Глава 3. Жители поместья Малфоев

      Я вас любил: любовь ещё, быть может, В душе моей угасла не совсем; Но пусть она вас больше не тревожит; Я не хочу печалить вас ничем. Я вас любил безмолвно, безнадежно, То робостью, то ревностью томим; Я вас любил так искренно, так нежно, Как дай вам Бог любимой быть другим. А.С. Пушкин, «Я вас любил…»

      Первые дни пребывания в Уилтшире пролетели для Лоренса Делажа под знаком вкрадчивого привыкания к монументальному ритму жизни Малфой-мэнора. Огромное поместье, раскинувшееся на десятки акров, было не просто жилым домом, а сложной экосистемой, где за безупречно подстриженными тисовыми аллеями и зеркальными поверхностями прудов скрывались механизмы власти и личные трагедии.       Помимо хозяина дома, Абраксаса, и вездесущего Антонина Долохова, постоянными обитателями особняка оказались люди разного толка и темперамента. Однако самым неожиданным открытием для Лоренса стал четырехлетний Люциус — единственный наследник рода Малфоев. Мальчик, которого Лоренс видел лишь мельком во время чопорных завтраков или обедов, производил впечатление фарфоровой статуэтки: бледный, с отцовским серебром в волосах, молчаливый и пугающе дисциплинированный. Он жил в хозяйском крыле, надежно отделённом от гостевых покоев, где разместили «коллег» Абраксаса.       Как пояснил за бокалом виски Долохов, эта детская замкнутость не была плодом исключительно сурового воспитания. Тень драконьей оспы, недавно унесшей жизнь жены Абраксаса, всё ещё висела над домом невидимым саваном. Лишившись матери, Люциус проводил дни в блужданиях по бесконечным залам и парковым лабиринтам под неусыпным, почти комичным надзором домашнего эльфа Тинки. Существо в грязной наволочке следовало за наследником по пятам, словно привязанное невидимой нитью, чем вызывало у маленького Малфоя вспышки бессильного детского гнева, мгновенно подавляемого врождённой аристократической сдержанностью.       Наблюдая за Абраксасом в те редкие минуты, когда тот снимал маску главы Департамента международного магического сотрудничества, Лоренс испытывал странное, почти болезненное изумление. Вопреки канонам «Священных двадцати восьми», где близость между отцом и сыном часто считалась признаком слабости, Абраксас не скрывал своей привязанности к Люциусу. Он словно пытался в одиночку заполнить ту зияющую пустоту, которую оставила после себя смерть супруги.       Поправляя воротничок на маленькой мантии сына или задерживая взгляд на его лице во время прогулки по саду, Абраксас на мгновение переставал быть опасным политиком. В эти секунды его взор становился глубоким, затуманенным какой-то неизбывной скорбью и едва уловимым страхом. Он смотрел на Люциуса так, будто пытался выучить наизусть каждую черту его лица, запечатлеть в памяти каждый жест, словно предчувствуя, что время этой хрупкой гармонии сочтено. Тишина вокруг них становилась тягучей и тяжелой, и Лоренс, человек по натуре холодный и не склонный к сентиментальности, всякий раз чувствовал себя невольным осквернителем святыни, поспешно отводя глаза.       Эти наблюдения неизбежно возвращали его в Биарриц. В памяти всплывали образы Тисы и Армана — ледяных фигур, чьё присутствие в жизни детей ограничивалось сухими наставлениями и проверкой знаний. Ни Лоренс, ни Анкея никогда не знали того тепла, которое Абраксас, не задумываясь, отдавал своему сыну. Возможно, фанатичная борьба родителей с системой, их одержимость великими идеями и кровными доктринами выжгли в их сердцах всё место, предназначенное для простой человеческой нежности. На детей её просто не осталось.       В остальное время рутина Лоренса была лишена лирических отступлений. Большую часть дня он поглощал фолианты в малой библиотеке или оттачивал заклинания на тренировочном корте. Компанию ему составляли Долохов, Руквуд и периодически заглядывающие на огонёк Розье с Лестрейнджем. На второй день Лоренс познакомился с ещё двумя обитателями поместья — Эдваном Мальсибером и Лестером Эйвери. Эти двое отсутствовали по возвращению Лоренса, выполняя некое «деликатное поручение» Тёмного Лорда. Судя по их торжествующим физиономиям и легкому запаху гари, исходившему от их мантий, миссия завершилась к полному удовлетворению их господина.       Орион Блэк, напротив, оставался фигурой мифической. За всю неделю Лоренс видел его лишь дважды. Юный наследник Блэков держался подчёркнуто в стороне от милитаристского угара Пожирателей Смерти. У него не было Метки, как и у Абраксаса, он не участвовал в дуэлях и не обсуждал с Малфоем министерские интриги. Как насмешливо заметил Руквуд, Блэк был «кошельком и голосом» Лорда в Визенгамоте — роль не менее важная, но куда более чистая в плане отсутствия крови на манжетах.       Второй раз Орион появился в сопровождении своей супруги — Вальбурги Блэк. Эта женщина произвела на Лоренса неизгладимое впечатление. Старше мужа на несколько лет, она была квинтэссенцией британской аристократии в её самом пугающем проявлении. Стальной корсет манер, взгляд, способный обратить в соляной столп даже Долохова, и манера держаться так, будто она лично принимала участие в сотворении мира. Лоренс с трудом сдержал усмешку: Вальбурга была тем самым идеалом «чистокровной леди», из которого их родители когда-то так усердно, но безуспешно пытались вылепить Анкею.       Лоренс с любопытством изучал этот странный орден. Оказалось, что почти все они занимали видные посты в Министерстве магии, создавая идеальный фасад для своей истинной деятельности. Августус Руквуд, чьи манеры были мягкими, речь — неспешной и отстранённой, а ум — острым как скальпель, служил Невыразимцем в Отделе тайн, что мгновенно возвысило его в глазах Лоренса. Лестер Эйвери трудился в Отделе регулирования магических существ, а Мальсибер — в Департаменте магического транспорта. Розье и Лестрейндж работали под началом Абраксаса. Днём они были добропорядочными чиновниками, а вечерами, зализав раны после тренировочных проклятий, запирались в кабинете Малфоя, обсуждая планы, далёкие от официальной министерской повестки.       Несмотря на то, что большинство обитателей поместья занимали в Министерстве вполне прозаические должности, на тренировочном корте они сбрасывали маски клерков, превращаясь в грозную стихию. Но даже на фоне этого блестящего собрания выделялся Антонин.       Вне боя он был добродушным гулякой, всегда готовым осушить бокал и отпустить сомнительную шутку, но стоило ему взять в руки палочку, как русский волшебник трансформировался в безжалостный отточенный механизм смерти. Его движения обретали пугающую точность; он не просто сражался — он вёл стратегическую партию, просчитывая ходы противника ещё до того, как те зарождались в его сознании. Лоренс, наблюдая за этим ледяным совершенством, невольно содрогался: если таков был лишь исполнитель, то какова же истинная мощь того, кто именовал себя их Лордом?       Впрочем, старший Делаж и сам был не промах. Их спарринги с Антонином превращали тренировочную площадку в подобие маггловского Парижа времен Второй мировой: воздух звенел от заклятий, а камни плавились, несмотря на все защитные барьеры, воздвигнутые Августусом. Чары поместья едва справлялись с тем неистовым хаосом, который двое мужчин обрушивали друг на друга в этом яростном «танце» теней.       Но стоило бою закончиться, как в Антонине пробуждалась его вторая, куда более ироничная страсть. Стоило ярости сражения утихнуть, как Долохов мгновенно перевоплощался из сурового воина в комичного персонажа старинных французских романов. Вся его агрессия испарялась, уступая место изысканным жестам и напыщенному восхищению прекрасным полом. Лоренс мог бы поклясться: в свободное от дуэлей и дегустации винного погреба время Антонин бродит по коридорам и, за неимением фамильных портретов леди (отсутствие которых всё ещё озадачивало старшего Делаж), подмигивает античным статуям нимф, словно те могли ответить ему взаимностью. Казалось, Орион Блэк именно поэтому столь редко привозил сюда Вальбургу — опасаясь, что славянский напор и театральный шарм Антонина пошатнут даже этот незыблемый гранитный брак.       Для Лоренса окончание тренировки неизбежно знаменовало начало другого испытания: бесконечного потока вопросов от Долохова. Это стало ритуалом — столь же неотвратимым, как вечерний стакан огневиски. Антонин, сияя восторженным энтузиазмом, начинал свой «допрос» о мадемуазель Делаж. Его одержимость сестрой Лоренса была последовательной до пугающего.       Вопросы о том, «какими именно тёмными ритуалами владеет её прекрасность», быстро перерастали в каскад фантазий. Антонин выстраивал в своём воображении образ Анкеи как центрального божества своего будущего пантеона, напрочь забыв, что ещё недавно отпускал колкости в адрес всего французского. Остальные присутствующие при этом спектакле демонстрировали чудеса дипломатического бегства. Эйвери и Абраксас, синхронно закатывая глаза, немедленно находили «архиважные министерские дела», требующие их мгновенного присутствия. Эдван Мальсибер же, не упуская случая сострить, вставлял замечания о том, что магические таланты мадемуазель Делаж были бы неоценимы, если бы позволили наложить на Долохова чары вечного молчания.       Руквуд, напротив, слушал эти излияния с видом военного стратега, оценивающего новый тип вооружения. Поглаживая подбородок, он сухим бесстрастным тоном замечал, что сестра Лоренса может стать не просто «невестой» (отчего Лоренс приходил в тихую ярость), а «критически важным активом в ближнем кругу».       Лишь Кассиан Лестрейндж хмурился, словно у него внезапно разболелись зубы от этого балагана, а Итан Розье, напротив, с удовольствием подливал масла в огонь. Его саркастичные реплики вроде «Я верю в тебя, Антонин! Уверен, мадемуазель Делаж только и мечтает променять шелка на сибирские меха!» вызывали у Долохова лишь новый прилив вдохновения.       Антонин был непреклонен в своем театральном обожании, не смущаясь даже того факта, что от самой Анкеи до сих пор не было ни весточки. Он уже видел себя её верным стражем, рыцарем-хранителем её мрачных секретов, ловящим каждый её вздох.       Эта идиллия продолжалась ровно неделю.       В один из вечеров, когда Долохов как раз перешёл к описанию того, как идеально алый цвет губ мадемуазель будет сочетаться с бледностью английских туманов, двери обеденного зала распахнулись. Влетел Абраксас — запыхавшийся, с лихорадочным блеском в глазах. Его голос, обычно мелодичный и спокойный, прозвучал резко, обрывая смех и шутки:       — Лоренс. Тёмный Лорд ждёт тебя. В своём кабинете.       Атмосфера в комнате мгновенно остыла. Игривый хмель Антонина испарился, сарказм Розье застыл на губах. Тень, о которой они говорили всю неделю, наконец обрела плоть и потребовала своего.