Кукла из пепла и лжи. Часть 6.

Шаг за шагом Солас продвигался глубже в руины Чёрного Города. Его пальцы слегка светились мягким синим сиянием — магия, которую он использовал для защиты, чтобы скверна не смогла пробиться сквозь его барьеры. Но даже эта сила казалась сейчас слабее обычного. Он остановился у края обрушившейся арки, глядя вниз, где клубилась бесконечная тьма. Чернильные щупальца поднимались к нему, пытались схватить, но отступали, касаясь его защитного поля. Скверна была голодна. Голодна так, как никогда прежде. На стенах, где раньше сияли фрески с изображениями величественных эльфов, теперь расползались чёрные пятна. Лириумные узоры, некогда горделиво украшавшие полы, тускло мерцали сквозь слой гниения. Этот город, символ эльфийского величия, превратился в могилу, похоронив надежды его народа. Даже камень под ногами казался хрупким, готовым рассыпаться в прах при первом же неосторожном шаге. Но хуже всего были тени. Они следовали за ним повсюду. Силуэты, чьи лица всегда выглядели знакомыми. Каждый из них был кем-то, кого он знал. Кто-то, кого он убил. Или пожертвовал. Или предал. Они не двигались, не нападали. Просто наблюдали. Молча. Их пустые глазницы смотрели на него с осуждением, с болью, с горечью. Солас знал, что это иллюзии. Плод его собственных чувств, его сожалений, созданные магией этого места. Но это знание не делало их менее реальными для него. Он помнил их всех. Вспоминал каждое лицо, каждый выбор, который привёл его сюда. Каждую жертву, которую он принёс ради своей цели. Клетка трещала по швам. Раньше она держалась на силе всех эванурисов, чьи души были лишены чувств саморазрушения. Теперь же они мертвы. Только он остался хранителем этого города, а его чувства — груз сожалений, страха и любви — разъедали защиту изнутри. Только он. Один. И его сил уже не хватало. Если он не запечатает скверну сейчас, барьер рухнет рано или поздно. Он помнил свои прежние замыслы. Сорвать Завесу, пожертвовать всем ради своего народа, угнетенного людьми. Вернуть бессмертие эльфам. Вернуть ей ту жизнь, которой она была лишена. Он хотел показать Эллане этот мир во всей его красе. Показать, каким он мог бы быть. Каким он будет, если он выполнит свою миссию. Но теперь всё изменилось. Она была здесь. Здесь, в этом проклятом месте, сердцевине его ошибок. Она последовала за ним, несмотря ни на что. Она доверилась ему. И он обещал защитить её мир. Не его мир. Её. Какая ирония, думал он, шагая мимо очередного силуэта, чьё лицо было слишком знакомым. Люди верили в Создателя, восседающего в золотом городе. И теперь он, Солас, создатель Завесы, действительно там. А с ним была она. Вестница Андрасте... так её называли когда-то. Он любил вспоминать времена Инквизиции. Чаще вспоминал, как встретил Эллану впервые. Напуганную, но такую смелую. Такую решительную. Она могла остановить его тогда. Смогла показать ему другой путь. Путь, который он не хотел видеть. Изменила всё. Прежде его цель была ясна: вернуть жизнь, которой лишились эльфы. Но теперь? Теперь он понимал, что есть вещи важнее величия прошлого. Есть люди, которых нужно защитить. Есть мир, которому нельзя позволить погибнуть. Город будто протестовал против своего заточения, предлагая ему новые пути, новые решения. Но Солас знал: единственный правильный выбор — это запечатать скверну, пусть он и не в силах избавиться от неё навсегда. Тишина вокруг давила, хотя раньше она казалась ему уютной. Теперь же окружение наполнялось эхом его мыслей, каждое из которых касалось Лавеллан. Он помнил, как она смотрела на него перед тем, как они вошли сюда. Её доверие, её вера в его силы стали для него новой целью, новым смыслом. "Если бы ты только знала, vhenan," — подумал он, делая ещё один шаг вперёд, — "сколько раз я хотел оставить всё это." Сквозь пелену гнилостного марева едва проступали контуры тупика — будто сама тьма сплела здесь непроглядную паутину. Воздух густел, превращаясь в тягучий деготь: каждый вздох обжигал легкие, каждый шаг вязнул в трясине незримого сопротивления. Скверна стояла стеной — живой, пульсирующей плотью, испещренной прожилками ядовитых испарений. Она не щупальцами хваталась, а самой материей бытия: пространство сжималось, искривлялось, выталкивая нарушителя вспять, словно приливная волна, отбрасывающая щепку к истоку. Солас вскинул ладонь, и бледный отсвет магии дрогнул впереди. Сияние крошилось о невидимые преграды, рассыпаясь искрами в чернильной мгле. Мускулы ныли от напряжения — будто он тащил на плечах груз векового проклятия. Сознание цепенело, затягиваясь инеем пустоты, — здесь не было ни прошлого, ни будущего, только бесконечное «сейчас», раздавленное тяжестью безысходности. «Не пройти», — прошептал разум, и в тот миг стена скверны сомкнулась плотнее, вырвав из рук последние блики надежды. Не преграда — приговор. Земля здесь умерла, отравленная до последней песчинки, и никакая воля не воскресит путь там, где тьма стала плотью. Солас стиснул зубы, отступая шаг за шагом, пока холодные пальцы скверны не отпустили горло. Оставалось лишь одно — искать обход, где тени еще не срослись слишком плотно. «Я должен вернуться», — мысль вонзилась в сознание, острая как ледяная игла. Где-то в этой изъеденной скверной пустоте Лавеллан оставалась одна — хрупкая, надломленная, с глазами, потухшими словно угли после костра. Он видел, как тень страдания когтила её плечи, как яд этого места просачивался сквозь кожу, оставляя синеватые прожилки у висков. Каждый час её тихого упорства обжигал ему душу: она не роптала, не просила о помощи, но в этом молчании звучал укор громче любого крика. Его пальцы сжались в кулаки, будто пытаясь раздавить незримый камень в горле. Зачем позволил? Голос в голове зазвучал чужим, словно сквозь толщу воды — глухим и беспощадным. Считал себя стражем её судьбы, а стал палачом. Он пополз назад, как раненый зверь, петляя меж трещин в камне, что пульсировали багровыми прожилками. Лабиринт скверны дышал ему в спину — стены сжимались и кишели шепотами, похожими на скрежет когтей по стеклу. Воздух гудел, насыщенный гнилью, каждый глоток оставлял на губах привкус ржавчины. Щупальца тумана, липкие и невесомые, цеплялись за плащ, обвивали запястья, но вспышки его магии рвали их в клочья, оставляя на коже жгучие рубцы. Тело кричало от напряжения — будто кости наполнились расплавленным свинцом, а в легких тлел огонь. Пустота росла. Она пробиралась под кожу ледяными иглами, сковывала ребра, выедала изнутри уверенность. «Близко», — шептало что-то в подсознании, прибавляя сил. Когда за поворотом выступили очертания убежища, мир оборвался. Дверь дома была распахнута. Черным ртом, беззубым и бездонным. Сердце Соласа рухнуло в пропасть. В висках застучало, кровь превратилась в ледяную жижу, а пальцы онемели, будто их погрузили в мерзлую землю. «Не может быть. Она же обещала…» — мысли метались в голове, как дикие звери, пытаясь найти объяснение. Но ничего логичного не приходило. Он сделал несколько быстрых шагов, практически побежал, перепрыгивая через разрушенные камни, игнорируя боль в мышцах и легких. Он ворвался в дом, словно ураган, сметающий последние преграды. Пустота. Тишина. Только звук его собственного прерывистого дыхания. «Нет. Нет. Нет» — стучало в висках, сливаясь с бешеным ритмом сердца. Её плащ ещё висел на стуле, будто тень, застывшая в ожидании. Но Лавеллан не было. Руки затряслись с такой силой, что он вцепился в дверной косяк, пытаясь унять дрожь. Он выбежал обратно, впиваясь взглядом в темноту. Крикнул — сначала тихо, потом громче, голос сорвался в хриплый рёв: он звал её снова и снова, пока горло не стало саднить. Ответа не последовало. Только эхо, разбивающееся о древние стены. Мерцающие символы на камнях бросали бледные блики, будто поддразнивая его беспомощность. Он уже собрался ринуться в лабиринт города, когда заметил движение. В конце узкого прохода, там, где тени сливались в сплошную черноту, возникла фигура. Неясная, размытая, но неотвратимо приближающаяся. Каждый её шаг отдавался в груди ледяным ударом. Он замер, не в силах пошевельнуться, пока силуэт медленно вырастал из тьмы. Фигура приблизилась, и Солас невольно шагнул вперед. Даже в полумраке он узнал её — тот же овал лица, те же тонкие брови, собранные в морщинке беспокойства. Он рванулся к ней, камни скользили под ногами, но он не сбавил шаг. Лавеллан стояла, слегка раскачиваясь, словно её удерживали невидимые нити. Когда он обнял её, тело оказалось слишком лёгким, как пустая оболочка, но она прижалась к нему с привычной нежностью. — Я думал... — голос его предательски дрогнул. Руки сжимали её так, будто пытались впечатать в себя, сохранить каждую линию тела. — Прости, — она вжалась лицом в его плечо, и её дыхание, прерывистое и горячее, обжигало кожу сквозь ткань. — Я слышала голоса... Они звали меня. Говорили, что ты в ловушке. Я не смогла... Он отстранился, впиваясь взглядом в её лицо. Слёзы катились по щекам, оставляя блестящие дорожки. Её слёзы. Её голос. Но что-то царапалось на краю сознания — слишком быстрый ритм её сердца, или, может, то, как пальцы впивались в его плащ, будто боясь не удержать. — Зачем ты вышла? — прошептал он, сглатывая ком в горле. — Ты обещала мне оставаться внутри. Этот город... он... — Не смогла, — она потянулась к его лицу, ладонь прильнула к щеке. Кожа была тёплой, живой. — Ты исчез. Время текло... Я не чувствовала тебя. Боялась, что... Он перекрыл её губы своими, поцелуй получился солёным от слёз, горьким от страха. Она ответила с привычной нежностью, но в глубине этого движения таилось отчаяние, которого раньше не было. Или он его не замечал? — Я здесь, — прошептал Солас, обвивая её талию. — Я никуда не уйду. — Обещаешь? — её пальцы вцепились в его спину, ногти впились в кожу. — Обещаешь, что останешься? Я... я так устала. Он кивнул, целуя её висок, висок, который пах точно так же — родным сладким запахом. Увёл её обратно в дом, замечая, как её шаги замедляются, будто силы покидают мышцы. Усадил на край кровати, их временное ложе, и сам опустился рядом, не отпуская руки. — Посмотри на меня, — она поймала его взгляд. Глаза, зелёные как лесная чаща, блестели в свете магического камина. — Ты ведь не исчезнешь? Не оставишь? — Никогда, — он провёл пальцами по её волосам, повторив жест, который делал сотни раз. Она улыбнулась, но уголки губ дёрнулись. Вдруг прижалась к нему, пряча лицо у груди: — Говори со мной. О чём-нибудь. О звёздах. О том, что будет... когда мы выберемся. Он замер. Когда мы выберемся. Она всегда говорила «если», а не «когда». — Будет сад, — начал он, стиснув зубами сомнения. — Ты хотела вишни у окна. И фонтан, помнишь? Глупый, с морскими чудищами... — Да, — она рассмеялась, и смех был правильным. Почти. — Ты обещал вырезать их сам. Он продолжал говорить, гладя её волосы, пока она не затихла, дыхание выровнялось. Но сон не приходил. Её пальцы всё так же цепко держали его, а взгляд, казалось, проникал насквозь, в самую суть. — Солас... — её губы коснулись его шеи. — Люби меня. Пока мы оба здесь. Пока... Он не сопротивлялся. Её прикосновения, её шёпот, её запах — всё сливалось в единый поток, смывая острые грани реальности. Даже когда её ногти впились в затылок, царапая кожу. Даже когда её губы стали холоднее, а дыхание перестало оставлять следы в воздухе. — Ты мой, — прошептала она, и в её голосе впервые прозвучала чужая нота. Он закрыл глаза, прижимая её к себе. Моя. Моя. Моя. За окном, в гуще чёрных башен, что-то зашевелилось. Тени сплетались в фигуру, наблюдающую за домом. Но Солас не видел этого. Он видел только её — свою Лавеллан, свою надежду. А она улыбалась, рисуя пальцами узоры на его спине. Узоры, что постепенно складывались в древние руны подчинения. Совершенная копия. Совершенная ложь.