Завершение первого отбора и подготовка ко второму этапу (2 часть)

      Мне приснился сон. Но сразу я этого не поняла.       Я бежала по знакомой улице, прижимая к себе портфель, запыхавшись, но улыбаясь до ушей. Тёплый свет заходящего солнца, шелест листвы, пение птиц — всё было до боли родным. Я, как прежде, в детской школьной форме, торопилась домой. — Мам, я вернулась! — крикнула я, распахнув входную дверь.       Дом был залит мягким светом, пахло чем-то сладким. Я стянула туфли, скинула портфель у стены и почти вприпрыжку направилась в гостиную. Там, за круглым столом, сидела мама. С улыбкой, такой ласковой и тёплой, какой я помнила её с самого детства. — Уже пришла? Раньше обычного, — сказала она. — У нас после природоведения уроков больше не было! Учитель заболел, и нас отпустили! — я с радостью плюхнулась на диван, — А ещё! По французскому за контрольную у меня высший балл! Представляешь? Я так старалась! Дядя очень мне помог с ним! — Вот умничка моя, — мама кивнула, пододвигая к центру стола торт, — Сегодня ты заслужила особенное угощение. — Сестренка ещё в университете? — спросила я, поднявшись и подошла к столу, принюхиваясь к сладкому запаху. — Да, она сказала, что задержится. Мы можем начинать без неё. — А папа, как всегда, весь в тренировках… хоть бы поел с нами сегодня, — надулась я, но внутри не злилась. Это была просто привычная жалоба. Теплая, домашняя.       Мой взгляд опустился на торт. Шоколадный, с безе. Тот самый, мой любимый. — Ох, это же шоколадный торт с безе?! — глаза загорелись и я разглядывала его со всех сторон. — Я же обещала. По случаю контрольной. Я даже не сомневалась в тебе. Ты ведь у нас гений. — Хе-хе, да, мне уже девять лет, а я разбираюсь в трёх языках! И могу свободно говорить на них. Вероятно, я… ещё тот гений! — хихикнула я, вытаскивая спички из коробка, который лежал рядом.       Я начала зажигать свечку на торте, но в спешке поднесла пламя слишком близко к пальцу. Огонёк чуть коснулся кожи, и должен был обжечь, но… Я не почувствовала боли. Совсем. Только резкий запах гари. — Ай… — пробормотала я, машинально отдёргивая руку.       Мама тут же вскочила из-за стола и бросилась ко мне. — Покажи палец! Ты обожглась? Аюша, солнышко! Дай посмотреть!       Я молча посмотрела на неё. И вдруг… всё во мне похолодело. Глаза. Лицо. Движения. Это было слишком… гладко. Слишком правильно. Я отступила на шаг и произнесла дрожащим голосом: — Ты не… моя мама…       Комната вокруг слегка исказилась. Свет дрогнул. — Это ведь… сон… — выдохнула я.       Комната дрогнула, словно дышала вместе со мной. Всё, что казалось тёплым и родным, теперь обретало призрачную зыбкость. Мамин силуэт остался таким же — мягким, светлым, родным. Но её улыбка медленно сползла с лица, уступая место грусти. Она посмотрела на меня… с тем выражением, которое я боялась увидеть больше всего.       Печальное, прощальное, виноватое.       Она кивнула. Едва заметно.       Я сделала шаг вперёд, сжав кулаки, как будто могла удержать воспоминание. Как будто могла вытащить её из снов в реальность. Голос дрожал, почти срывался. — Почему, мама? Почему ты… не позволила себя спасти?       Она молчала, и я продолжала, едва сдерживая рыдания: — Мы старались… Мы могли бы спасти тебя… Мы хотели… Мы молились за тебя, каждый день… Держали тебя за руки… Почему ты сказала отключить? Пусть и в коме, но ты была бы рядом. Хоть как-то… хоть немного. Почему?..       Мама сделала шаг ко мне, и её образ стал чуть ярче. Вокруг всё будто остановилось. И даже если это был сон, даже если я это выдумала — в тот момент мне казалось, что душа моя разрывается на куски. — Я не хотела, чтобы на тебе и на Рицуки повисла такая тяжесть, — сказала она тихо, почти шёпотом. — Я уже тогда… была мертва. Почти всё моё тело… 80% кожи обгорело. Врачи не сказали вам, но… у меня почти не было шансов. Я не могла дышать, не могла двигаться. Мой организм сам сдался… сердце остановилось, прежде чем они успели отключить аппараты.       Она опустила глаза. — Прости меня, — добавила она, заметив, как по моим щекам хлынули слёзы.       Я всхлипнула, громко, некрасиво, как ребёнок. — Прости, — сказала она, и её губы дрогнули. — Прости, что ушла. Я так скучаю по тебе… и по вашему голосу, по твоим тёплым ладошкам. — А я… — я сжалась, как ребёнок, — я так скучаю по тебе, мамочка… и по папе тоже. По твоим объятиям, по папиной заботе и шутками, по запаху ванили от твоей выпечки и привычке отца, катать меня на своей шее… по вам! — И я скучаю, — прошептала мама, — всем сердцем.       Она подняла руку, будто хотела коснуться моего лица, но мы обе знали, что не может. Её пальцы прошли сквозь воздух. Сквозь меня. Затем мамочка смотрела на меня, словно хотела запомнить. Словно знала, что не сможет больше прийти даже во сне. — По ночам холодно… — её голос был почти ветерком. — Одевайся теплее, пожалуйста. И ешь хорошо. Не пропускай приёмы пищи. Я знаю, ты стала голодать, из-за нас. За эти шесть лет ты так исхудала… не делай так больше. Ты ведь живёшь… а мы с папой бы этого хотели — чтобы ты ЖИЛА.       Я пыталась что-то ответить, но горло сдавило от рыданий. Губы дрожали, дыхание сбивалось. — И с Рицуки… не ссорьтесь. Обещай мне. Вы — родные души. Готовь вместе с ней, как мы готовили втроём. Поддерживайте друг друга, как бы тяжело ни было. Помогайте. Заботьтесь. Она переживает больше, чем показывает. И ты — тоже.       Мама улыбнулась, но в её глазах блестели слёзы. — Что бы ни случилось… не возвращайся туда, где ты была тогда. В ту тьму… в то отчаяние, из которого тебя вытянули другие. Даже если наши с отцом жизни оборвались… ты не должна идти за нами. Ты должна остаться. Жить. Дышать. Смеяться. Строить. Радоваться. Расти. Делай то, что велит тебе сердце. И… не отвергай заботу, любовь. Она рядом, даже если ты не хочешь её впустить.       Я уже не могла сдержаться. Слёзы лились, я всхлипывала, прикрывая рот ладонью, чтобы не закричать. И всё же… смотрела на неё, боясь отвести взгляд, словно тогда она исчезнет. — Мама… Мама, не уходи…       Она шагнула ближе. Обняла. У неё получилось, невесомо. И на мгновение мне показалось, что я чувствую её тепло. Её ладонь гладила мою макушку, как когда-то в детстве, и это было почти невыносимо… — Спасибо тебе… — прошептала она, — что была моей доченькой. Моим крохотным солнышком. Мой маленький лучик.       Я прижалась к ней, крепко, не отпуская и зарылась лицом в её грудь, даже если это было лишь воображение. — И я тебя, мамочка… я тебя так… люблю… люблю безмерно…       И в этот момент всё начало тускнеть. Исчезать. Её образ становился всё прозрачнее, а я, плача навзрыд, тянулась к ней. — Не уходи… Пожалуйста… ещё немного…       Но она уже отдалялась, растворяясь в золотом свете. — Я всегда буду рядом, — прозвучал её голос, будто издалека, — в тебе.       Слёзы не прекращались. Я кричала, но тишина заглушала всё. И в последний момент, перед тем как провалиться в темноту, я услышала: — Живи… моё солнышко.       Тьма. И только в сердце — её голос. Навсегда.

***

      Я резко распахнула глаза. Потолок. Блекло-белый. Ровный. Безжизненный.       На долю секунды сердце остановилось — я не могла понять, где я, кто я. Лёгкие рвано схватили воздух, будто утопающий, а потом припомнила, что это не моя комната. Я все еще нахожусь в Блю локе.       Я резко прижала ладони ко рту, чтобы приглушить дыхание. Оно было срывистым, будто я только что пробежала километры под проливным дождём. Тишина вокруг давит, как вакуум, и я с трудом осознаю, что меня выдернуло — не реальность, а кошмар, снова. — «Не разбудить… Держись… Я не должна будить остальных.»       Все и так смотрят с подозрением, с любопытством, как на чудачку. Я и так — не как они. Если кто-то увидит меня сейчас, в этом состоянии… я не выдержу. Мне нельзя слабость. Не здесь. Грудь сдавило, и мне пришлось закрыть глаза, заставляя себя дышать ровно. Спокойно. Глубже. Словно от этого зависело, останусь ли я здесь, в этом мире, или вновь провалюсь туда — где мама уходит.       Постепенно дыхание сбавило темп. — Это был сон… только сон…       Но он не отпускало до конца. Он оставил внутри след — глубокий, острый, как порез стеклом. И только тогда я заметила, как по левой щеке медленно стекала тонкая, одинокая слеза. Она словно обожгла кожу.       Я коснулась её пальцами — удивлённо. Правая щека оставалась абсолютно сухой. Совсем. Ни капли. Как будто даже не знала, что значит «плакать». — Опять… — прошептала я одними губами, сдавленно, будто боялась, что даже звук слова что-то сломает.       Протёрла веко, будто хотела стереть не только слезу, но и саму суть этого чувства — этой пустоты, этой боли, которая никогда не проходит. Однако воспоминание нахлынуло резко, как обухом по голове.

***

      Я, в детстве. Мне было, может, четырнадцать. Может, чуть больше. Коридор больницы. Холодный, как лёд. Я сижу, съёжившись на жёсткой лавке, вцепившись в рукава кофты, кутаясь в неё, как будто это хоть что-то спасёт от тревоги.       Я не выносила запах больниц. Стерильность. Пахло не только лекарствами — пахло болью.       Родители были уже давно на том краю.       А я по сей день не знала, как с этим жить.       Я помню, как хотела убежать. Просто выйти. Исчезнуть.       Рядом стоял кабинет семейного врача. Дверь не была до конца закрыта — тонкая полоска света падала в коридор.       Я встала. Ноги затекли, но я прошмыгнула ближе, неуверенно, как вор, словно делала что-то запретное. Прислонилась к стене. И услышала голос. Тихий, женский. Сестренка, а рядом с ней сидел дядя, упираясь локтями о колени и делая пальцы домиком. — …я вижу, что ей лучше, доктор. Она начала есть, улыбается чаще… иногда даже берется за шахматы… С футболом, правда сдвигов нет, но вы сами сказали что это придет позже. — …Вы ведь хотели сказать прямо, поэтому говорите… — с обыденной строгостью, за которой скрывалось немалое волнение, озвучил Ноа. — Это всё правда, — ответил наш семейный врач, старший мужчина с добрым, но уставшим голосом. — Но… вы должны понять, что улучшение внешнего состояния не всегда означает внутреннее выздоровление. Я затаила дыхание. Только бы меня не услышали, а может и не стоит переживать. Меня все равно через 3 раз замечают. — Что вы имеете в виду? — тихо переспросила Рицуки. В её голосе дрожала надежда. Я чувствовала это.       Словно она цеплялась за неё обеими руками. — Мы провели тесты. Психика вашей сестры серьёзно пострадала. Память, эмоции… всё это у неё сейчас под контролем подсознания. Организм, можно сказать, сам создал барьер. — Но… она ведь улыбается. Шутит. Иногда даже тараторит без умолку… — Это адаптивный механизм. Защитный. Она не живёт болью — она её изолирует. Неосознанно.       Я сжала кулаки. — Вы заметили… как она плачет? — продолжал врач, на что дядя коротко кивнул. — Только левым глазом. Это не просто. Это… редкий неврологический феномен. Единичные случаи. Мы называем это рефлекторной компенсацией. — Я думала, это случайность… — прошептала сестричка. — Её мозг буквально не даёт ей полностью чувствовать горе. Он блокирует поток эмоций, потому что считает, что она не справится. Что снова сломается, как это было в первые 2 года… Ну, вы понимаете. — Но она ведь сильная… — Конечно, сильная, — уверенно промолвил Ноа, словно не сомневался во мне ни минуты. — Конечно, — мягко поддержал доктор — Но даже сильные дети — дети. Потеря отца, а затем матери, кома, наблюдение за медленным умиранием… не каждый взрослый выдержит.       Рицуки молчала. И я — тоже. Только сердце гремело в груди, а ноги дрожали. — Она не может плакать как все. И слёзы, которые идут — не очищают, не приносят облегчения. Они словно… искусственные. Выдавленные. Её тело пытается, но душа молчит. — …а она сможет быть счастливой? — прошептала Рицуки.       Пауза. Долгая. — Да. Если рядом будут те, кто будет любить её даже в этом молчании. Кто не испугается этой тишины внутри. И если она сама даст себе шанс. Не закроется. Не убежит. И будет жива. По-настоящему. А не просто существовать.       Я едва сдержала всхлип. Пальцы сжались в кулаки. И всё же… я осталась. Доктор тяжело вздохнул. Его голос стал мягче, почти усталый: — Но… сейчас — вряд ли.       Он сделал паузу, и я почувствовала, как у Рицуки и дяди дрогнуло дыхание. — Я не говорю это, чтобы лишить вас надежды. Она есть. Просто… пока она сама не выйдет навстречу жизни — я не смогу сделать больше, чем уже делаю. Психика — тонкий лёд. Всё, что сдерживает её сейчас — хрупко. Любая мелочь, стресс, случай, даже незначительный срыв — и всё может вернуться. То, что мы наблюдали с ней в течение двух лет… — …тот кошмар… — прошептала Рицуки. — Да. И я не хочу, чтобы он повторился.       Наш семейный отодвинул какие-то бумаги. Я слышала шелест. — Я продолжу следить за её состоянием. Регулярные осмотры. Тесты. Разговоры, пусть и мимолётные. И… пожалуйста, не давите на неё. Не пытайтесь «вытянуть» из неё чувства. Она не сломана, просто… ей больно быть собой. — Но она ведь не одна… — И в этом её шанс.       Я больше не слушала. Не могла. Сделала шаг назад, едва не зацепив лавку, и в панике вернулась на своё место в коридоре, делая вид, будто всё это время просто ждала. Но внутри меня что-то надломилось. Не от боли. А от понимания, что даже если ты хочешь стать такой, как все — ты можешь не знать, как. А слеза всё так же текла по левой щеке — одна.       Единственная. Как напоминание о том, что я всё ещё чувствую боль. Хоть и не умею это показывать. И вот я здесь.       Шесть лет спустя. Сижу в холодной комнате Blue Lock. В мире, где чувства — слабость. Где все стремятся быть лучшими, а я просто хочу дышать.       Сестра говорит, что мне стало лучше. Что я снова улыбаюсь, пытаюсь, даже шучу иногда. Но я помню слова врача.       Я — это не то, что они видят в полной мере. Не знаю стало ли мне лучше или легче мне переносить эмоции в себе, так как это был последний случай, где я могла услышать результаты моего ментального и психологического здоровья. Неужто я продолжаю жить, но… по частям?       Я зажала колени руками, уткнулась в них лбом. Только бы не издать ни звука. Только бы не сорваться. Я не могу плакать, как все. Не здесь. Не сейчас. Но мне так хочется, чтобы кто-то понял, насколько я одна.       Я медленно прошептала в темноту: — Мам… если ты там… я стараюсь… правда. Но иногда… это слишком.       И больше ничего не сказала.       Левый глаз уже высох, оставив тонкий, прохладный след. Правый по-прежнему был пуст — холодный, сухой.       Я смотрела в темноту с глазами, в которых не было ни сна, ни слёз, ни настоящей жизни. Тишина комнаты нарушилась едва слышным шорохом. Соседний футон зашевелился. Я вздрогнула и медленно повернула голову на звук и моментально отвернула ее назад.       Он не спал. Лежал на боку, опершись щекой о подушку, и смотрел прямо на меня. — Кунигами?.. — голос мой дрогнул — Ты почему не спишь?       Он моргнул. Медленно. Затем приподнялся, сел на своём месте, взъерошил волосы ладонью. — Я услышал, как ты дышишь… будто захлёбываешься. — Он взглянул на меня чуть ниже, туда, где мои плечи ещё дрожали. — Тебе приснился кошмар?       Я замолчала и сердце ударилось о рёбра, словно испугалось быть замеченным. — Прости, я не хотела… — прошептала я, молясь богу что он не дернул меня на себя. — Не хотела разбудить кого-то. Просто…да, неприятный сон.       А потом, едва слышно, с той хрипотцой, которая, кажется, бывает только у него, он сказал: — Иди сюда.       Его рука медленно потянулась ко мне. — Тебе не холодно? Ты ворочалась все это время… немного.       Это прозвучало так просто. Без намёков. Без давления. Но в то же время — с тихой заботой, такой редкой, что от неё защемило в груди. Меня должно было смутить его предложение. Наверное. Но я не чувствовала смущения — только глубокую, всепоглощающую усталость.       Я тихо кивнула, неуверенно. Глаза по-прежнему щипало, будто от слишком яркого света — хотя в комнате царил полумрак. Молча, почти неслышно, я подползла к его футону. Кунигами чуть приподнялся, чтобы откинуть край своего одеяла и укрыть нас обоих.       Движения его были плавными, сдержанными. Он даже не смотрел на меня прямо — как будто чувствовал, что я не хочу быть «разглядываемой». Я улеглась на краю, стараясь не пересекать ту невидимую черту, которую сама себе нарисовала. Он подвинул подушку, отделив мне немного пространства. И всё же я чувствовала, насколько он близко.       Я закрыла глаза. Не потому что хотела спать — я просто не хотела, чтобы он видел мои глаза без линз. Не хочу пугать эти уродством. Я сама не выносила своего отражения в зеркале в такие моменты. Я слышала, как он медленно укладывается рядом. Тепло его тела было рядом, и в этой ночной тишине оно будто усиливало пульс. Я попыталась расслабиться. Но как только тепло футонного одеяла коснулось тела, изнутри снова поднялась дрожь.       Старалась не дышать громко. Не дрожать, однако это было бессмысленно. Прокрался изнутри, как когда-то в больнице. Те же ощущения — будто тянет к пустоте, будто тело замерзает, как будто снова проваливаюсь в себя.       Я начала дрожать. И тогда — внезапно, но мягко — Кунигами притянул меня ближе. И даже не сразу поняла, что произошло. Просто ощутила, как сильная рука охватила спину, как пальцы легли мне на затылок. Вторая рука заменила подушку. Он не сжал, не сдавил — просто держал. Как будто хотел вернуть меня из этой тьмы. Как будто чувствовал — я снова побаиваюсь.       Вжавшись в его грудь, чувствуя, как бьётся его сердце. Слышала его сердцебиение — чёткое, спокойное, будто он специально дышал медленно, чтобы я могла дышать с ним в унисон. На мгновение я даже подумала, что он держится ради меня. — Ну как… не холодно теперь? — шепнул Ренске.       Мурашки пробежали по коже. Щёки вспыхнули — хоть я и не открывала глаз, ощущения стали острее. Мои щёки вспыхнули. Слишком близко. Слишком чувствительно. — Угу… — слабо произнесла я, еле слышно, как будто в ответ больше чувствами, чем голосом.       И сильнее прижалась к нему, будто искала в его тепле якорь, который не даст снова уплыть в ледяную бездну воспоминаний. Мои пальцы, словно сами по себе, сжали ткань его спортивного костюма — крепко, почти болезненно, будто хваталась за что-то единственно реальное в этом мире.       Кунигами не двинулся. Только стал дышать глубже, будто чувствовал — мне нужно именно это. Просто быть рядом. Просто знать, что я не одна. А я продолжала лежать, не открывая глаз. Это помогало скрывать себя, свою уязвимость, свой страх. Свои… уродливые, кристальные глаза, которые я прятала от всех. Но сейчас… в этой тишине, в этих объятиях… даже они перестали казаться такими пугающими и я слабо улыбнулась. — «Как тепло… И приятно щекочет в груди.»       Рыжик молчал какое-то время, и в этой тишине я чувствовала, как мерно поднимается и опускается его грудь. Его ладонь оставалась на моей спине — тёплая, уверенная, обволакивающая. — …Ты часто так просыпаешься? — наконец тихо, почти неслышно спросил он, стараясь не нарушать хрупкое состояние, в котором я пребывала.       Я вздрогнула. Не от вопроса — от того, как осторожно он его задал. Будто боялся задеть боль, которую видел, но не мог до конца понять. — Иногда, — прошептала я, губами касаясь его груди, где покоился мой лоб. — Временами сниться то что я не желаю вспоминать и то, что делает мне больна.       Кунигами медленно кивнул. Я ощущала, как напряглись мышцы его плеч. Ренске хотел что-то сказать, что-то спросить, но словно подбирал слова. Привычный, всегда сильный и прямолинейный — он теперь выглядел иначе. Тише. Мягче. — …Ты… — начал он, но тут заметил, как моя рука, сжимавшая его костюм, ослабла. Как дыхание стало ровным и чуть слышным.       Я уже не отвечала и расслабленно зевнула. Слова не дошли до меня. Я тихо уснула в его объятиях от накатившей усталости. Рыжик задержал дыхание, всматриваясь в моё лицо, потом слабо улыбнулся. И шепнул, уже зная, что я не услышу: — …Я просто хотел узнать… как давно ты пытаешься справиться с кошмарами… — умиротворенно хмыкнув, наблюдая за моим приоткрытым ртом — «Ладно, обойдемся без допросов.»

***

Pov Автор:       Где-то посреди ночи, когда в комнате давно воцарилась тишина, и даже самое тревожное сознание временно поддалось сну, тело Наруми вновь отозвалось на что-то невидимое, внутреннее. Она не проснулась полностью, но начала тихо пыхтеть, будто пытаясь выдохнуть из себя то, что невозможно выразить словами. Её брови нахмурились, пальцы невольно сжались в кулачки, а всё тело будто подсознательно начало сжиматься, как в попытке стать меньше, исчезнуть.       Кунигами, не особо крепко спавший, ощутил это сразу. Сначала его разбудило её неравномерное дыхание, потом — лёгкое дрожание, которое передалось через тонкую ткань. Он приоткрыл глаза и посмотрел на неё.       Зеленоволосая лежала рядом, всё ещё прижатая к нему, но выражение её лица изменилось. В нём не было покоя. Только боль. Глухая, едкая боль, которая прорывалась наружу в этих лёгких подрагиваниях ресниц, в том, как она незаметно стискивала зубы, будто боясь, что сон вырвет из неё крик. Даже во сне зеленоволосая, будто боролась с чем-то, чего никто не мог увидеть       Рыжеволосый наблюдал за ней, прикусив губу. — «Ты снова…» — мелькнула у него мысль. Он медленно приподнялся на локте, глядя на её лицо. Лицо, которое будто застыло между спокойствием и мукой.       Брови у неё были сведены, ресницы чуть дрожали. Она стискивала зубы. Он даже услышал еле заметный скрип — она сжимала челюсть так сильно, что, казалось, ей было больно даже во сне. Но она не плакала. Ни звука. Ни крика. Ни слёз. Только это странное, душераздирающее сдерживание. — «Что ты, чёрт возьми, пережила, Наруми?» — Кунигами напрягся. Его взгляд смягчился, но внутри всё сжималось. — «Что с тобой делали или что с тобой произошло, что даже ночью, даже во сне ты боишься выдохнуть громко?.. Что ты сдерживаешь так отчаянно, будто если позволишь себе сорваться — всё рухнет?.. Что заставило тебя бояться собственной слабости настолько, что ты сдерживаешь даже слёзы?.. Даже боль?»       Он не знал ответов. И это пугало. Футболист знал силу. Знал, что такое падать и вставать. Но у него всегда было место, где его ждали. Где он мог быть собой. Где его не осуждали за слабость. А она… Наруми выглядела так, будто училась прятать свои раны с детства.       Рыжеволосый протянул руку и аккуратно, почти трепетно, погладил её по спине. Потом подтянул ближе. Она не проснулась, но инстинктивно придвинулась, будто в глубине души чувствовала, что рядом — кто-то, кто не причинит боли. Он уложил её голову к себе на плечо, аккуратно заменив подушку рукой, чтобы было мягче. Второй рукой обнял крепче, словно пытаясь забрать на себя её дрожь. — Не сдерживай, — шепнул он, больше себе, чем ей. — Хотя бы со мной… не надо.       Однако та продолжала бороться. Даже в полусне. Даже несознательно. Она пыталась не дать себе сорваться. — «Как долго ты живёшь в этом страхе?.. Кто научил тебя, что боль — это слабость?.. Почему ты считаешь, что плакать нельзя?.. Что быть сломанной — это позорно?» — Кунигами злился. Но не на неё. На тех, кто довёл её до такого состояния.       Он крепче обнял её, прижал к себе, щекой коснулся её макушки. Словно этим прикосновением хотел сказать: — «Я рядом, поэтому можешь хоть во сне быть спокойной. Я не брошу.»       Прошло несколько минут. Может, десять. Может, пятнадцать. Но Ренске чувствовал, как её дыхание постепенно выравнивается. Тело перестаёт дрожать. Пальцы уже не вцепляются в ткань костюма, а просто лежат на его груди. Её губы чуть приоткрылись, и раздалось то самое тихое, почти беззвучное сопение — спокойное, тёплое, как у ребёнка, который наконец-то заснул рядом с кем-то родным. Кунигами выдохнул. Осторожно закрыл глаза. Но теперь он знал:       Аяно нуждалась в моральной помощи и подержке. Не от врагов, а от призраков прошлого.       И если она однажды позволит сумеет открыто поделиться тревогами — он будет рядом. Pov end Автор

***

      Утро пришло неожиданно спокойно — не резким пинком ноги Бачиры, не чьим-то криком, а… тишиной. Я медленно открыла глаза, и первое, что ощутила — это тепло. Я была в чьих-то объятиях. Сильных, надёжных, мускулистых. Мой нос почти уткнулся в чью-то грудь, а рука лежала на талии человека, который, очевидно, совершенно не стеснялся меня прижимать к себе. — «Ох, я же забыла что вчера мы ночью уснули в обнимку… Теперь мне стыдно…» — потерев переносицу от этой ситуации.       Пусть прошлой ночью я спала с Исаги и Бачирой, но тогда я сама предложила, однако лучше бы помалкивала в тряпочку. Ибо дай волю, Мегуру меня бы отымел удатно своей рукой… — «Ааааа! Так все! О чем я думаю?! Гормоны что ли играют? Забудь-забудь-забудь!» — зажмурила глаза, стараясь выдавить эти мысли куда подальше — «Сейчас важно вылезти и дойти до туалета.»       Что касалось сна, то удивительно — я чувствовала себя выспавшейся. Настояще. Не с ощущением тяжести в груди, не с болью в затылке или дрожью в конечностях, а… по-настоящему отдохнувшей. Удивительное ощущение. Почти незнакомое. Даже странно было его принимать.       Ну… если не считать того, что я проснулась в крепких объятиях рыжего красавчика, то вполне себе обычное утро в Blue Lock.       Стараясь не разбудить рыжика, я аккуратно выскользнула из «медвежьей хватки», что, честно говоря, было настоящим квестом. Он за ночь обнял меня так, будто защищал от всех бед мира. И я… не могу сказать, что мне это не нравилось. Но всё равно — линзы, утро, внешний вид… приоритеты.       Закинув руку под подушку, я нащупала контейнер с линзами и, не теряя темпа, понеслась в умывальник.       Одела линзы — чётко.       Почистила зубы — галочка.       Расчесалась — с боем, но справилась.       Когда я вернулась, комната уже постепенно наполнялась шумом пробуждающихся товарищей. Кто-то зевал, кто-то сразу начал тянуться, а кто-то просто смотрел в потолок, не понимая, что за день недели. Как обычно.       И вот, проснулся и Кунигами. Он потянулся, сонно моргнув и прежде чем он успел толком сообразить, я подошла и… схватила его за край рукава. — Спасибо за ночь, — прошептала я, едва поднимая глаза и чувствуя, как щёки моментально заливаются румянцем.       Он лишь улыбнулся — по-доброму, с тем самым мягким теплом в глазах, которого я никак не ожидала увидеть в этом соревновательном аду. И мои слова с неразборчивой двусмысленностью вогнали Ренске в краску, но тот не подавал виду, так как на нас смотрели и как всегда, один из них, а по совместительству Бачира дул щеки.       Ренске протянул руку и словно хотел коснуться моей щеки, однако… потрепал меня по голове. — Ничего, я рад, что ты выспалась, — тихо сказал он.       И, конечно же, в процессе спутал мне волосы. — «Ну вот… снова расчёска в бой. Спасибо, Кунигами.»       Когда он ушёл умываться, я выдохнула. Тихо, с каким-то внутренним покоем. Было так… хорошо. И легко. Почти непривычно. Но тут же… шлёп — легонько ударила себя по лбу. — Блиииин… Я же не извинилась за тот раз! — прошептала себе под нос. — «Ну вот теперь ищи случай в будущем… Голова-то моя где была?!»       Я снова вздохнула. — «Ну что ж… шанс наверняка ещё будет.»

***

      После завтрака, который, казалось, был последним радостным моментом на весь день, у нас снова начался настоящий круг ада под руководством Эго. С самого утра — бег, удары, координация, выносливость, симуляции матчей без мяча… Всё это на грани человеческих возможностей, как будто Эго намеренно проверял, кто первым свалится.       «А что умирать — так умирать», — только и оставалось подумать, когда уже перестаёшь чувствовать ноги, а футболка мокрая насквозь. Некоторых после утреннего круга так накрыло, что сразу в столовке их вырвало в заранее подготовленные тазики. Кто-то рухнул прямо на скамейку, кто-то не дотянул до своей тарелки и отрубился у стены. Я сидела, наблюдая за всем этим, и честно офигевала.       Как по мне — день выдался просто кошмарным. Но меня пока что не тошнило. На том и спасибо. Синяк уже к этому дню полностью сошел на нет и меня не колит от боли в груди. Критические дни были на последних стадиях, однако… У меня капец как ныл живот! У меня с телом явно не как у нормальных девушек, на протяжении всей недели он в передышках давал о себе знать, что раздражало и надоедало.       Слава богу, благодаря непосредственно Чигири и его презент в виде грелки, мои вечера проходили неподвижно и согреванием этого чуда. Спасибо большое Хёме за внимательность и заботливость. Надо будет его как-то отблагодарить.

***

      После обеда — снова тяжёлая пахота, как будто мы не ели вовсе. Эго не знал пощады. Ни к парням, ни ко мне. Только к вечеру мы, наконец, получили «милостивое» разрешение отдыхать. Парни, как обычно, наперегонки рванули в ванную — кто первый, тот и успеет понежиться. Я же, по традиции, шла самой последней.       Когда, наконец, наступила моя очередь, я провела целый час в горячей ванне. Горячая вода смывала усталость, расслабляла мышцы, будто забирала весь накопленный за день яд. Я просто лежала, как варёная лапша, думая о том, как хорошо было бы отключиться и проспать три дня подряд.       Когда пришло время выбираться, я лениво потянулась, поднялась и обернулась в полотенце. Ещё долго вытирала волосы, стоя у зеркала. Одела линзы и сменила полотенце на повседневную, спортивную форму Блю лока. Хоть в обычной толстовке со штанами можно ходить в свободное время, а не в том облегающем «чуде» от которого я хочу спрятаться. Потом — в коридор, обратно в сторону комнат и еды. Волосы ещё были влажные, и я, не особо глядя по сторонам, свернула за угол.       И тут столкнулась с кем-то. Настолько резко, что тело потеряло равновесие, и я почувствовала, как начинаю заваливаться назад. Сердце ухнуло в пятки — но в последнюю секунду кто-то резко схватил меня за запястье и дернул вперёд. Я сделала шаг навстречу, чуть не врезавшись грудью в незнакомца. Сначала я ничего не поняла. Мокрые пряди падали мне на лицо, я рефлекторно их откинула — и, подняв взгляд, увидела перед собой совершенно незнакомого парня.       Он выглядел… необычно. Бледно-темно-розовые волосы, одна коса свисала с левой стороны, прикрывая щеку, а глаза — странного, почти сияющего розового цвета. Он выглядел спокойно, почти без эмоционально. Не сказал ни слова. Просто отпустил моё запястье, как только убедился, что я стою устойчиво.       Впрочем, я ничего не сказала — просто наблюдала. Он коротко кивнул, собираясь уйти, когда я всё-таки решилась нарушить тишину: — Эм… спасибо, что помог мне, — пробормотала я чуть тише, чем хотела.       Ответа не последовало. Он остановился, и повернулся ко мне. Молчал, и от этого молчания мне стало неспокойно — я ощутила его пристальный взгляд на себе. — «Я как-то не так выгляжу?..» — с тревогой подумала я. Но тут он резко дернулся головой, и прежде чем я успела что-либо понять, подошёл ближе. Его лицо оказалось буквально в паре шагов от моего, и он… начал принюхиваться.       Я остолбенела. — Сладко… сладко… — пробормотал он почти шёпотом, будто любопытный ребёнок, и я заметила лёгкий розоватый оттенок на его щеках, словно ему было неловко говорить вслух. — Что?.. — я хлопала глазами, немного растерянно и тупо указала на себя. — Ты… ты имеешь в виду, что от меня пахнет?       Он кивнул, наклоняя голову. — Да. Да. От тебя приятно пахнет… пахнет… — повторил он, и только в этот момент я заметила острые, акульи зубы, мелькнувшие между губ. Такие же, как у Раичи.       На мгновение мне захотелось протянуть к нему руку. Почему-то захотелось коснуться его щеки или косы, заглянуть в его глаза поближе. Но он тут же отшатнулся, быстро прикрыв рот ладонью, словно испугался своей откровенности… и, не говоря больше ни слова, просто ушёл.       Я осталась стоять на месте, растерянная. Ещё мгновение назад он был так близко. — «Что это было?.. Кто это вообще такой?» — подумала я, ошарашенная.       В голове застрял его голос: мягкий, повторяющийся, будто заевшая пластинка. — «Какой странный… но в то же время интересный парень. Видимо, мой ровесник…» — подумала я, полуулыбнувшись. Вспомнив, как мило он повторял слова, и эти острые зубки, я невольно наклонила голову. — «Милый… ещё и с зубками. Интересно… если мы встретимся снова, он разрешит мне их потрогать?..»

***

      Я ещё долго думала об этом клыкастике. Странный, но… симпатичный. Не из тех, кто сразу бросается в глаза, но именно такие почему-то западают в голову. Наверное, он с другого крыла пришёл — потому что если бы мы пересекались на играх или тренировках, я бы точно запомнила. Особенно такие глаза и зубы.       Тут не забудешь, даже если бы хотела.       И вообще… он мимишный, как котёнок. Аж вспомнился мой Котёк-Багет, моя любимая подушка-игрушка, без которой не обходилась ни одна ночь. Уткнуться в мягкий животик Багета, закинуть на него руку — и всё, мир может подождать.       Жаль, что его нет здесь. Ни котёнка, ни Багета, ни… этого странного клыкастого. — «Интересно всё-таки… как его зовут? И… увижу ли я его снова?»       С этими мыслями я завернула за угол и направилась в сторону столовой. Желудок слегка поднывал — напомнил о себе, как только мысли о загадочном клыкастике немного улеглись. Решила перекусить. Хоть и одна, но иногда полезно посидеть в тишине, особенно после дня, полного хаоса.       Взяв себе простое блюдо — рис с салатом и бутылочку воды, — я устроилась за дальним столом. Вокруг было пусто. Ну да, как обычно — опоздун я знатный. Опять пришла, когда все уже ушли. Зато спокойно. Никто не шумит, не лезет с вопросами, не обсуждает тупые факты, что всем и так ясно, как день.       Достала телефон, лениво листая ленту в инстаграме. Новых фото немного — пара новых сторис, одна реклама странных масок, и…       Пилик.       Мигом отвлеклась на уведомление. Сообщение от Микаэллы. Мика. Моя личная ходячая тревожная кнопка, модница и любимица всех, кто видел её хотя бы раз. Я уже почти забыла, когда последний раз писала ей — ну, может, две… три недели назад? Времени совсем не было. И вот оно — сообщение, пропитанное драмой и беспокойством: Мика [❤️]: Привееетик! Почему так долго не пишешь и не звонишь? Что-то случилось, родная? Слышала от Рицуки-сан, что тебя приписали к какому-то футбольному проекту 😧 ПОЧЕМУ ТЫ МНЕ НИЧЕГО НЕ СКАЗАЛА?! Когда? Куда тебя отправили? Как ты там поживаешь? Есть ли другие девчёнки на проекте? Или одна среди кучи потных футболистов? И самое главное… есть ли симпатичные мальчики там~? 😏💋 Я невольно усмехнулась, уткнувшись в экран. — «Вот же… сестрица сдала меня с потрохами. Спасибо тебе, Рицуки… прям как агент под прикрытием.» — хмыкнула я про себя и тут же начала печатать ответ: Я: Ох, Мика, привет! Уф, сколько вопросов! 😅 Честно говоря, я немного с головой ушла в тренировки и всякие проектные штуки. Всё как-то завертелось. Мика [❤️]: Ну ты даёшь! Как это — не сказать?! Мы же с тобой так давно не болтали, а ты мне такое… 😩 А по поводу проекта — расскажи подробности! Ты куда-то уехала? Ты что, с мальчиками тренируешься? Ты там одна или с кем-то? 😳 Я: Ну, ты же знаешь, я не особо люблю делиться такими вещами заранее… Но да, уехала на пару недель в проект. С мальчиками, конечно — но я не собираюсь их воспитывать или укрощать. 😂 Проект странный, но интересный… девчонок тут нет вообще. Только я. Одна. На целую команду парней. Но ничего, я справляюсь! 😎 Ты не поверишь, даже есть несколько симпатичных ребят, да-да, ты угадала! Но… я тут больше по футболу, а не по мальчикам. 😏 Мика [❤️]: Не ври! А кто фанат манхв с оттенками 18+, я что ли? 😏 Я: Так ты сама подсела меня на них, и сама читаешь их! Я ещё помню, как ты присылала мне «это не романтика, это развитие сюжета!» А потом через пару страниц — сценка в душе и поцелуй в шкафу 😏 Мика [❤️]: Блин, ну ты! 😂 Я вообще-то не только о футболе переживаю, а про тебя, ясно?! А ты мне «проект, тренировки, пацаны»… 🙄 Потом, как приедешь, расскажешь мне всё, что там происходит, ясно? ВСЁ-ВСЁ, даже про мальчиков. 💁‍♀️ А у тебя там есть кто-то, кто может… ну… как-то тебя поразить? 👀 И кстати, как ты себя чувствуешь на проекте? Устала или нормально? Тренировки жёсткие? Я: Честно? Тут все немного сумасшедшие. Тренировки — это как смерть для мышц, но я держусь. Ты же знаешь меня — я не сдаюсь 💪 А про мальчиков… ээ… ну, скажем так, я встретила нескольких экземпляров, которые меня по-настоящему поразили. С некоторыми я даже состою в одной команде. И… Мика [❤️]: СТОП. ЧТО?! ОГО! Ты заговорила о мальчиках? Всё, явно в тебе что-то сломалось, тигрица! 😏 Признавайся, кто тебя сглазил? Я: Вообще-то ты сама начала этот разговор, но не суть 😌 В общем, всё нормально. Мика [❤️]: НЕТ! Всё НЕ нормально, пока ты не расскажешь мне про этих экземпляров! Да давай уже, колись! Кто там с тобой? Кто из них с красивыми руками, кто с голосом, как у Сакураи Такахьиро, кто с обнимашками? Я: Ох, ладно, только не кричи… Боюсь как бы мисс Марта (личная служанка-дворецкий Микаэллы), не перепугалась, стоя с тобой рядом. Все же возраст у неё. У нас в команде Кунигами — просто ходячая броня, рыжий, мускулы как из аниме, а глаза добрые. Потом Чигири — это вообще торнадо на поле, и волосы, как у принца из манги. Исаги — мозг команды, серьёзный, но не занудный, и, честно говоря, иногда его взгляд будто просвечивает насквозь. И Бачира — наш… эм… дикий ребенок, без крышки. Он как будто живёт в своей голове, но безумно талантлив в дриблинге. А ещё я познакомилась с двумя другими, с иной команды — Рео и Наги. Ну, я их так между собой и зову — Пупуриска и Белобрысик. 😂. — «Рео? Неужто этот тот Рео Микаге? Как тесен мир, однако… И этот Наги, вроже бы тот беловолосый лентяй, что ходит с Микаге все время, ну-ну…», — думала лавандоволосая, нахмурив брови. — «Пусть Ая ничего не будет знать, а то еще и схватит инфаркт.» Мика [❤️]: ОГО, уже клички парням придумала! Точно что-то у вас было! Уж не с «Белобрысиком» ли ты делила подушку? Признавайся! Я: Ага, конечно, делила… резинку для волос, если точнее. 🙃 Мы вообще-то спорили перед матчем. И да, мне пришлось её отстаивать, потому что кое-кто решил, что она — теперь его трофей. Мика [❤️]: СТОЙ! Что?! Какая ещё резинка?! И при каких обстоятельствах, простите, ты отдавала эту резинку??? Это что за ставки такие? 😳 В каком месте ты её проиграла? Надеюсь, ты не… ну… не в ванной комнате… или… 😱 Я: … (долго не отвечает) … Я: 😶 (сообщение удалено) … Я: …Без комментариев. 😳 И да, хватит уже! 🙈 Мика [❤️]: Ага, понятно-понятно! Молчи, молчи! Я уже всё придумала за тебя! А теперь давай выкладывай: ты единственная девчонка в этом Блю Локе или нет? Ну конкретно, не в твоей команде, а вообще? Только честно, без «я тут по футболу» — мне нужны СЛИВЫ. Я: Скажем так… Я тебе всё расскажу, если ты каким-то чудом умудришься пробраться сюда. 😏 Ага. Вот тогда получишь эксклюзив. — «Ну-ну… Это мы ещё посмотрим… Найду способ. Хоть в коробке для бутс проникну!» Мика [❤️]: Ладно, отстану пока от твоих «экземпляров». Ты вообще ела сегодня? И как у тебя с моралью, нормально справляешься? Не пропускаешь прием пищи, там? А то я тебя знаю… 😤💕 Я: Ем-ем, не волнуйся 😅 Хотя еда тут не омары с икрой, но вполне норм… Но вот с моралью, ну… когда всё вокруг орут, как на стадионе, и тебя постоянно кидают на матчи без предупреждения — тут не до релакса. Но ты же меня знаешь — я крепкий орешек, хоть и на грани иногда. Мика [❤️]: Мдаааа… Ты, конечно, молодец. Но мне уже хочется приехать туда и просто накрыть тебя пледом, дать какао и выключить весь этот Блю Лок к чёртовой матери. 😤 А ещё — устроить тебе вечер с массажем, маской для лица и сериалом про школьных красавчиков! Ты бы там точно расслабилась. Ну или хотя бы призналась, кто из них тебе действительно понравился… 😏 Я: Мика, ты неисправима… 🙄 И не думай — я не влюбилась. Просто… знаешь, есть такие моменты, когда смотришь на кого-то на поле, и он делает что-то невозможное, и ты такая: «Блин. Это круто.» Вот и всё. 😶 Просто уважение и восхищение. Никакой романтики. Мика [❤️]: Ага. Угу. Конечно. Уважение, значит… А к кому это ты так УВАЖАЕШЬ сильно, а? К Белобрысику, который смотрит на тебя, как кот, что нашёл себе коробку? Или к Пупуриске, который, как ты однажды сказала, пахнет мятным шампунем и выглядит, как бог из дорамы? 😏 Небось считает тебя интересной для наблюдения. Я: … Ты ведёшь себя как допрос на таможне. 😭 Хочешь, я лучше пришлю тебе фото поля? Оно не на закате, а на сером помещении. 😅 И, да… я чувствую себя немного не в своей тарелке, но я не хочу, чтобы кто-то это увидел. Тут всё на пределе. Любая слабость — и тебя съедят. И вообще, я же тебе ничего не рассказывала про Наги с Рео, откуда ты в курсе об их «повадках»? Мика [❤️]: Эй… Неважно, просто почувствовала нутром. Я хоть и прикалываюсь, но я тебя реально слушаю, тигрица. Ты сильная, я это знаю. Но даже сильные иногда могут просто… сказать: «Мне тяжело». Так что знай — я тут. Всегда. И я тобой горжусь. Очень. 🐯💖 Я: (молчит, смотрит на экран несколько секунд) … Спасибо, Мика. Ты даже не представляешь, как мне сейчас нужно было это услышать. Иногда просто хочется, чтобы кто-то не спрашивал про голы, баллы, технику… а просто был рядом. Ты — как раз тот самый человек. Мика [❤️]: Ха, теперь я реву. Серьёзно, хоть лети в твой Блю Лок хоть как-то! Я: Не вздумай. Тебе от Парижа сюда далековато. 😅 Даже самоличным самолетом, устанешь. А если возьмешь с собой кучу вещей, то засядешь в поездке надолго, Марта задолбается носить груз за тобой. Хотя… тебя бы сюда взяли — у тебя характер как у нападающего: вцепилась и не отпускаешь. 😂 Мика [❤️]: Ха-ха! Ну давай, смейся, пока можешь! А потом я всё равно узнаю всё-всё, и про клички, и про резинку, и про любовь-морковь, и про закаты, и про кого ты «просто уважаешь». 😏 А пока… держись там, тигренок. Ты справишься. Я в тебя верю. ❤️ Я: Знаю. И именно поэтому — я буду бороться. Ради себя… и чтобы потом тебе всё рассказать лично, с булочкой и чаем. 🥐🫖 Мика [❤️]: Булочку и чай я запомню. Но знай: если ты снова пропадёшь на пару дней без вестей — я найду способ взломать твою локацию, вызвать дрон и сбросить тебе коробку с шоколадками и пледом! 😤🍫 И ещё… ты не одна. Даже если там всё на пределе — я всегда рядом, пусть и по экрану и по смс-кам. Ладно? Я: Ладно. Ты лучшая, Мика. Обещаю — напишу, как только будет минутка. А если повезёт — даже покажу тебе, как я гоняю мяч этим «уважаемым экземплярам» прямо под ноги. 😎 Мика [❤️]: Всё, договорились! И если кто-то из них на тебя глаз положит — сначала пусть получит одобрение у меня. Я теперь твой личный фильтр. 💅 Ну всё, беги, тигрица. Не забудь поесть нормально! Я: Почти. Короче, до связи. Напишу позже, пока не распалась от этих «тренировочных ужинов». 🙄 ----       Я положила телефон и сделала глубокий вдох, пытаясь проглотить то, что едва не застряло в горле. Доковыряла свою порцию ужина — кашу, в которой угадывались какие-то овощи. Но жаловаться не собиралась: еда — это топливо. А если мне суждено завтра снова умирать на тренировках, то пусть хоть с набитым желудком.       Правда, с такими физическими нагрузками вряд ли получится набирать вес, как мне советовал врач. Скорее, всё, что я с таким трудом накопила за последний месяц, просто испарится — с потом и усталостью. — Эх… вот бы сейчас что-то сладенькое съесть… — вздохнула я обречённо, уставившись в свою почти пустую тарелку. — А сок… эх, даже не мечтать.       Сладкое — табу в этом «Синем аду», мне повезло лишь один раз и то большая вероятность что те шоколадные конфеты мне подарила сестренка или Анри-сан. Эго бы никогда в жизни не поощрял меня или кого-то из проекта. А уж соки — это вообще из разряда роскоши.       Я уже хотела отправиться к выходу, когда ко мне вдруг подошёл Чигири. Молча, без слов, он положил передо мной небольшой пакетик с грейпфрутовым соком. Я подняла глаза на него с недоумением. Потом снова на сок. Потом снова на него. — Это что?.. — чуть нахмурившись, спросила я, не до конца веря в происходящее. — Грейпфрутовый. Я подумал, ты… ну, хочешь попить чего-то. — Его голос был спокойный, но в нём явно чувствовалась лёгкая неуверенность.       Глаза у меня округлились, а губы растянулись в искренней, сияющей улыбке. Я счастливо схватила сок, прижав его к груди, будто мне вручили самую драгоценную награду. — Чигири, ты прям лапочка! Спасибо тебе огромное! Даже не знаю, как тебя отблагодарить!       Хёма тут же покраснел, стал буквально краснее своих собственных волос, прикрыл рот тыльной стороной ладони и отвёл взгляд. — Я… э-э… да всегда пожалуйста… — пробормотал он, будто от растерянности слова ускользали у него из головы. — «Аяно может так улыбаться… Впервые вижу её настолько счастливой…» — пронеслось у него в мыслях, но он, конечно, этого не сказал вслух.       Я не сдержалась. Просто подскочила и обняла его — лёгкими, тёплыми руками за шею, прильнув к нему всем телом. Он едва успел поймать меня, застыв, будто не верил в происходящее. — Правда, спасибо. Ты даже не представляешь, как это сейчас обрадовало меня… — прошептала я, чуть тише.       Парень всё ещё стоял, красный до ушей, но не отстранялся. А я, немного посмеиваясь про себя, чувствовала, как мило дрожат его пальцы на моей спине, будто не знал, куда их деть.       Я, держа пакетик с соком, который только что подарил мне Чигири, не могла избавиться от ощущения, что этот маленький жест был чем-то гораздо более значимым, чем просто напиток. Казалось, мир вокруг немного замедлился, и всё было менее шумным, менее напряжённым. Я, наконец, смогла расслабиться и почувствовать, что не всё здесь так жестоко, как кажется. Иногда — даже в самом жестоком месте — можно найти светлый уголок, где заботятся, хотя бы через маленькие, простые вещи.       Чигири всё ещё стоял немного растерянный, и его красные щеки говорили о том, как ему было неудобно. Но он не отстранялся, даже когда я притянула его к себе. Его руки были осторожными, неуверенными, но я чувствовала, как он старается, чтобы поддержать меня. — «Что-то в этом парне есть…» — подумала я, запоминая этот момент.       Удивительно, как маленькие вещи могут создавать такие большие впечатления. И хотя в нашей жизни почти всё было посвящено жестоким тренировкам, борьбе за место в команде, казалось, что этот пакетик с соком был настоящим подарком — не столько из-за того, что он был вкусным, а из-за того, что он был дан с таким искренним желанием поддержать меня.       Чигири отвёл взгляд, и его лицо стало ещё ярче, чем раньше. Он растерянно поправил волосы, будто не знал, что ещё сказать, и я не могла не усмехнуться. — Прямо как ребенок, — пробормотала я, замечая, как он нервно переминался с ноги на ногу, пытаясь скрыть свою неловкость. — Я… э-э… просто рад, что тебе понравилось. — Он стоял передо мной, и в его глазах я увидела что-то новое — не просто странного парня с красными волосами, а человека, который, несмотря на свою закрытость и сдержанность, хотел помочь мне.       В какой-то момент мне захотелось продолжить обнимать его, но я почувствовала, что нужно немного отступить. Чигири, наверное, был не готов к таким внезапным близким жестам. Поэтому я аккуратно отпустила его, но не без того, чтобы по-настоящему поблагодарить. — Ты не представляешь, как мне это важно… Ты, правда, очень хороший, — произнесла я с искренностью, на этот раз не скрывая своих чувств. Эти слова как-то легко и нежно вырвались из меня, и я не чувствовала никакого стеснения.       Я отпустила его, и Чигири, казалось, немного пришёл в себя, несмотря на яркие щеки. Он смущенно кивнул и, похоже, постарался вернуть разговор в нормальное русло: — Ну, я рад, что тебе стало лучше. Это… всегда приятно, когда могу помочь. — Он попытался улыбнуться, но в его улыбке была какая-то застенчивость, будто он всё ещё не знал, как правильно реагировать.       Я уже собиралась проткнуть трубочкой упаковку, как вдруг приостановилась и посмотрела на него с прищуром: — А вообще… как ты понял, что я обожаю грейпфрутовый сок? Ведь могла же оказаться одна из тех, кто его на дух не переносит, — спросила я, слегка приподняв бровь.       Чигири спокойно — даже как-то уверенно — посмотрел на меня, словно ждал этого вопроса. И с лёгкой тенью улыбки на лице сказал: — Интуиция. Она меня не подвела… в который раз.       Он сделал паузу и, чуть тише, почти шёпотом добавил: — Всё это… это ведь ты. Только ты — та девочка с мячом, которая могла радоваться обычному пакетику сока, даже через маску.       Я немного удивилась, услышав это. Мы разве пересекались где-то? Видел что-то во мне, ещё тогда, когда я сама думала, что никто не замечает — ни моего энтузиазма, ни маленьких радостей, ни даже таких мелочей, как вкус, что напоминает мне о чём-то родном.       Я только пожала плечами с видом «ладно, пусть будет интуиция», хотя на душе было тепло и щекотно. Проткнула упаковку трубочкой и, едва глотнув, буквально засияла от счастья. Я не могла остановить свою улыбку — она расползлась до ушей, яркая и искренняя, как будто мне подарили не просто сок, а что-то особенное. А ведь так и было. — Чигири… — сказала я, глядя на него уже с подозрением, — Ты же снова потратил бал за гол на меня, да?       Он ничего не сказал. Лишь слегка пожал плечами и отвёл взгляд. Но по тому, как он прикусил губу, я поняла — да. Опять. И почему-то… это немного кольнуло. — Ты… — я вздохнула, всё ещё сжимая пакетик. — Зачем ты так? Эти балы же нам даются с трудом. Ты сражаешься за них, они твои… а ты их на меня тратишь.       Красноволосый не отвечал сразу. Несколько секунд молчал, а потом тихо сказал: — Потому что хочу. Потому что ты — это стоишь. Хоть бы за твою улыбку.       Я не знала, что сказать. В горле стало немного тепло, и если бы я не отвела взгляд, то, возможно, и слезинка бы появилась. Вот так просто. Без пафоса. Без условий. Просто потому что он искренно проявлял свою заботу. Я смотрела на свой сок, на этот крошечный подарок, и вдруг поняла: в этом мире, полном давления, выносливости и постоянной гонки, такие маленькие моменты значат гораздо больше, чем любые голы.       Я тихо вздохнула и отвела взгляд, пряча свои мысли. Не хотелось, чтобы он увидел, как эти простые слова цепляют меня глубже, чем я готова признать. Сердце пропустило удар. Может, от стыда. А может, от чего-то более мягкого… более опасного.       Я снова отпила сок, стараясь сосредоточиться на вкусе, а не на том, как он только что признался в своей заботе, пусть и завуалированно. — Ты дурачок… — пробормотала я вполголоса, не глядя на него, — но… спасибо тебе.       Видела краем глаза, как его уши снова окрасились в ярко-красный, и стало даже немного смешно. Он не отвечал, просто кивнул, будто принимая мои слова и не требуя ничего взамен. Это и было самое трогательное — он ничего не ожидал. Просто радовался, что смог сделать мой день хоть чуточку легче. Наступил момент тишины. Мы решили переместиться за стол, по большей части инициативе Чигири, таким способом выражая, дабы я доела ужин. Сидели рядом, напротив друг друга, в общем зале, полном уставших после тренировок ребят, но казалось, будто мир немного замер. Даже в синей тюрьме, даже в этом аду, наполненном потом, болью и борьбой, можно было нащупать такие редкие, хрупкие моменты тепла.       Я медленно доела оставшийся ужин, никуда не торопясь. Уже не так раздражала эта каша, и даже овощи казалась съедобной — то ли дело было в соке, то ли в том, кто его принес. Откинувшись на спинку стула, я прикрыла глаза. — Эх… если бы так можно было каждый день, — тихо прошептала я, улыбаясь уголками губ. — Может, и можно, — раздался его голос рядом. — Только не теряй эту улыбку.       Я чуть повернула голову и посмотрела на него из-под ресниц. — Тогда тебе придётся таскать мне сок каждый день, Чигири.       Он усмехнулся и, не отвечая, просто тихо сказал: — Посмотрим.       Я снова засмеялась, легко, без напряжения. Даже мышцы, ломившие после тренировок, казались не такими тяжёлыми. Словно я на миг снова стала собой, той, кто радовалась мелочам и не боялась быть искренней.       Я вздохнула, словно собираясь с духом, и поднялась с места, взяв пустой поднос. Быстро дожевала последний кусочек огурца и направилась к мусорке. Опрокинув остатки в нужное ведро, я поставила поднос на стопку, выпрямилась и повернулась к Хёме.       Тот всё ещё сидел, глядя в свой почти пустой стакан воды. Я подошла ближе, наклонилась к нему и неожиданно для него протянула руку. — Пойдём, — сказала я тихо, но уверенно.       Он удивлённо моргнул. — Куда? — Хочу… отплатить за сок, — ответила я немного уклончиво и посмотрела в сторону, не выдержав прямого взгляда. А потом чуть сильнее сжала его ладонь. — Просто… доверься мне.       Хёма встал, не задавая лишних вопросов. Мы шли по коридору, молча, но шаг в шаг. Тишина между нами была… не гнетущей. Наоборот — какой-то уютной. Мы прошли мимо комнат, душевых, пока не оказались у пустого спортзала. Там было темновато, но благодаря свету от аварийных ламп всё было видно. — Никого, — сказала я почти с облегчением и обернулась к Чигири. — Отлично. — И зачем мы пришли сюда? — спросил он, немного растерянно, но с ноткой интереса.       Я повернулась к нему, чуть сузив глаза. — Раздевайся.       И тут его лицо взорвалось краской. — Ч-что?! — он аж попятился на шаг. — П-погоди… ты серьёзно?       Я тоже застыла, поняв, что сказала не так, и мои щёки моментально вспыхнули. — Н-не так! Совсем не то! — начала отмахиваться я, чуть ли не маша руками. — Я не это имела в виду! Просто… твоё колено! Я… я хочу посмотреть, в порядке ли оно! Приподними штанину! Всё! Только это!       Чигири выдохнул и нервно провёл рукой по затылку. — Ну и напугала ты меня… — пробормотал он с нервным смешком, но потом послушно опустился на скамью у стены и начал закатывать спортивные штаны до колена.       Я подошла ближе и села на корточки перед ним. Свет тускло освещал его тонкое, изящное, но крепкое колено. Я внимательно посмотрела, проводя по коже взглядом, стараясь не касаться — знала, что у него с этим суставом связаны не только физические, но и эмоциональные боли. — Что-то болит после сегодняшней нагрузки? — спросила я тихо. — Немного тянет, но терпимо, — ответил он, смотря куда-то вбок, явно немного смущённый моим вниманием. — Ты должен беречь его, Хёма, — говорила я, уже мягче, но с волнением. — Оно твоя слабость… и твоя сила. Тебе не нужно быть идеальным, тебе просто нужно не сломаться снова. И даже не вздумай переходить черту.       Он молчал, и я подняла на него глаза. Наши взгляды пересеклись, и на какое-то мгновение спортзал снова замер, как и в столовой. В этой тишине было всё: забота, благодарность, робость… и что-то такое, что трудно назвать словами.       Я медленно присела на колени и, чуть замявшись, добавила: — Так я и отплатила. Не в соке дело. А в том, чтобы ты знал — не только ты умеешь заботиться. Понял?       Он улыбнулся мне. — Понял.       Я мягко провела пальцами по его колену, нащупывая нужные точки, и начала делать лёгкий, едва ощутимый массаж. Движения были осторожными, как будто я боялась причинить боль, но при этом достаточно уверенными, чтобы снять напряжение. Чигири слегка вздрогнул от неожиданного контакта, и я услышала, как он резко вдохнул носом. — Ты… — начал он, но сбился и сжал ткань штанов в кулаке. — Откуда ты знаешь, куда именно нажимать?       Я чуть улыбнулась и не переставая массировать, тихо ответила: — В детстве я часто получала растяжения. Не крестообразной связки, конечно, но лодыжки страдали регулярно. Я всё время бегала, прыгала, лазала по деревьям…летала где попало, прыгала с лестниц, скакала с диванов, и получала за это… ну, ты понял. Мама с сестрой мне тогда всегда делали вот такой массаж. Мама вообще знала, как обращаться с травмами — не как врач, но с заботой, а сестра… просто повторяла за ней и тоже старалась помочь.       Я замолчала, сосредоточившись на следующей точке. В этот момент красноволосый, немного приподняв бровь, спросил: — У тебя есть старшая сестра? — Да. Старше на семь с половиной лет. — Я улыбнулась, чуть ностальгически, чуть с озорством. — Невероятно умная, талантливая… Училась в архитектурном, но, по сути, по характеру она больше как хакер, ей бы спецэффекты в фильмах делать или коды ломать. Но при этом, если надо — она может всадить по полной. С детства ходила на борьбу, карате и т.п., пока однажды сама не решила, что с неё хватит.       Я слегка провела пальцами по внутренней части его колена, заставив его вздрогнуть — не от боли, а скорее от самой интимности момента. — Если бы ты её увидел… С её характером — вы бы, наверное, даже поладили. Она обожает новых людей, особенно тех, кто с интересной энергетикой. А ты — из таких.       Он тихо рассмеялся, а я, поддавшись воспоминаниям, добавила: — Я в детстве постоянно подражала ей. Повторяла все её движения. Летала по комнате, изображая кунг-фу героиню, представляя, что я — тоже крутая. Кунг-фу Панду смотрел? — Конечно, — усмехнулся он. — Ну вот. А у меня после моих «кия!» и «ха!» — минус две вазы в комнате и царапина на лбу.       Чигири рассмеялся громче, чуть откинув голову назад. — Вот это ты даёшь.       Я улыбнулась. Было приятно слышать его смех — он звучал как-то тепло, почти домашне. Затем он вновь замолчал, и я уловила в его взгляде что-то изучающее. Он словно пытался понять, почему я вдруг начала делиться личным. — Ты почти не говоришь о семье, — заметил он.       Я ненадолго замерла. Руки мои продолжали свой массаж, но внутри что-то кольнуло, словно ледяная капля скатилась по позвоночнику. — А что о ней говорить?.. — тихо ответила я. — Обычная семья. Не идеальная, но родная… Сейчас просто мы далеко друг от друга. Всё сложилось по-разному.       Я замолчала, а потом, чтобы разбавить внезапно ставшее тяжёлым молчание, тихо спросила: — Ты же говорил, что и у тебя есть старшая сестра? Какая она?       Он кивнул, и в глазах его появилась нежность, которую я раньше не замечала. — Ей двадцать. Она до сих пор считает меня маленьким братишкой, — сказал он с лёгкой усмешкой и бурчивостью. — Весёлая, шустрая… Любит слишком многое знать о моей жизни. Постоянно названивает, требует фотки, спрашивает, как я сплю, что ем, не перетренировался ли. Знаешь, такой милый контроль с улыбкой до ушей.       Я почувствовала, как во мне что-то потеплело от его слов. Было так просто и приятно слышать, как он говорит о сестре с таким теплом, пусть и театрально изображает негодование. — Кажется, ваши сёстры могли бы подружиться, — сказала я, улыбаясь. — Только страшно представить, что они вдвоём бы устроили. Наверное, нас бы с тобой в комнате не осталось. — Особенно если в руках у них будет телефон с фотоархивом, — заметил он.       Мы оба расхохотались, и в этом смехе уже не было ни смущения, ни напряжения. — Прости, — вдруг тихо сказал Чигири, перестав смеятся.       Я подняла на него взгляд. Мы всё ещё сидели на полу спортзала, и мои пальцы всё ещё едва касались его колена. Его голос прозвучал почти шепотом, но в нём было что-то такое, что заставило меня насторожиться. — За что?.. — спросила я, нахмурившись. — Ты о чём?       Он опустил глаза, как будто собирался с мыслями, потом выдохнул: — Вчера. Я… наверное, как-то тебя обидел.       Мгновенно в памяти всплыла сцена: его вопрос про отца… мой взгляд, секунды молчания и то, как я внезапно вскочила, сославшись на звонок, и просто ушла. Не объяснив. Не вернувшись. Даже не аргументировала ничего позже.       Я чуть поёжилась. Но быстро замотала головой: — Нет-нет, ты ничего такого не сказал, Чигири, правда. Я не злилась и не расстроилась. Просто… — я развела руками, немного виновато — Мне правда нужно было ответить на звонок.       Я попыталась улыбнуться, чтобы он поверил мне. Но внутри уже всё сжалось. — «Дура-дура-дура!» — кричал внутренний голос. — «Он же весь вечер мог думать, что что-то не так! Что он сказал лишнее! Что обидел! А ты просто ушла! Даже не объяснила, даже не вернулась… просто растворилась. Он же из-за этого мучился!» — Ты… правда прости меня, — уже тише добавила я. — Я просто не подумала, что это может тебя задеть. Ты ведь… ты добрый. Чуткий. А я повела себя как…       Я запнулась, не найдя слова. Парень посмотрел на меня, и в глазах уже испарилась тревога, только лёгкая, чуть уставшая, но добрая улыбка: — Просто я не люблю, когда кто-то уходит молча. Особенно если этот кто-то — ты. Я затормозилась. Сердце болезненно кольнуло, будто кто-то ткнул в него чем-то острым. Я чуть отвела взгляд, а пальцы сами по себе ещё раз коснулись его колена — как будто это могло передать то тепло, которое я не умела выразить словами. — Спасибо, что сказал… — тихо прошептала я. — И прости, что не объяснилась. Больше так не сделаю. Обещаю.       Чигири кивнул в ответ на мои слова, но глаза у него остались чуть потемневшими. Мы снова замолчали. Только воздух между нами чуть потеплел, стал плотнее, насыщеннее. Я поймала себя на том, что всё ещё касаюсь его колена. Даже больше — ладонь уже не просто массировала мышцы, а чуть скользнула выше, почти до середины бедра, будто инстинктивно продолжая движение.       Я почувствовала, как он вздрогнул. Взгляд его опустился к моей руке, потом снова поднялся — уже с другим выражением. И я поняла, что задержала дыхание. — Ты тёплая, — сказал он вдруг, почти удивлённо. — Как будто… солнце.       Я тихо фыркнула, пытаясь разрядить странную дрожь, что пробежала по спине: — Ты, наверное, перегрелся от стыда, если я вдруг солнце. Обычно меня сравнивают с кем-то… более взрывным и серым. — Может, и перегрелся, — слабо усмехнулся он, — но это не отменяет того, что ты…кхм… особенная.       Мы снова посмотрели друг на друга. Долго. Молчание будто стало живым и шевельнулось между нами, натянутое и напряжённое. Мне стало немного жарко. Чуть покраснели щеки. А потом…       Он медленно подался вперёд, и наше дыхание почти соприкоснулось. Я почувствовала, как его рука на мгновение коснулась моей, осторожно, будто спрашивая разрешения. И в этот момент я поняла, насколько тихо в спортзале, что очень хотелось, дабы сюда кто-то ворвался, насколько сильно бьётся моё сердце, и насколько близко к нему Чигири.       Я не отстранилась. Наоборот — сама чуть приблизилась, почти неосознанно. Кончиками пальцев я дотронулась до его запястья, мягко сжав. В глазах Чигири мелькнуло что-то неуверенное, но он не отступил. Только тихо прошептал: — Можно?..       Мой голос застрял где-то в горле, и я просто кивнула.       Его губы едва-едва коснулись моей щеки. Сначала робко, как будто он боялся спугнуть момент. А потом — чуть ближе к уголку губ. Это не был поцелуй как в кино, не было страсти или поспешности. Я закрыла глаза и на мгновение позволила себе раствориться в этом прикосновении — лёгком, тёплом, бережном. Его вообще не было, лишь поцелуй в уголок, но и этого хватило чтобы меня окатило внутренним страхом и то, что могло случиться дальше. Не знаю, от чего но мое сердце заныло и почему-то хотелось отолкнуться от Хёмы. Неужто то что говорил доктор, правда? Я боюсь кого-то любить или даже дать надежду? Мы медленно отстранились, мне пришло делать акуратно чтобы заново не задеть чувства Чигири. Я открыла глаза и увидела, как тот смотрит на меня — с тем особым выражением, которое не нужно было объяснять. — Если я перегнул… прости, — тихо сказал он, всё ещё удерживая мою руку. Я слабо улыбнулась, чувствуя, как ладонь Чигири всё ещё тёплая в моей. Лёгкое напряжение между нами рассеялось, но сердце всё ещё колотилось где-то в горле. — Ты не перегнул, — повторила я чуть увереннее, и, опираясь на собственный импульс, поднялась чуть выше. Слава богу, он сидел на скамейке — и сейчас разница в росте неожиданно сыграла мне на руку.       Он удивлённо поднял взгляд, не ожидая, что я приближусь. Я наклонилась — ровно настолько, чтобы мои волосы слегка коснулись его плеча. Его ресницы дрогнули, и он вдруг зажмурился, словно чего-то ждал. Наверное, большего. Или, наоборот, боялся, что я передумаю.       Но вместо всего этого… я мягко коснулась губами его лба.       Он был тёплый — будто в том месте, где я поцеловала, застряло солнце. Мгновение — и я отстранилась, заливаясь краской до ушей. Смущение накрыло так внезапно, что я чуть не отступила назад со всей грацией испуганной кошки. При том, тело странно покалывало от холода, видимо этот жест дался мне слишком тяжело…в моральном плане. — Считай это… в отмеску за тот раз, — пробормотала я, немного неуверенно, но с капелькой дерзости. — Теперь мы квиты.       Чигири замер, потом резко рассмеялся — искренне, тепло. Смех у него был лёгкий, совсем не громкий, но от него становилось как-то уютнее. — Если бы знал, что «квитаться» с тобой может быть так приятно… — Он мотнул головой и добавил: — Надо будет чаще проигрывать. — Не начинай, — фыркнула я, — а то следующая «отмеска» будет уже с подзатыльником. — Тогда точно буду стараться.       Оба снова смущённо хихикнули. — Ладно… — пробормотала я, опуская взгляд, — хватит нам спортзала на сегодня. Пошли. Пора и спать.       Он поднялся, и мы двинулись к выходу. Долгие коридоры казались тише, чем обычно, и даже автомат с напитками не гудел. Свет слегка мерцал над нами, отбрасывая мягкие тени. Я шла чуть впереди, а Чигири — чуть позади и придя в нашу общую комнату, мы пожелали руг другу спокойно ночи и лягли спать. — «Эх, слишком много сегодня произошло со мной… Пора бы отдохнуть и поскорее бы начался второй отбор, устала я немного от романтики…и боли в груди от этих моментах. Нужно будет поговорить об этом с Анри, или сестрицей. Может доктора нашего сюда привести? Ай, чего я думаю в потолок? Пора спать.»