоченелый принц, возле ног которого вьются лживые суккубы. Слава — разодетый в казачий наряд пастушок, окруженный глупышками-овечками. Луна и солнце. Принц и свинопас. Нутро Андрея — стекло и призма, бесконечная игра света в коридорах межреберья, визуальные иллюзии и отсутствие изъеденных наркотической зависимостью органов. Внутренности Славы — богатый урожай, как на старых картинах-натюрмортах с овощами: зелень расцветает так, что не умещается в клетке ребер, и вместо кишок вьются побеги красных, зрелых помидоров. Если Андрея хочется, то как эстетичную куклу: облизать от впадинки шеи, между ключиц, до гладкого, выбритого до чистого мрамора паха, прикоснуться ртом, губами и языком, к самой живой и налитой кровью его части естества. Трахаешь Андрея и ощущаешь себя красивой, достойной красивого, равной красивому. Его маленькой помощницей в этой постановке про Пьеро. То Слава — живой и плотский человек, славный парень и со следами медного, «колхозного» загара на теле, не похожего на ленный, морской загар. Эротическая фантазия самодурок-мажорок о сильном и здоровом быке-мужике из пасторальной русской деревни. Андрей худощавый и хрупкий. Слава жилистый и напряженный. Андрей бледный и звонкий. Слава загорелый и гулкий — звук как об дерево. И оба мальчишки хорошо поебанные своей жизнью, отчего получается, что прекрасный принц искажен фармацетивкой, а деревенский парень из станицы закатывает глаза от выкуренного каннабиса. Доппельгангеры. Увы, реальные люди не вписываются в красивые архетипы в голове так, чтобы не было пустых мест или лишних элементов. Не помещаются в трафарет. И что ты сделаешь, когда твое тело онемеет? Сегодня Палексия — нимфа из цифровых миров японского хоррора, одетая в кружева и кожу: белая блузка, тонкополосный черный бантик на шее, коротковатая кожаная юбка, облегающая худощавые бедра, и высокие сапоги. Для компенсации легкости и летнего настроя аутфита Палексия накидывает на плечи привычную джинсовку. Слава немного ругается, что слишком прохладно для таких нарядов, но Леся непреклонна и снисходительна к грубому, не приученному к эстетике взгляду мальчишки. Палексия — это ломкая психея, прелестная добыча для маньяка или чудовища в опасном, проклятом лесу. В общем, это должно вызывать сексуальные позывы. У Славы, конечно, толстых и склизких щупалец нет, но… это не так важно. Андрей берет с собой бутылку водки. Слава берет с собой Палексию. Скорее всего, хозяин будет больше рад первому подарку. Дверь квартиры открывает помятый азиат с острыми, отточенными как у статуи, но заросшими щетиной подобно мху чертами лица. Выглядит как персонаж «Олдбоя»: колоритный тощий азиат в белой майке и прямых джинсах, типаж гангстера средней руки, солдата уличных войн. Он говорит: — Пришли? Добро пожаловать. Мы уже почти все собрались. — Это Ильназ, — шепчет Слава на ушко. — Выглядит как бандюк, но он добрый, только строгий. — Я все слышу. Андрей перешагивает порог и протягивает водку: — Вот, держите. От нашего дома — к вашему. Ильназ берет оранжевую угловатую бутылку и говорит: — Я в армии такую же пил. Нормальная. Даже без закуски залетает. — Это хорошо. — Но у меня условия, пацанва. Никаких наркотиков. Даже травы. — Без вопросов. Конечно, ловкий и склизкий человек может возразить: «Но ведь алкоголь это такой же наркотик… вред больше, чем от героина… социальная деградация, разложение печени… водка — зло, а вот от травы никто не…» Но ребята принимают правила игры. За водку, как минимум, не посадят. Квартира Ильназа не богата, но выглядит прилично, убрано. В коридоре уже несколько пар чужой обуви, среди них есть кеды Nike Blazer, «нью роки», истертые до состояния полупыли адидасовские «газели». Троица разувается и проходит внутрь. — У вас имеет что-нибудь съестное? — спрашивает Андрей. — Пельмени и манты в морозилке, — говорит хозяин. — Котлеты. Ананас. Берите что угодно и готовьте, но чтобы кухня была чистая. — Спасибо, старина. — Оставить гостя голодным — это уж, извините, оскорбление. Так что отдыхайте, молодежь. Им показывают совмещенный санузел; гостевую спальню; хозяйские покои (в них заходить нельзя!); вход в гостиную, отрезанный от остального мира кисеей. Экскурсия заканчивается на кухне. Здесь за столом сидит и ест острую лапшу какой-то тучный азиат. Помимо лапши, на столе располагается телефон с запущенными тиктоками и стакан, судя по всему, кумыса. Ильназ говорит: — Это Темыч. Он сам пришел. — Салам. Славика я знаю. Кто остальные? — Я Андрей, а эта девочка — Леся. — Постараюсь запомнить. Слава подходит к хозяину и спрашивает на ушко: «Откуда он меня знает?» Ильназ пожимает плечом и открывает морозилку. Темыч цедит лапшу, издает необъяснимого рода медвежьи звуки и запивает кумысом. Андрей многозначительно кивает головой. Ильназ достает из морозилки пакет с заплесневелым ананасом. Говорит: — М-да, не знал, что такое возможно. — Он сколько у тебя лежит? — спрашивает Андрей. — Не знаю. Года два, может. — Ну пиздец. Ананас летит в мусорку. Слава вытаскивает из морозилки пельмени и говорит: «Мы их сварим, хорошо?» Ильназ кивает. Варите, молодежь. Вот кастрюля, вот плита, газовая, крутите эту штучку, поджигаете другую штучку, ставите посуду на огонь, о, воду не забудьте налить и посолить. Объясняет, как малым детям. Вячеслав покорно слушает и внимает. Каждому слову. За пельменями остается следить Андрей. Парочка Славы и Палексии выходит в гостиную. Играет ненавязчивая трэп-музыка из аудиосистемы, присоединенной к плазменному телевизору. На диване, закинув ногу на ногу, откисает с уставшим богемным видом какая-то ровесница Палексии, такого же неформального вида, только черно-белого, как Пьеро: стрелки как стилеты; темные линзы, поглотившие зрачок; приросший к наманикюренной руке айфон. И Арсен. Да, здесь снова Арсен. Он сидит в кресле, держа стакан пива, и его глаза красноватые, уставшие, с налитыми мешками. Днем за днем Арсу лучше не становится. Внезапно Леся вспоминает, кому подобен Арсен — главному герою фильма «Грязь». Полицейский Робертсон, сыгранный обаяшкой Макэвоем. Грязный — внезапно для такого фильма! — и беспринципный мент в дорогом пальто и с щегольской бородкой, у которого глаза слипаются от похмелья, а нос кровоточит розовым молоком от вынюханных дорог. — О, Слава-а! и его прелестная подружка Палексия! — Арсен встает и подходит к Славе, отчетливо пошатываясь. — Братан. Я так надеялся тебя увидеть. Арсен протягивает руку. Слава сдержанно пожимает ее. — Блядство, Славон… — Арс пригубливает пиво из стакана и говорит: — Между нами стена недопонимания. Ты что думаешь по поводу моего предложения? — Я не готов к переезду. Тем более у меня проблемы с военкоматом. — Тебе «вэшку» не пририсовали еще? — Мы с дядей Сашей решаем этот вопрос. Еще пару кабинетов нужно пройти. — Дава-ай, Славик. Решай это дерьмо. Ильназ переключает трек на аудиосистеме, ставит водку на стол, среди пива и различных закусок, затем уходит на кухню. Палексия присаживается на диван с другого края, противоположного незнакомой мадам Пьеро. Последняя даже не обращает внимания на Лесю. Как сказала бы бабушка: фифа! Ни грамма уважения, никакой женской солидарности в этом жестоком мужском обществе, в котором присутствует как минимум один (1) Арсен. Арс говорит: — Эта игра никогда не кончится. Арс говорит: — Подумай о своей малышке. Мелкий бес, Арсен кивает на Палексию и отпивает пива. Слава не разделяет энтузиазма. Его лицо выглядит беспристрастным и безэмоциональным. Палексия напрягается. Во-первых, формально и официально — она еще никому не малышка и ничья, кроме своего папы. Во-вторых, такие люди, как Арсен, о хорошем подумать не заставляют. — Ты п'нимаешь, братан, нам нужно ballin', пока остальные всего лишь смотрят и онанируют. — Арсен, ты круто пальцы гнешь, но мне вообще не до тебя. — Не-не, — Арсен кладет ладонь на плечо Славы, будто чтобы тот не убежал, — я не настаиваю. Я всего лишь напоминаю. No offense, m'kay? Это жест заботы. — Молодец. Ты очень заботливый. — Я не хочу, чтобы такие способные люди, как ты, упускали шанс. Арсен обнажает свои ровные, отбеленные зубы и хихикает: — Я кузнец талантов, понимаешь? Мой мо-олот поможет раскрыть твой потенциал. Знаю, я звучу как бизнес-коуч, но в отличие от этих шарлатанов из интернета, я не обманываю. — Заебись, че. Внезапно рисованная улыбка пропадает с его лица, будто смытая растворителем. Арсен оборачивается к Палексии, делает шаг вперед и, отхлебнув пива, громко заявляет: — Ты на нее особо не надейся, наш остепенившийся юнец. Баба — сама по себе субстанция ненадежная, а восемнадцатилетняя баба — и подавно, буквально ветер в степи. — Арс скалит зубы. — Даю руку на отсечение, что она еще менталочница. Попроси ее при тебя пройти тест на погранич— Слава хватает Арсена за левое плечо, разворачивает и молча ударяет в правое, в самый сустав. Стакан с пивом падает на пол. Арс вскрикивает «уебок!» и спружинивает кулаком в грудь Славы. Попадает не в солнечное сплетение — к счастью, — но в ребра. Славик шипит, делает шаг назад, схватившись за ушиб. Арсен, двигая раненым плечом, спрашивает: «Угомонился, кавалер?» Палексия и незнакомая девочка визжат. В дверном проеме появляется Ильназ и Андрей. — Ничего людского в тебе, гнида солевая, — говорит Слава. И бьет Арса в нос. Без замаха. Арсен падает на ковер, возле пластикового стаканчика с разлитым пивом. Удар оказывается косым: кровь идет не из носа, а из разбитой верхней губы. Ильназ рявкает «ша! харэ!» Слава, увидев вживую кровь, мгновенно теряет былой озверевший вид и пугается. — Арс! брат, что ж мы творим. — Славик бросается поднимать друга, берет его за целую руку, тянет на себя. — Чуть не переубивали друг друга, что ж такое творится… — Совсем на наркоте своей крышами поехали, звери, — говорит Ильназ. — Да здесь ничего, кроме пива да водки, нет! — отвечает Арс. — Не пизди, ты пришел сюда под колесами, урод. — Сука, это седативные, чтобы мышцы не судороги, то есть наоборот… Ильназ строго оглядывает обоих драчунов. Драчуны молчат, один стыдливо, другой гордо, как диссидент. Хозяин квартиры поворачивается к встревоженным девушкам и спрашивает: — Кто? Девочка-Пьеро сразу ябедничает: — Это пацан первый ударил, в плечо! Взгляд Ильназа падает на Палексию и как бы спрашивает: «Что ты скажешь?» — Арсен провоцировал своим непотребным поведением, — говорит она тихо, — но… да, первый ударил Слава. Ильназ спрашивает: и что такого сказал Арсен? Арс вклинивается в диалог: «Да ничего криминального! Даже мата не было!» Как провинившийся школьник. Извивается, тщится сохранить лицо, лишь бы не выгнали. Леся молчит. Ильназ спрашивает: и что такого сказал Арсен? Слава потирает ушибленные ребра. Арсен сует себе в губы одноразовые салфетки со стола. Леся молчит. Ильназ раздраженно спрашивает: так что сказал Арсен? Андрей уже курит на балконе. Слава подходит и говорит: «Ильназ, я не знаю, понимаешь ли ты такие слова, но…» Палексия начинает плакать. Она плачет и тихо хнычет, не поднимая головы, содрогаясь всем телом. Уставшая, испуганная, неспособная высказать своего недовольства и окруженная такими — по сути — не знакомыми ей людьми. Она чувствует себя маленькой беззащитной девочкой в суровом мире, грязном, полном токсичных отходов. Маленькая глупенькая куколка с изрезанными ляжками и питанием птички-колибри. Красивые, пенистые кружева прикрывают изгибы кости под тонкой бумажной кожей. Здесь так неуютно. И вот таким был ее брат? Увы — да: он был таким и даже хуже, пока не умер, не умер ужасной смертью, расплескав кровавые океаны по грязному тюремному полу. В комнате повисает неловкое молчание. Ильназ в миг звереет и оборачивается к Арсену. Арс, быстро оценив обстановку, говорит: «Я уебываю». Даже не пришлось приказывать. Арс говорит: — Извините. Я мудак. Он собирается уходить, но в последний момент останавливается, достает бумажник и вытаскивает оттуда тысячную купюру. Задумывается. Достает вторую — и обе вручает Вячеславу. — Купишь что-нибудь сладкое. Ну, ей. На прощание он говорит: «Если что — на связи». Уходит. Ильназ поворачивается ко всем, строго оглядывает и спрашивает зычным голосом: — А за пельменями, блядь, кто следит?

*

В комнате появляются новые люди. Девушек (слава богу) становится больше, разных. Слева от Леси сидит незнакомая казашка со смоки айс и выпрямленными кератином волосами, этакая asian bimbo. Справа Андрей. Расплавленный алкоголем, звонкий и ломкий принц: быстро расправившись с первым стаканом нефильтрованного пива, он приступил к зеркальным и кристальным во́дам водки. Пластиковый стакан в его руке никогда не остается пустым. Стекло в сточных водах желудка, стекло в глазах и перед глазами — создание из хрусталя и звона. Славик, затейливый пастушок из станицы Козьи Рожки, рассекает между комнатами, пьет пиво и болтает с Ильназом. Пельмени, кстати, не пережили драки Арсена и Славы. Разварились до мяса страшнее, чем губы Арса. Кто-то спрашивает: — Где Арсен? И спрашивает: — Он должен здесь быть, нет? И спрашивает: — Он как бы позвал меня сюда, где Арсен? Андрей отпивает водки из стаканчика, закусывает полоской сырокопченого мяса и, помолчав, говорит: «Его выгнали на хуй. Обезьянничал опять». Обсуждение закрывается. Не во всех кругах, где вертится Арсен, люди готовы терпеть его выходки. Где-то оказывается, что Арсен — самый худший человек в комнате. Но обычно Арс общается с людьми, где он всего лишь мелкий бес криминального или богемного мира, изворотливый бригелла — или, говоря менее поэтичным языком, шестерка. Из таких компаний его не выгоняют, потому что среди них он вполне адекватный и образованный молодой мужчина. По крайней мере, так рассказывает пьяный Андрей. — И за что в итоге Арсена вообще… — Леся запинается: в голову ударяет вишневое пиво. — …вообще держат рядом? почему с ним общаются? Умный. Подкованный. Всегда на подскоке: привезет наркотики, организует проходку на какое-нибудь локальное шоу, поможет купить экзамен, подскажет самые лучшие кэфы на футбол, киберспорт и лакросс… «Кто-то типа реально ставит на лакросс?» — спрашивает Темыч, тот самый тучный казах. Его уже знатно хмелит от выпитого. Руки так и чешутся зарядить экспресс в букмекерской конторе. «Я же утрирую, — говорит Андрей. — В смысле прикалываюсь». Темыч говорит: все нормально, Дрон. Все мы утрируем. Кто говорит, что не утрирует, — утрирует вдвое больше других. Вот Темыч любит утрировать на женское доминирование. Андрей говорит, что, кажется, между ними стена недопонимания. «И на высокие каблуки», — добавляет Темыч и наливает всем водки. Палексия много не пьет, но ей хватает и бутылки вишневого пива. В груди просыпается что-то иное — не ужасающее чудовище, не пьяный дебошир, а что-то капризное. Леся резко понимает, что Слава занимается совсем не тем, а точнее, не той, кем надо. Пока Андрей, опьяневший, судорожно печатает кому-то в телефоне («скажи я тебе нужен / ты мне сделала так хорошо / принесла так много эмоций я почувствовал себя живым»), Палексия дуется и спрашивает: — Где Слава? Андрей поворачивается и говорит: — Очевидно, где-то здесь. Глаза Андрея выражают такое бездонное безразличие, какое возможно выразить только под алкоголем или таблетками. Палексия теряется и ежится. Ее акция детского каприза проходит безуспешно. Экран смартфона под пальцем Андрея тухнет, и последние слова, какие успевает заметить Леся, остаются «и я готов ждать когда тебе станет лучше но прошу ск». — Извини, что мешаю, — искреннее говорит Палексия, встает и уходит. Здесь не особо много людей, может, человек десять. Хозяин квартиры нечасто выходит к гостям, в основном кружится по комнатам, что-то делает, что-то выносит, что-то относит, ставит музыку, осушает рюмку и продолжает свои дела. Как будто ему некомфортно сидеть на месте. Славик оказывается на кухне. Стоит, привалившись к гарнитуру, пьет светлое пиво из прозрачной бутылки. Ильназ рассказывает про армию. Малышка Палексия робко стоит у входа, пьяно привалившись к косяку. Слава ее замечает. — О, Лесь, ты чего? — Мне стало скучно. — И ты сюда пришла? Ильназ нарезает какие-то овощи и бросает в глубокую тарелку. Кажется, это салат. Планируется. — Ты голодная? — спрашивает Ильназ. — Не-ет. — Если тебе плохо, могу такси заказать. Тебе вообще уже пить можно? Я не люблю спаивать малолетних. Пацанов еще ладно, но девочек. Путь не моей руки. — «Путь не моей руки»? Что это значит? — За правое дело я, не за чернуху и бесовщину всякую. Слава смеется: «Казахский правый движ?» Ильназ смотрит на него и говорит: «Слава, мы помним про твоего дядьку, смешно, забавно, но я про общечеловеческий ценности». После чего закусывает нарезанным помидором, жует и не отрывает взгляда от Славика. Славик молчит. Ильназ говорит: «Вообще у нас в армии один тип был, хотел коловрат набить на сиське, так ему занесли золотистый стафилококк и еще какую-то инфекцию, умора была. Понос и чирьи. В каличку слег». Смеется. — Ну, — Слава выдерживает паузу, — духи предков были не на его стороне. — Он езид был. — …пиздец. Палексия шаркает ножкой. Ильназ говорит: «Не стой в дверях, садись». — В армии казахов много было? — спрашивает Слава. — От места к месту. В Астрахани больше. Под Ростовом было много дагов и прочих кавказцев. Еще в Хакассии… тувинцы тоже азиаты, но не сошелся с ними, эта тема этнической общности не всегда работает. Переоцениваете ее. — А скажи че-нибудь на казахском. — Слава, ты ебанутый? Я ахтубинский казах. И казахстанских степей в глаза не видел. Меня родному языку никто не учил, я в школе русский и английский на тройки сдал. — Ты что, совсем не знаешь казахских слов? — Ну одно знаю. Даже два. Кумыс и долбоеб. — Заставляет задуматься. Палексия сидит и слушает эту увлекательную беседу. Ильназ оборачивается и спрашивает: «Тебе, может, сладкого чего-нибудь дать? У меня в холодильнике халва и молочный шоколад есть». Слава сразу подрывается к холодильнику: «Я могу открыть, то есть достать, нужно?» Леся отказывается. — А что ты тогда хочешь, маленькая женщина? — ругается Ильназ. — Я ни хуя не понимаю. Ты как моя младшая сестра. — У тебя есть младшая сестра? — спрашивает Слава. — И старший брат, которому двадцать семь, почти ровесник твоего дядьки. Слава, не вникай, я всю родню сам не знаю. — Прикольно. Палексия канючит: — Я хочу, чтобы со мной сидел Сла-ава! Лицо Ильназа выражает какую-то беззлобную усмешку: кажется, он понял, к чему были это кружево вальса вокруг кухни, это капризное личико и обиженный взгляд. Девичья симпатия — ничего такого страшного. Слава отпивает пиво и садится рядом с Палексией. Разнеженная, она перемещается на его худощавые коленки, обтянутые засаленными джинсами. Ильназ закатывает глаза и продолжает усердно нарезать помидоры для салата. Слава глуповато улыбается, обнимая Лесю и осторожно придерживая бутылку пива, лишь бы не упала. — Вот, бля, — Ильназ бросает нож и разворачивается, — как же вы меня с Арсеном выбесили. Ну что за блядство! Повезло, что тогда народа толком не было, все свои, кроме Ляпиной. — (Видимо, ту девочку-Пьеро звали Ляпина). — Но, с-с… ваши наркотики… от дьявола это все, от дьявола, бросайте, пока не одурели окончательно. — Да че наркотики-то, — огрызается Слава. — Вернее, да, Арс уже дуреет от веществ, но он жрет что попало. У него ноздри прополощены всем чем только можно. — На меня этот ваш трюк про «легкие» и «тяжелые» не работает. — Алкоголь — легкий или тяжелый наркотик? — Я и не говорю, что водка — это хорошо. Бля, Слава, ты вообще сопля относительно меня. Я, — Ильназ нагибается и взирает опьяневшими глазами из-за кустистых черных бровей, выглядя, как главный герой «Олдбоя» — жилистый сумасшедший мужичок помятой азиатской внешности, — я в Хакассии служил. С тувинцами. И знаешь, почему в Тыве водку продают четыре часа в день, до пятнадцати ноль-ноль? Потому что когда тувинцы напиваются, они устраивают ебучий пиздорез. У них в генетике прореха, из-за чего алкоголь расщепляется долго и плохо. Они не вывозят его так, как вывозим мы, люди пьющих культур. — Ильназ, я знаю, какие вещи бывают по синьке. Новости смотрю. Сейчас в Ильназе просыпается обычный пьяный дембель. Немного жутковатый. Видно, что алкоголь уже дает свои плоды, и тот холод в манерах, с которыми Ильназ встречал гостей, уступает место проспиртованной экспрессии, нетрезвой сентиментальности. Леся жмется к Славе и слышит его сердцебиение за одеждой и клеткой ребер. — Человеческое тело — вещь, изученная несильно лучше мирового океана, а вы туда регулярно не познанные наукой токсические отходы сбрасываете. Не боитесь, что в вас какое-то шайтанское дерьмо мутирует? — Я не тот, кто может с тобой говорить на такие темы. Спроси Андрея или Арса. — Слава, но своя голова на плечах должна быть? Вячеслав стыдливо замолкает. — Ладно, если вспомнить предков, — Ильназ как будто примиряется, — я могу понять ганджу. Чистую, без примесей химозных. Тупеешь не сильно больше, чем от хмеля. Но, Слава, вы же какое-то аптечное говно жрете, которое американцы и их партнеры штампуют, чтобы наживаться на болеющих людях и наркоманах. Это чем вообще может кончиться? Слава говорит: Ильназ, ты заебал. — Меня заебало, что такие здравые люди, как Арсен, превращаются в скотину. Три года назад он был другим. За один год моей службы он так изменился, что его не узнать. Впрочем, он начинал, еще когда я на гражданке был… Трава, лирика. Ильназ подходит к столу, кладет ладонь на столешницу, покрытую клеенкой, касается свободной рукой своей груди, своего сердца, и говорит: — Слав, я читаю такие нотации не потому, что я душный хуй. Я тебе не классная руководительница. Просто я не хочу, чтобы такие хорошие пацаны, как ты, морили себя, будто мух. Я желаю всего хорошего. — Желать каждый горазд. Помогать — не особо. Ильназ выпрямляется и говорит: — Здесь я с тобой соглашусь. Я слишком деревенское быдло, чтобы кого-то спасать. Особенно того, кто не хочет спасения. Палексия вновь чувствует себя максимально неуютно. Она робко подает голос: «Давайте не будем такое обсуждать? Я боюсь, что вы подеретесь». Слава кивает и, отпив пива, говорит: «Да, Ильназ, давай притормозим, второй драки мне не нужно». — Я бы тебя и не пиздил, малой. Руку заломаю — и тебе хватит. Мимика Славы выражает смешанные эмоции. С одной стороны, его явно расстраивает, что его считают таким легким противником. С другой — его радует, что его не считают одуревшим неадекватом, которого нельзя остановить без применения чего-то более грубого и тяжелого, чем заламывание руки. В отличие от Всеволода… да, Слава более сдержанный и спокойный, более даже надежный, несмотря на свои пагубные привычки и зыбкое окружение из разномастных маргиналов. Ильназ заканчивает перемешивать салат, вливает еще немного оливкого масла и уходит в гостиную. Палексия кладет голову на плечо Славы. — Ильназ правда так заботится? — спрашивает Леся. — Правда. По крайней мере, его так научили.

*

Будучи молчаливой слушательницей этих диалогов, Палексия понимает: как мало она понимает… всё. В голове всплывает вяжущее на зубах клише из аниме: — Слава, а как заботишься… ты? Он ставит пиво на стол и смеется: — Э, ну, я не измерял, ха-ха. Типа как получится. Палексия выдерживает паузу и говорит: — Ты позаботишься обо мне? Звучит так же слащаво, как звучало в голове. Искусственно. Неуместно. Он пугается и спрашивает: — Тебе плохо? Тебя, может, домой отвезти? — Нет… лучше поцелуй меня. Вячеслав молчит и смотрит глазами невинного белого кролика, застигнутого врасплох розовым зевом удава. Леся посапывает так, будто вот-вот заснет. Из гостиной доносятся гулкие звуки музыки, какие-то радостные крики компании, еле слышимый перелив стекольного трезвона — чокаются? — Ну, — Слава говорит, — я думаю… можно. И целует.

*

За холодным окном такси проносится ночной город — вереницей огней, бесчисленными чужими лицами на автобусных остановках и у магазинов, аптек, алкомаркетов. Палексия лежит на плече Славы. Слава теплый, но немного угловатый — жилистый, не мягкий. Их везет молодой грузин. На переднем сидит Андрей и дирижирует музыкой через AUX. В машине звучит приглушенное, забитое басами: «Падает вниз, как будто бы осень… Chuck Taylor в каплях крови, давай сделаем фото?» Палексия кладет голову на бедра Славы. Она его девочка, думает пьяная Леся. Перед уходом малышка опустошила еще одну бутылку вишневого пива. Славик перебирает черные пряди, разметанные по его ногам. Андрей поворачивается и говорит: — Играешь? Слава отвечает: — Я игрок, я всегда играю, Андрей. Андрей сверкает стеклом очков в свете дорожных фонарей. Говорит: — Что по Арсену? — Я ему не верю. Не хочу с ним двигаться. — Он умный как журналист и игрок, умеет налаживать связи. Но как человек он окончательно одебилел на препаратах. — Он нюхает. — Я знаю. Арсена всегда тянула богема. Начинал он с кокаина, кейна, но ты сам знаешь, как у него деньги уходят. А ноздри зудят. Андрей говорит: — Ноздрям похуй, что у тебя нет денег. Андрей говорит: — Ноздри для мефедронового — как желудок для аптечного. Концентрация порока. Третий круг ада. Чревоугодие. Палексия думает, что Андрей очень хорошо говорит. Подвешенный язычок… интересно, лизал ли? какой-то из своих ненаглядных депрессивных анорексичек? Вердикт Славы беспощаден: — Похуй. Андрей кидает на задний громыхающую, как маракас, пластиковую баночку. Слава ее ловит. — Остатки габы. Добей. Капсул пятнадцать. — Андрюш, спасибо за этот, как ты г'ришь, аттракцион невиданной щетрасти. Водитель спрашивает: — Это габа? Андрей отвечает: да. — Я как-то пробовал габу. Мне пацаны еще энергетиком сказали шлифануть. Это пиздец. Весь вечер в тумане, ни хуя не врубаешься, как зомби. Пацаны, это же ужас, а вы жрете такое. Андрей отвечает: — Аптека не для всех. Не каждому заходят депрессанты. Они больше для тонкочувственных, нежных, тревожных и ломких личностей. Либо для гопоты, это тоже. Дихотомия. Антитеза. — Ты на филфаке учишься? — Нет. Дизайнер в колледже. Машина едет дальше. Андрей говорит: — Остановите на Е***ой. Возле «Вкусно и точки». Это внезапный поворот событий. Изначально мальчики ехали к себе домой, а Леся… Леся просто есть. Андрей выходит из машины, и Палексия видит, что на автобусной остановке возле фастфуд-харчевни стоит трепетная, сирень-и-тьма, джирай-девочка с острыми черными ногтями. Линочка. Вернулась в строй после порванного в мясо горла — порванного собственными ногтями. Теперь ей горло будет рвать Андрей — своим членом. В теории. Палексия это додумывает. Есть ли что-то между этими двумя? хочет ли Андрей, уставший от тоски и пренебрежения женщинами, насадить доступную девушку? Лина определенно готова на многое, чтобы заслужить одобрение такого красивого и изломленного в тысячу углов, в тысячу измерений человека, как Андрей. Что сейчас с той девочкой, по которой Андрей убивался последнее время? Палексия не знает. Андрей уходит. Слава говорит: «Ох… он изначально не планировал выходить пораньше… вроде». Домой к мальчишкам они едут вдвоем. Вячеслав и Палексия.

*

Они, полупьяные, полутрезвые, ласкаются на продавленном диване, пока ноутбук показывает документалку про очередного маньяка. Коварный чехословацкий маньяк насиловал девушек в поселке городского типа. Ладонь Славы гладит кожаную юбку, облегающую бедра. Коварный чехословацкий маньяк страдал от легкой формы слабоумия и с детства мочился в постель, отчего его травила авторитарная мать, больная тяжелой формой эпилептоидной психопатии. Палексия говорит: — Ты мне очень нравишься. Палексия говорит: — Только я боялась сказать это. Растрепанные волосы, искусанные губы, измятая белоснежная блузка с повисшей лентой черного бантика — у Леси сейчас очень небрежный вид. Непрезентабельный, непубличный. Такое нельзя показывать подписчикам, это не для широких глаз, не для народных масс. — Ты красивая и милая, — говорит Слава. — Чего стесняться? — Не знаю… Смущенная, она отворачивается и лежит, такая жертвенная и доступная для надругательства, будто агнец на алтаре. — Я очень хочу заняться с тобой сексом, но боюсь, — признается Леся. — Я девственница. — Разве это плохо? Мне как бы… лестно, что я, ну… — Я не хочу сегодня с проникновением, я не готова. Тем более у нас нет презервативов… — Почему же нет? Палексия забывает, что ее избранник Вячеслав — не забитая тревожница-эстетка, живущая телеграм-каналом, а вполне себе активный высокофункциональный наркоман: крутится-вертится, чтобы выжить. Или чтобы играть. Он же игрок. Трахает девок, жрет таблетки, постоянно на суете, отбивается от надоедливых Арсенов и нравоучительных Ильназов. Неудивительно, что у такого юноши при собой всегда есть не только доза и перцовый баллон, но и резина. — В любом случае, — Слава касается ее плеча, гладит, очень близко к груди: Палексия улыбается, — я не буду настаивать… можно понять этот страх… я тоже переживал перед первым сексом… и перед первой таблеткой алпразолама, ха-ха. Леся касается пальцами гладко выбритой щеки Славы. В полумраке синего света ноутбука можно заметить неровности на коже: шрамики от бритвы, легкое постакне… такой живой и естественный. Его можно назвать по-своему красивым, но это такая простецкая красота, очень сельская, беззаботная, не нуждающаяся в чрезмерном уходе. — Знаешь, как я хочу? — говорит Леся. — Может, попробовать что-то вроде петтинга… только ты первый снимаешь штаны! — Как в кабинете врача, ей-богу… Слава стягивает джинсы с ремнем, и они со звоном падают на пол. Снимает трусы-боксеры с броской полоской, оставаясь в одной белой футболке с фиолетовым пятном Prescription Gang. Палексия садится с краю дивана и наблюдает. Член у Славы уже твердый, и в синем свете ноутбука его контур вызывает… смешанные чувства. — Что дальше? — спрашивает Слава. Палексия издает тихий писк и говорит: — Подожди! Это мой первый увиденный вживую член. У меня в голове… голове определенные сдвиги происходят. Она чуть приближается и спрашивает: — Можно потрогать? — Конечно. В абсолютной тишине Палексия касается твердого члена кончиками пальцев. Что же… это реально твердая штука. Не менее твердая, чем косточка на запястье. И это из-за нее — из-за Леси? — Я бы хотела попробовать… — Палексия стыдливо замолкает. — М-межбедренный секс… мне нравится иногда смотреть такое… такие видео. — Это как? Палексия молча слегка разводит ножки, задирает кожаную юбку и гладит себя по внутренней поверхности изрезанных бедер. На ней черное кружевное белье. И, кажется, Слава замечает шрамы. — Не смотри! — вскрикивает Палексия и сводит ноги вместе. — Мне… мне еще более стыдно за них, чем… стыднее, чем секс. — Я ничего не говорю, — шепчет Слава и гладит голову Леси. — Эм… все мы неидеальны, знаешь… я понимаю, что тебе тогда было плохо и типа… я же не мог тогда помочь, да? Меня тогда не было. В смысле не в реальности, а в твоей жизни. Палексия отводит голову назад и берет два пальца Славы в рот. Щеночек. Puppy girl. — Ну… — Славик смеется и вытаскивает обслюнявленные пальцы изо рта Леси. — Будем что-то делать? Немного призадумавшись, Палексия стягивает кожаную юбку с ремнем и встает перед Славой, беспомощная, как котенок. Славик ее целует в губы, и у них начинается долгий французский поцелуй. Член Славы утыкается в гладкий животик Палексии. Оставляет капли смазки на мягкой поверхности невесомой блузки. Роса на белых облаках. — Я уже не могу, — говорит она. — Давай начнем. Слава разворачивает малышку и сводит ее ножки. Палексия тихо ахает. Твердый член проскальзывает вдоль бедер, утыкается в промежность сквозь тонкую кружевную ткань трусиков — о боже! — и… фрикции не получаются. Между ног Палексии слишком много пространства. Из-за диет и худобы. Головка члена пару раз скользит вдоль ткани нижнего белья, и Слава, обняв Палексию из-за спины и положив ладони ей на грудь, говорит: — Не получится… ты слишком худышка. — Тогда я возьму его в руки. Твердо уверившись в своих намерениях, Палексия разворачивается, становится на коленки и берет член в руку, осторожно, стараясь не повредить маникюром. Дыхание Славы сбивается. С обликом беспомощного агнца Леся продолжает гладить член вдоль всей длины и пытаться понять, что вообще делать с этой штукой. Пиздец, как у Лины получается такое? Слава кладет ладонь на голову Палексии и говорит: — Я тебя люблю. Палексия, изнемогая от влаги в нижнем белье, отвечает: — Я тебя тоже. И ей хотелось это сделать с самого того момента, когда Слава заступился за Палексию и разбил губу Арсену. Ее защитник. Казачок. …к семи утра домой возвращается Андрей. У него новый блистер. Красно-белые птицы.