Крик боли на чужих губах

Цепи с громким звонком бьются об металлический стол, пока скованного подростка не хватают за руки, а металл, по ощущениям, затягивают ещё сильнее. Двое крестоносцев переглядываются и молятся, пока он даже слов разобрать не может. Ему больно. Так сильно кричит, что рвёт голосовые связки. Боль не оставливается - от головы идёт по всему телу, словно молниями. Шарнэлю больно. Он, кажется, мысленно молится Богу, лишь бы уже всё закончилось. Не важно, каким итогом. Его гладят по голове, словно успокаивая, только подросток чувствует, как рука, сравнима с горячей качергой, прожигает кожу. Так и желает сжечь снаружи, оставив внутренности на самое сладкое. Или это от креста? Горло режет - кричать уже невозможно, слишком больно, голос теряется в собственном хрипе. Слёзы катятся рекой, глаза, быть может, уже вытекают, пока сквозь гул сердца в висках, он до сих пор слышит звук чужих голосов. Они не взволнованны, не пугаются душераздирающего рева - пытаются донести до сгорающего разума трезвость ума. Шарнэль послушал бы их, может, поблагодарил их. Он не помнит ничего хорошего, чтобы ему говорили за годы его жизни. Впервые что-то слышит, сквозь болото страданий и агонии. За стенами, словно где-то над головой, в небе. Глаза открываются от яркой вспышки и Шарнэль видит молнию. Красивую, ярче солнца, слепит ему зареванные глаза и приносит мгновенное облегчение. Тушит пожар внутри него. Молния прошла сквозь крышу, пробив деревянный потолок, алтарь и крестоносцы никак этому не помешали, хоть и могли. Молния стреляет прямо в крест, заливающий кровью весь лоб. Тысяча иголок впиваются изнутри, двигаются прямо под кожей и рвут нервы, дергая, как за струны арфы. Руки неестественно изгибаются За стенами церкви грохочет гром и жуткий ветер, скулящий не хуже раненного пса. Айвен держал за руку младшего брата, в попытках удержать Шарнэля в сознании - буквально разряд электричества отталкивает его. Молния проходит сквозь тело подростка, раскалывает цепи с жутких грохотом и, заведясь в смертельному танце, кружит вокруг стола. Белоснежное лицо пачкает алой, ещё горячей кровью - Ларгон с отвращением вытирает её, рассматривая тело, оставшиеся в бессознании на ритуальном столе. После удара на теле ребёнка появилось множество красных трещен, в момент удара взорвавшиеся. Кровь залила пол, цепи, рухнувшие на пол и лица старших крестоносцев. Грохот. Помещение засверкало от удара второй молнии, бьющая, кажись, в подростка до последнего. Измученое тело лежало бездвижно, совсем измученно. Подросток дышал с хрипами и свистами, из последних сил заглатывая воздух сквозь рот. В какой-то момент, звуки дыхания утихли за несколько секунд. Ещё чуть чуть и можно было бы принять его за мертвеца - Айвен благодарил Всевышнего за дар, позволившего ему слышать даже через сотню миль, как бьётся сердце брата или сестры его. Темные, как зимняя и холодная ночь, волосы медленно бледнели по волоску - от прежнего черного цвета не оставалось ничего родного, лишь серая прядь некогда будет напоминать о бывшем цвете волос на фоне чистого снежного сугроба, заменившего собой тьму. Ресницы на кончиках тоже побелели, подрагивали и трепетали в бессмысленных попытках открыться. Отвратительно темные и грязные от крови трещины на теле пульсировали, уж практически живые. От его прежнего вида и прошлого ничего не осталось - только имя. Но как надолго? — Проводник Божий.. — Вздохнул Айвен, подняв голову к крыше церкви. На деревянных балках не было даже небольшого следа - молния прорвалась в церковь так, что не оставила следов за собой. Алтарь тоже был цел, хоть и раскалился до высоких температурах. Скатившаяся туда кровь начинала закипать по новой. — Лоргон неси его, я приду позже, надо Браню ещё найти. — Дал указания капитан, вспоминая, куда делся молодой лекарь, имевший сотню и одно поручений сразу, стараясь разорваться на несколько частей в попытках помочь всем. — Счастье ли или горе, что он выжил? — Покачал головой Лоргон, поднимая тело, уже не заботясь о том, сколько пятен останется на одежде от багровый жидкости. Но запах крови его младшего брата вызывал тошноту на дне желудка. — Ладно, забудь. Ищи Браню. — Будто я не это собирался делать. — Закатил глаза Айвен, впитывая в себя безмолвную картину ужаса - едва ли живой ребёнок, собранный с алтаря и чудом выживший, собирался пройти новую жизнь с ними. Крестоносцами, ставшие его спасением и обречением. И Его сердце не бьётся уже как пять минут. Шарнэль не понимает, где он. Вокруг темно и нет никаких звуков, разве что собственный голос отдаётся эхом в черепной коробке. Кроме тихого тихого тиканья, чуть раздражающего и доводящего до паранойных оборачиваний, в желании найти источник звука. Мозг, как заведенный, от чего-то стал упорно считать - каждый тик происходит раз в минуту, не прекращаясь. Ровно пять тиков он не ощущает биения своего сердца, даже прикладывая к груди руку. Ничего. Пусто. Но ведь должно быть что-то? Страх, преследовавший Шарнэля всю жизнь, надежда, сеющая свои семена в его душе, отчаяние и боль. Должно же быть там, где-то за рёбрами, бьющийся кусочек души, совсем хрупкий и ранимый, как у большинства людей? Почему же у него нет? Шарнэль не оборачивается, когда чувствует тяжёлые руки на плечах. Не человеческие - длинные, с сильно изогнутыми когтями и морщинами старухи. Он в одно мгновение должен испугаться. Закричать или потерять голос от страха, задергаться в припадке или лучше онеметь? Он должен сделать хоть что нибудь, не сидеть столбом, пока ледяные руки обнимают его. Голове кажется - ничего не нормального тут нет. Необычайное спокойствие и чувство покоя топят его. Насильно топят. Так и не должно быть. Шарнэль невольно откинется на сущность позади себя, сгорая от жуткого холода, а тварь переместит одну конечность на его голову, что любящая мать, поглаживая по волосам. Правильно. — Кого же Бог принял и позволил вступить на землю нечистую? — Голос такой задорный, почти уж с детской искрой. И единственная, кто может позволить себе говорить так - тварь, Мать погребенных, Смерть, Конец. Что-то внутри должно вставать дыбом - вещь в последний раз, когда он услышал эхо Её голоса, закончилось красивым и большим алым закатом. Закатом, который на самом деле был страшным пожаром. Горели деревья, горели соседние дома, грела трава и поднимался в воздух чёрный воздух, горло перекрывал запах соженного дерева и смерти. Шарнэль помнил то тихое дыхание ему на - замершему статуей - ухо. Он мчался прочь из деревни, слушая громкий и скрипящий хохот. Даже закрытые уши и быстрые ноги не помогали ему закрыться от адских звуков Смерти, а стопы не могли унести его подальше от страшного пожара быстрее. — Хороший такой, маленький.. — Приговаривает Смерть. Лёгкий поглаживания оборачивается стальной хваткой на волосах, сдирая с него скальп. — Страшно? Шарнэль не видит лица Её - есть ли оно вообще у Неё - лишь темнота. Омерзительная темнота, мертвая, пропахшая гнилью, но знает, что она напротив него. Становится легко. Последние тревоги, терзавшие его разум, вырывают вместе с пучками волос. Шарнэль неумолимо быстро теряет собственные страхи, не успевает оглянуться на них, а они уже бегут от него другой дорогой, сжигая по пути все мосты. Он не может объяснить - почему же там, за ключицами, расползается приятное тепло. Ему казалось, что это материнское добро он потерял ещё в младенчестве. Из него что-то вырвали. Что. Он уже не помнит. Когда? Он уже не знает. Может ли он сопротивляться, если становится чуть легче, чем до этого? Нет. — Нет. — Тихо, совсем слабым голосом, отвечает он, сжимаясь от стреляющей боли в связках. Не страшно перед Смертью? А почему? Потому что люди давно окрестили его "странным", слегка чудковатым и совсем не общительным ребёнком, умного не по годам и от этого вызывающего жуткие мурашки по коже. Шарнэль не боялся шепотков за спиной от аристократов, смирившись совсем ребёнком о своём новом "образе", ставший частью чего-то большего, чем просто маска на очередное застолье отца. Мать хихикнула, как скрип сухих веток, резко дернув чужую голову - так дёргали дети за голову новой игрушки, проверяя, выдержит ли она мучительных игр. Кожа коченела от мороза, - волосы совсем незаметно покрылись инеем - , немела, но Шарнэль упорно молчал, ведь не знал - чего можно сказать Смерти, играющаяся с твоей душой на последок перед небытием? Голову опять подняли и резко опустили, хрустнув шеей. Подросток моргнул, избавляясь от иллюзии боли, посетившая плечи - если бы его шею так дёрнули в жизни, то давно сломали позвоночник. Чужая конечность вырывала волосы, собирая себе новый парик из белоснежных волос, а перед глазами мальчика начинала всё плыть, кружиться. Каждый дёрганье стали сопровождаться болью - пульсирующей, дерганной. Казалось, Шарнэля прикладывают головой об стол. Только дерево уже трещит под ним, ломается - черепу хоть бы хны, кружилось перед глазами, разве что, все сверкало. Боль стала навязчивой, больной, как при ударе молнии и очень надоедающей - слезы скапливались в уголках глаз. Шарнэль рвётся вперёд сильно, прикладывая не откуда взявшиеся силы. Рука не сильно то и сопротивляется. Хватаясь за голову, ребёнок стремительно оборачивается, желая хотя бы увидеть лицо своего мученика - Смерть веселится над ним, снова прикладывая руки на шею из-за спины. Холод стал страшным. Тепло исчезло. Мальчик отпрыгивает, ошпаренный морозом и вертит вертит головой, лишь бы уловить хоть что-то, кроме серого тумана, за которым скрывается Она. Шарнэль замирает на месте, почувствовав на собственных щеках длинные когти, ласково заправляющие за ухо пряди волос. — Смерти в глаза смотрят лишь мертвецы. — На корточках, совсем как человек, сидела Она. В глазах начинают мелькать белые пятна, из носа течёт тёплая жидкость и руки слабнут, повиснув бесполезными конечностями. Он видит лишь дым, с двумя чёрными ромбами, что служили вместо глаз. Все вокруг качается. Быть может, это мозг так представляет Мать, чтобы не довести своего хозяина до припадка ужаса. Её "глаза" щурятся, словно в насмешке. — Мы ещё поговорим, запомни это. Слышится тихий шёпот Её, опять ласковый и глаза смыкаются под сильной тяжестью. Сердце Шарнэля забилось вновь.