Пролог

You were born bluer than a butterfly Beautiful and so deprived of oxygen Colder than your father's eyes He never learned to sympathize with anyone

I don't blame you But I can't change you Don't hate you But we can't save you

You were born reaching for your mother's hands Victim of your father's plans to rule the world Too afraid to step outside Paranoid and petrified of what you've heard.

Billie Eilish, «Blue»

      «19.09.1958 г.       Дорогая Анкея,       Пишу тебе с вестью, которой я ждал слишком долго: над нашим домом наконец-то разверзлись тучи. То, за что сражались и умирали наши родители, не исчезло, не растворилось в небытие. Идеи Гриндевальда живы, но теперь они обрели форму, близкую к совершенству, очищенную от ошибок прошлого.       Я вернулся из Нью-Йорка в наш опустевший Биарриц лишь для того, чтобы собрать вещи и отправиться в Британию. Ирония судьбы, не так ли? Туманный Альбион, который мы привыкли презирать, теперь станет колыбелью возрождения.       Не могу доверить бумаге слишком многое. Скажу лишь одно: существует волшебник, чья сила и принципиальность заставляют тень Геллерта померкнуть. Я и сам не верил, что такое возможно, пока не увидел такой слащавой похвалы в письмах Лестрейнджа. Он уже наслышан о твоих изысканиях, Анкея. Твоя уникальная специализация на древних ритуалах вызвала у него живой интерес, и он через меня протягивает тебе руку, предлагая занять место в кругу избранных.       Я знаю, с каким скепсисом ты относишься к ранним догматам, но послушай меня. Лорд Волдеморт (странное, французское имя для британца, но в нём звучит сама смерть, верно?) обладает знаниями, выходящими за грань понимания обычных магов. Он может быть полезен тебе в той же мере, в какой ты — ему. Здесь, под его знаменами, собирается цвет британской аристократии — Лестрейнджи, Розье… Французская диаспора уже формируется и ждёт лишь тебя.       Где ты сейчас? Всё ещё в душных джунглях Индонезии, или судьба забросила тебя на новый край света? Как продвигается твоё Великое Делание?       Вместе с конвертом ты найдёшь порт-ключ. Я прошу тебя, сестра: используй его. Перемещайся ко мне в Британию. Обещаю, здесь всё будет так, как ты любишь: никакой затхлой министерской бюрократии, лишь чистое незамутнённое погружение в Магию, граничащее с безумием и авантюрой.       Я скучаю. И надеюсь, что скоро увижу тебя не на старой колдографии, а наяву.       Искренне твой Лоренс.»       За окном, нарушая привычную солнечную безмятежность Биаррица, монотонно и тяжело стучал дождь. Крупные капли разбивались о стекло, словно меланхоличный аккомпанемент к нервному рваному ритму пальцев, выбивающему дробь на столешнице из морёного дуба. Лоренс Делаж, сведя брови к переносице в глубокой задумчивости, отложил перо. Чернила ещё влажно блестели в свете свечей, когда он в последний раз пробежался взглядом по строкам, полным надежды и скрытой тревоги. Один резкий взмах палочки — и плотный лист пергамента послушно свернулся, напоминая крылья засыпающей птицы, чтобы исчезнуть в недрах конверта с тиснёным родовым гербом семьи Делаж.       Он медленно поднёс массивный фамильный перстень к расплавленному сургучу. В полумраке кабинета, где тени плясали по углам, он наблюдал, как тёмно-синяя печать, остывая, намертво скрепляет бумагу. Несколько долгих мгновений Лоренс не отводил взгляда от застывшего воска, словно в этом оттиске было заключено нечто большее, чем просто геральдический символ — там была запечатана судьба их рода.       Ещё одно выверенное движение кисти — и к конверту был бережно прикреплен маленький порт-ключ: золотой слон, инкрустированный крошечными рубинами. Подарок Анкеи. Когда-то он прибыл посылкой из её странствия по далёкой, пропитанной пряностями и мистикой Индии. Сейчас, в полумраке кабинета, эта экзотическая фигурка казалась чужеродным элементом, символом их фатальной разобщённости и одновременно — последней, болезненно натянутой нитью, связывающей его с единственным живым существом, в чьих жилах текла та же кровь.       Лоренс помедлил, ощущая тяжесть момента, прежде чем закрепить послание на лапе Люн — угольно-чёрной совы, чьи жёлтые глаза светились в сумраке как два маленьких фонаря. Птица, издав тихий клекот, взмахнула бесшумными крыльями и растворилась в дождливой ночи, оставив после себя лишь едва уловимое колебание воздуха.       Тяжело поднявшись с кресла, Лоренс устало потёр переносицу, пытаясь отогнать подступающую мигрень. Он обвёл медленным хозяйским, но лишённым радости взглядом кабинет. Эта комната стала его единственным убежищем, крепостью в огромном родовом поместье, которое после гибели родителей погрузилось в тягостную звенящую тишину, которую не смели нарушать даже тени. Домашний эльф с фанатичной преданностью поддерживал здесь стерильную чистоту, словно надеялся, что хозяева вот-вот войдут в двери, чтобы проверить, нет ли пыли на корешках древних фолиантов.       Взгляд мужчины, блуждая по знакомым предметам, неизбежно споткнулся о старую полку над секретером. В груди привычно сжался холодный ком, ставший его постоянным спутником. На полке из тёмного эбенового дерева стояла одинокая колдография в тяжёлой серебряной раме. Стекло было чистым — никто не смел касаться его, чтобы не потревожить застывшее время.       На колдографии застыли его родители. Отец, Арман — высокий, строгий, непоколебимый, словно утёс, о который разбиваются волны. Мать, Тиса — хрупкая, утончённая, будто отлитая из драгоценного фарфора и серебра; её светлые волосы сияли болезненным нимбом на фоне траурно-чёрных мантий мужчин. А между ними стоял он сам — юноша семнадцати лет, с уже тогда прорезавшейся складкой между бровей и пугающей недетской серьёзностью. Три пары одинаково зелёных глаз смотрели с портрета с ледяной взыскательностью, словно вопрошая живого Лоренса, достоин ли он нести бремя их древней и гордой фамилии.       Семейный портрет казался насмешкой. Фигуры на нём едва заметно двигались, но эти движения были механическими и лишёнными жизни: бесконечное повторение одних и тех же жестов, одних и тех же поз. В них не было ни намёка на тепло, ни тени нежности. Их лица, словно высеченные из холодного мрамора, выражали лишь надменную уверенность в собственной правоте и избранности. Семья Делаж была создана не для любви и мягкости, а для долга; для служения древней жестокой истине о превосходстве чистой крови.       Лоренс вырос в этом мире, впитывая горький яд тёмных идеалов с молоком матери, вдыхая его с первым глотком воздуха. Эти идеи стали частью его плоти и крови, естественными как биение сердца. Он никогда не смел усомниться в родительской мудрости, никогда не подвергал критике то, что составляло фундамент его существования. Даже их гибель не разрушила его веру — напротив, она закалила её, превратив сердце Лоренса в ледяной алтарь, на который он возложил клятву продолжить их дело.       Тиса и Арман Делаж были верными последователями Геллерта Гриндевальда — идеолога, некогда воспламенившего их души обещанием очищения магического мира и возвышения чистокровных над грязнокровками и магглами. Но наступил роковой сорок третий год, и мир перевернулся.       Гриндевальд изменил риторику. Он отрёкся от догматов, ради которых семья Делаж была готова пожертвовать всем, и заговорил о всеобщем объединении магов, невзирая на чистоту крови. Для Тисы и Армана эти речи прозвучали как погребальный звон. Это было предательство — самое гнусное, самое немыслимое из всех возможных. Их идол оказался ложным богом.       Будучи членами ближнего круга, доверенными лицами, родители не могли смолчать. Они открыто бросили вызов своему бывшему лидеру, заклеймив его «предателем крови» в ближнем кругу. Расплата последовала незамедлительно. Тису заточили в мрачные казематы Нурменгарда, превратив гордую аристократку в узницу.       Для Лоренса это решение Гриндевальда оставалось неразрешимой загадкой, занозой в разуме. Отбросив сыновние чувства, он годами пытался анализировать ситуацию с холодной логикой стратега, но так и не находил ответа. Зачем плен, если можно было убить? Почему отца не бросили в темницу вслед за ней? Зачем матери была уготована такая странная изощренная участь? Он помнил, как терзал отца этими вопросами. Арман лишь высокомерно вскидывал подбородок, щурил пустые от горя глаза и бросал одну и ту же фразу: «Я расскажу тебе всё, когда освобожу её».       Но он так и не смог.       Отец погиб, сражённый убивающим проклятием в безумной самоубийственной попытке вырвать любимую женщину из лап их бывшего господина.       Домашний эльф перенёс тело Армана домой в тот же вечер. Тело матери вернули лишь спустя два бесконечных месяца. И то, что увидел тогда Лоренс, навсегда лишило его покоя. Вопросы, мучившие его годами, теперь вспыхивали в сознании с новой силой. Почему тело отца было нетронутым, чистым, отмеченным лишь печатью мгновенной смерти, а тело матери… оно было покрыто сетью шрамов, словно над ней долго и методично издевались. Почему отец ушёл от благородной магии, а мать умерла от банальной кровопотери, словно какая-то маггла в уличной поножовщине? И самый страшный, леденящий душу вопрос: что именно они делали с ней всё это время в стенах Нурменгарда?       Но взгляд Лоренса, скользнув по застывшим фигурам родителей и самому себе на семейной колдографии, остановился на младшей сестре, стоявшей чуть в стороне, словно ей не было места в их строгом холодном мире.       Анкея.       Её образ выбивался из общей мрачной композиции, как солнечный луч, пробившийся сквозь грозовые тучи. Светлые волосы сестры, казалось, светились собственным внутренним светом, а янтарно-зелёные глаза, так непохожие на стальной взор остальных членов семьи, искрились теплом, которого этот дом не знал веками. Она стояла вполоборота, будто готовая в любую секунду сорваться с места и покинуть пределы рамки, сбежать из мира вечной зимы и чопорного этикета. Тонкие пальцы нервно, но легко сжимали подол платья, ткань которого едва заметно колыхалась, словно её касался невидимый тёплый ветер далёких стран.       На колдографии ей было всего тринадцать, но пропасть между ней и семьёй уже тогда была непреодолимой. Анкея была живой, вызывающе настоящей среди застывших восковых фигур. Даже стоя рядом с ними, она существовала в ином измерении — в мире свободы, солнца и меланхоличной радости, куда вход для таких, как Лоренс и его родители, был заказан.       Он провёл кончиками пальцев по холодному серебру рамки, касаясь изображения сестры. Этот контраст вызывал в нём сложную гамму чувств: раздражение смешивалось с глухой неосознанной завистью и тоской. Семья Делаж была воплощением древней крови, камня и льда, а его сестра… она была диким цветком, по какой-то непостижимой ошибке проросшим сквозь гранитные плиты их фамильного склепа.       Лоренс не мог отвести глаз от её лица. Тень улыбки на её губах — скорее намёк, чем явная эмоция — казалась тихим вызовом всему их укладу. Уже тогда, подростком, она была чужой среди своих. Анкея никогда не имела смелости открыто плюнуть в лицо их идеалам, но никогда и не склоняла перед ними головы. Или же она просто владела искусством лжи куда лучше, чем они все могли себе представить, скрывая истинную душу за маской покорности, пока однажды просто не упорхнула как птица из открытой клетки.       «Что же мать хотела тебе сказать?» — подумал Лоренс, испытывая боль от осознания, что когда-то его сестра принадлежала этому миру.       Он смотрел на сестру, застывшую на колдографии, и с горечью осознавал: когда-то его сестра принадлежала этому миру, их общему миру старых традиций и строгих правил. Но теперь каждый взгляд на её изображение напоминал ему о бездонной пропасти, пролегшей между ними. Она ушла слишком далеко — не столько в географическом смысле, сколько в те тёмные извилистые лабиринты души, куда ему, закованному в броню долга и скорби, путь был заказан.       Всё началось той страшной ночью накануне возвращения искалеченного тела Тисы в родовое гнездо. Или раньше?       По словам Анкеи, ей приснился вязкий удушливый кошмар, пропитанный «запахом железа и тлена». В нём мать явилась к ней не величественной леди Делаж, а сломленной куклой. Тиса стояла посреди бесконечной черноты, и жизнь толчками покидала её истерзанное тело. Кожа, некогда безупречная, напоминала лоскутное одеяло из порезов и гематом. Она тянула к дочери дрожащие руки, и с её губ срывался лишь один отчаянный шёпот: «Не дай никому использовать себя, как использовали меня… Не позволь…»       Но стоило ей набрать воздуха, чтобы спросить, что именно с ней сотворили, как тьма сомкнулась, и сон оборвался, оставив Анкею в холодной испарине, с криком, застрявшим в горле. После той ночи Анкея больше не видела снов. Никогда. Её ночи превратились в чёрные провалы забвения.       А у самой сестры после вида трупов так сдали нервы, что он и тётка предпочли бы не вспоминать. И не хотели, чтобы помнила она.       Спустя неделю после похорон, когда запах лилий и ладана стал невыносимым, они покинули солнечный Биарриц. Франция, ещё не оправившаяся от войны Гриндевальда, казалась склепом. Их путь лежал через океан, в кипящий жизнью, шумный и бесцеремонный Нью-Йорк, под крыло двоюродной тётки со стороны отца, Инес, взявшей над сиротами опеку.       Контраст был ошеломляющим. Лоренс и Анкея перевелись из рафинированного Шармбатона, где каждый жест был отточен веками этикета, в Ильверморнию — школу, стоящую на вершине горы Грейлок, продуваемую ветрами свободы и маггловской демократии. Ему предстояло закончить там последний курс, ей — третий.       Америка сороковых пьянила. Это был мир джаза, неоновых вывесок и дерзких надежд. Здесь воздух пах не старой пылью и аристократической плесенью, а бензином, океаном и переменами. Эта атмосфера наложила неизгладимый отпечаток на юную душу Анкеи. Если Лоренс, почти совершеннолетний, уже успел окаменеть в своих убеждениях, сохранив верность идеалам семьи как щит от чуждого мира, то тринадцатилетняя девочка впитывала дух свободы как губка.       В этом мире, где магглов называли сухим, лишённым ненависти словом «не-маги», где статус крови значил меньше, чем талант и амбиции, она начала меняться. Она сбросила с себя напускную чопорность французской аристократки как старую кожу. К моменту выпуска из Ильверморнии, когда на смену строгой синей форме пришли модные платья по последней нью-йоркской моде, с родом Делаж её связывали лишь светлый оттенок волос матери, зелёные искры в глазах и тот самый, въевшийся в подкорку кошмар.       Но за фасадом эмансипированной американской ведьмы скрывалось медленное неотвратимое безумие.       Отбросив все планы о выгодном замужестве — благо, те, кто мог настоять на династическом браке, теперь покоились в семейном склепе — Анкея погрузилась в навязчивую одержимость. Она, убеждённая, что сон был ничем иным, как страшным предзнаменованием чего-то неизбежного, помимо её смерти, жаждала разгадать ребус, начертанный кровью матери. Тайна стала её единственным возлюбленным, её религией и её проклятием. Чем бы дитя не тешилось.       Под покровительством тёти Инес, потакавшей порывам скорбящего ребёнка (самой ей на умершего кузена было в целом-то наплевать), Анкея с головой ушла в Прорицания. Она штудировала трактаты по ним, а потом — по онейромантии, став лучшей на курсе, и уже к шестнадцати годам знала о Прорицаниях больше, чем любой студент старших курсов. Но школьные библиотеки были стерильны; они не давали ответа на вопрос, почему призрак матери был так истерзан и подразумевало ли это что-то большее.       Тогда отчаяние толкнуло её дальше. Лоренс с молчаливой тревогой наблюдал, как сестра мечется от одной магической дисциплины к другой. Она превратила их старого эльфа в вечного курьера: бедное создание снова и снова пересекало Атлантику, перетаскивая из библиотеки поместья Делаж в их нью-йоркский особняк стопки древних фолиантов.       Не найдя истины в свете, Анкея шагнула во тьму. В ней проснулась ещё одна фамильная черта, более глубокая, чем цвет глаз — мрачная хищная тяга к запретному. Она обратилась к ритуальной магии. К тем самым знаниям, что веками шептались в тёмных углах магической Европы. Вскоре безобидная литература сменилась на Тёмные Искусства. Их, конечно же, практиковать ей никто не давал — школьница, как ни как. Совсем мала.       Лоренс оторвал взгляд от колдографии и посмотрел в окно, где дождь продолжал омывать серые камни поместья. Он потёр подбородок, ощущая колючую щетину, и с удивлением поймал себя на странном чувстве. Это была гордость. Гордость за то, что Анкея не сломалась, не превратилась в пустую светскую куклу. Она пошла на риск, не убоявшись ни боли, ни осуждения, ни грязи тёмных искусств.       И всё же, эта гордость была горькой. Ведь единственной точкой соприкосновения с сестрой для него стала трагедия, обернувшаяся общим увлечением Тёмными Искусствами. Их, к сожалению, объединяла не любовь, а тень смерти.       Сразу после получения диплома, с одной лишь палочкой в кармане, Анкея исчезла. Лоренс с тёткой перечить не пытались — всё равно года три перестала бросаться на людей и пообещала возвращаться. Да и научить её азам заклятий он уже успел.       Она отправилась в долгое странствие по миру, ища крупицы древних знаний, некромантических практик и шаманских обрядов — всего, что могло бы позволить ей призвать дух Тисы и задать тот единственный вопрос: «О чём ты говорила?»       Взгляд Лоренса скользнул по полке. Рядом с портретом выстроились в ряд статуэтки — экзотические, порой пугающие сувениры, которые Анкея присылала из каждой новой страны.       Двенадцать.       Двенадцать стран за одиннадцать лет. Двенадцать надежд и двенадцать разочарований.       Раньше, пока родители были живы, он терпеть не мог семейные посиделки, но теперь, когда Анкея приезжала домой в Америку, они втроём садились возле камина и, согреваясь вином и теплом близости, слушали её удивительные рассказы. Африка, Южная Америка, далекие острова и земли, о которых Лоренс прежде даже не слышал — к великому неудовольствию тёти, которая считала, что молодой аристократ должен быть куда более образованным.       Все истории Анкеи начинались с её звонкого, чуть лукавого хохота и неизменной фразы: «Я тако-о-о-ое узнала!», уже давно ставшей семейной шуткой. Но к концу каждого такого вечера блеск в её глазах угасал, уступая место разочарованию и горькой усталости, ведь ни один ритуал, ни одна древняя тайна, открытая ею, не приблизила к главной цели.       Но теперь он наконец-то знал, что могло ей помочь.       А точнее, кто.       Одно резкое движение, рывок в районе пупка, и пространство вокруг скрутилось в цветную воронку, унося его прочь из дождливой Франции. Туда, где, как он надеялся, его сестра наконец обретёт искомое. В место, пропитанное древней магией и тёмными тайнами, где аристократия всё ещё правила балом.       В величественное поместье Абраксаса Малфоя.