Глава 13. Первая подруга

      «I know, I know, the way that it goes You get what you give,

you reap what you sow And I can see you in my fate And I know, I know, I am what I am The mouth of the wolf,

the eyes of the lamb So darling, will you saturate?»

Sleep Token, «Rain»

      На следующее утро голова Анкеи пульсировала от боли, как будто маленькая армия кентавров устроила марш прямо по её вискам. Она сидела на краю кровати, пытаясь осознать, что именно пошло не так в их «теоретическом обсуждении». По какой-то невероятной логике событий, вечер, начавшийся с аккуратных заметок на пергаментах и спокойных, пусть и немного напряжённых размышлений, скатился в хаос, напоминающий собрание шумных студентов последних курсов.       Дебаты, которые начинались как чисто интеллектуальное столкновение идей, очень быстро превратились в бурную дискуссию о смысле жизни, роли магии в пытках и, по какой-то нелепой причине — о предпочтениях в алкогольных напитках. Августус Руквуд, обычно сдержанный и холодный, в этот раз терял терпение с ужасающей скоростью. Антонин Долохов, напротив, наслаждался этим процессом, словно ребёнок, запустивший в чужой огород плюй-камни. Каждая его язвительная ремарка действовала на Руквуда как красная тряпка на быка.       Когда в какой-то момент Августус после очередного замечания Долохова о бесполезности его теорий и «суровой бессмысленности жизни окклюмента» не выдержал и метнул в него заклинание, ситуация окончательно вышла из-под контроля. Анкея, сидевшая за столом и пытавшаяся внести ясность в чертежи рунической конструкции, только устало вздохнула. Конечно, заклинание попало не слишком точно — в плечо Долохова, который мгновенно изобразил мучительную агонию, словно его только что ударили Круциатусом.       Потом Антонин, как истинный дипломат (в своём извращённом понимании), решил разрядить обстановку и вызвал Тинки. Тот, появившись с виноватым и испуганным видом, тут же принёс несколько бутылок вина, которые Долохов щедро выставил на стол, провозгласив тост за «коллективное терпение». Анкея посмотрела на это с выражением, которое можно было интерпретировать как смесь изумления и безнадёжности. Августус же сначала пытался сопротивляться, но после третьей чаши вина его возражения превратились в тихое бурчание.       В какой-то момент Лоренс, всегда такой организованный, тоже сдался под напором общего хаоса и только молча наблюдал, как его тщательно выстроенная рабочая атмосфера рушится под звуки громкого смеха и пьяных шуток. Про рунные связки, которые они так увлечённо обсуждали в начале вечера, больше никто не вспоминал. Вместо этого они увлечённо спорили о том, кто лучше всего держится на вине (Долохов, конечно, был самопровозглашённым чемпионом), и придумывали абсурдные варианты применения ментальной магии в бытовых условиях.       Когда часы пробили за полночь, и эльф, казалось, вот-вот заплачет от усталости, Анкея с чувством глубокого поражения поднялась со стула и отправилась в свою комнату. Её последней мыслью было то, что этот вечер, возможно, послужит прекрасным примером того, почему некоторые вещи лучше обсуждать в одиночестве. Ну, или хотя бы без Долохова.       И вот сейчас, с видом измученного поэта, младшая Делаж поднялась с кровати и накинула тёплую мантию, которую так любезно одолжил ей Антонин до момента её сегодняшнего шоппинга с Вальбургой с фразой «ах, мадемуазель, если вам понадобится согреться как-то по-другому — вы знаете, где меня найти!». И что-то подсказывало француженке, что Долохов отнюдь не имел в виду распитие согревающих напитков.       Похмелье она не любила, но ещё больше её раздражало чувство обязательства. Анкея вздохнула, осматривая себя в зеркале, и, несмотря на тягостное состояние, поняла, что не может позволить себе пропустить встречу с Люциусом. Не сдержать обещание — это было хуже, чем целый день в адской головной боли.       Сорвав сигарету из пачки, она зажала её между зубами и направилась к выходу, проклиная себя за пример, который даёт подрастающему поколению. Она почти слышала наставления Тисы о дисциплине, хотя и знала, что всё это к ней давно не применимо.       «Становишься старым, когда начинаешь беспокоиться о примерах», — подумала она, сжав зубы. Всё, что ей оставалось — это выглядеть так, как будто она в порядке и не выпила вчера полторы бутылки вина. У неё получалось не особо хорошо, но об этом она решила не задумываться.       — Доброе утро, мадемуазель Делаж, — сказал Люциус, стоящий уже на их оговорённом месте, закутанный в свою шерстяную мантию, как будто костюм был частью самого его существа, а не просто одеждой.       — Доброе утро, Люци, — ответила Анкея, поднимая брови и стараясь не продемонстрировать своим выражением лица, как её головная боль затуманивает разум.       Она встала от него на безопасном расстоянии, почти на метр, чтобы не дышать на ребёнка перегаром, и подкурила сигарету, поднеся пламя с ладони к концу. Ощущение того, как горячее пламя прикоснулось к её пальцам, было приятным контрастом с холодным осенним воздухом, который, несмотря на его свежесть, лишь усиливал чувство тошноты. Её тело ещё не согласилось с тем, что она уже давно прекратила пить, а веселье вчерашней ночи было совершенно непримиримо с её нынешним состоянием.       Солнце только начинало подниматься, едва тянущиеся лучи почти не могли пробить облака, но всё равно старались. Правда, этот солнечный свет лишь дополнительно тянул её за собою в мир боли, но, по крайней мере, это было что-то, отличное от британского беспросветного серого бытия.       — Вы не в одеяле и не в платье на холоде сегодня, это здорово. Классная у Вас мантия. Вам тепло? — с нескрываемым интересом спросил Люциус, следя за тем, как её ладонь в очередной раз манипулирует с огнём на потеху ему.       Анкея почувствовала лёгкое раздражение от этого вопроса, но сразу же подавила его, потому что оно скорее было вызвано её состоянием, а не маленьким компаньоном. Её взгляд скользнул вниз, и она тихо улыбнулась, решив не показывать, как тяжело даются даже такие простые фразы.       — Спасибо, Люци. Мне тепло, — ответила она сдержанно. — Мой очень хороший друг Антонин одолжил её до момента, как я себе куплю новую.       Мальчик тихо кивнул, продолжая смотреть на неё, но его взгляд был прикован к пламени.       — Мне нравится мистер Долохов. Он смешной. Правда, папа часто говорит мне закрыть уши, когда тот начинает что-то рассказывать, — добавил Люциус.       Серьёзный и неподвижный, он уселся на мраморные края фонтана, взгляд его устремился к воде.       — Куда пойдёте за покупками? В Косой Переулок? — мальчик с любопытством продолжал свои расспросы, не отрывая взгляда от маленьких бликов, переливающихся в воде журчащего фонтана.       — Пока не знаю. Я ещё не выходила за пределы вашего поместья с момента, как приехала сюда, поэтому мне придётся довериться мадам Блэк. Я иду с ней.       Она осторожно подошла и села рядом, почувствовав, как лёгкий холод от мрамора наполняет её тело спокойствием. Вчерашний снег, разумеется, не остался надолго, растаяв быстро, но вот его крошечные капли, ещё оставшиеся в траве, придавали ощущение хрупкости этому утру.       — А расскажи мне про мистера Долохова и мадам Блэк? — с мягкой улыбкой поинтересовалась Анкея, переводя взгляд с земли на Люциуса.       Мальчик с трудом отвлёкся от наблюдения за весёлыми переливами воды в фонтане и, обдумывая вопрос, серьёзно склонил голову. Его маленькие ладошки нервно потерли края мантии, словно он пытался понять, что именно ему следует сказать. Люциус был совсем ещё малышом четырёх лет от роду, но Абраксас, видимо, уже успел вбить в голову множество правильных вещей. В том числе — избегать излишних разговоров о родных и знакомых, которые могли бы поставить остальных в неловкое положение.       — Мистер Долохов… — начал он, подбирая слова. — Это, ну, как бы… он учился с папой в школе на Слизерине. И был с ним… ну, другом, наверное. Он всегда говорил странные вещи, но мне он всё равно нравится, потому что он смешной. И, ещё… он иногда рассказывает всякие интересные истории, которые я, правда, не совсем понимаю, но мне они кажутся забавными. Он постоянно приносит мне конфеты, когда папа не видит. Но я знаю, что мистер Долохов бывает очень опасным, если его разозлить.       Анкея рассмеялась. Устами младенца глаголит истина, вот уж правда. Люциус снова оторвался от своих мыслей и покосился на Анкею с нескрываемым интересом. В его глазах не было ничего, кроме любопытства, искреннего и наивного.       — А мадам Блэк… Она очень строгая и холодная как мрамор, — мальчик постучал кулачком по поверхности, на которой он сидел. — Мне кажется, мистер Блэк её боится. Нет. Даже не так. Мне кажется, её все здесь боятся. Она тоже училась на Слизерине, только чуть раньше. Все, кто здесь живут, учились на Слизерине и были друзьями вроде бы.       Ах, видимо, она попала прямо в сердце серпентария! Вот так и удача. Её улыбка стала чуть шире, когда она продолжала слушать его монолог, прикидывая, сколько полезных сведений можно извлечь из этого маленького источника.       Он, казалось, не замечал, как без усталости разглашает секреты, путаясь в их мелочах, и не понимает, насколько ценен этот поток информации для взрослых. Он явно недооценивал свою роль в этой игре, думая, что это просто болтовня. Но для неё это был совершенно другой мир — мир, где слова имеют особую магию, которую даже дети ещё не осознают.       «И у стен есть уши?» Нет, скорее: «И у детей есть уши», — подумала она с лёгким сарказмом. Это был не просто мир взрослых, скрытых за манерами и титулами. Здесь не было фальши в словах ребёнка, и именно это делало его самыми точным свидетелем и информатором.       Интересно, что бы он мог рассказать про Волдеморта?       

***

      Анкея осторожно переступила порог малой столовой, и её взгляд тут же зацепился за единственного присутствующего. Абраксас Малфой сидел во главе стола в позе идеального расслабленного спокойствия. В его тонких пальцах лениво шелестели страницы «Ежедневного Пророка», но стоило ей войти, как светлые глаза безошибочно нашли её фигуру.       Утреннее солнце, робко пробивающееся сквозь высокие окна, заливало комнату мягким согревающим золотом. В этом свете Малфой казался удивительно… домашним. На нём была простая белоснежная рубашка с чуть расстегнутым воротом и мантия глубокого густого винного оттенка, которая безупречно ложилась на плечи. Вся эта картина дышала таким уютом и тишиной, что вчерашнее появление Тёмного Лорда и ночные бдения над пыточным проклятием казались лишь дурным сюрреалистичным сном, оставшимся по ту сторону дверей.       Его губы тронула мягкая, но полная скрытого лукавства улыбка. Тёплая, уверенная и пугающе проницательная — от этой улыбки у Анкеи почему-то сладко ёкнуло сердце.       — Доброе утро, Анкея, — произнес он бархатным голосом, аккуратно откладывая газету. — Выглядишь как человек, чья ночь была полна захватывающих открытий. Товарищи за ранним завтраком уже успели в красках расписать ваши ночные академические подвиги. Но признаюсь, ты сегодня как-то по-особенному… светишься. Затмеваешь утреннее солнце.       Анкея плавно опустилась на стул напротив. Голова после бессонной ночи слегка шла кругом, но витающий в воздухе аромат свежесваренного кофе и горячей выпечки оказался лучшим лекарством от слабости. Искренний интерес в его голосе, помноженный на чудесное утреннее настроение после секретной встречи с маленьким Люциусом, заставил её широко, открыто улыбнуться в ответ.       — Доброе утро, Абраксас, — промурлыкала она, придвигая к себе кофейную чашку. — Пожалуй, раннее утро — не время для глубоких философских трактатов, но да. Можно с уверенностью заявить, что моя ночь и последовавшее за ней утро прошли крайне… продуктивно.       Абраксас тихо грудно рассмеялся. Его взгляд, полный искреннего веселья, скользнул по её плечам. Точнее — по тяжелой мужской мантии с характерным кроем, в которую девушка была по-сиротски укутана.       — Продуктивно, говоришь? — он иронично изогнул светлую бровь. — Ну-ну.       До Анкеи не сразу дошел смысл его насмешки. Она опустила глаза на грубую ткань, пахнущую табаком и Антонином, и её лицо в долю секунды проделало до густого пунцового румянца.       Мерлин великий. Он решил, что она провела ночь с Долоховым?!       Уверенность и легкая насмешка в глазах лорда Малфоя не оставляли путей для тактического отступления. Пришлось спасать остатки репутации на ходу.       — Нет-нет-нет, Абраксас! — торопливо выпалила она, едва не расплескав кофе.       Смущение мгновенно смыло весь её светский лоск.       — Это совершенно не то, о чем ты в меру своей испорченности подумал! Мантия… я просто жутко замерзла, мой гардероб остался по ту сторону океана, и Антонин исключительно из джентльменских побуждений одолжил мне её! Буквально до обеда! Я ведь сегодня еду на Гриммо, Вальбурга обещала спасти меня и провести по лучшим местным модисткам!       Она постаралась произнести эту тираду с максимальным достоинством, но голос предательски сбился на торопливую оправдывающуюся скороговорку.       Абраксас смотрел на неё, и уголки его губ подрагивали от сдерживаемой улыбки. А затем Анкея поклялась бы: его плечи едва заметно опустились, и он издал короткий тихий выдох. Выдох абсолютно искреннего глубокого облегчения.       — О, я ни на секунду не сомневался в твоем благоразумии, — мягко произнёс он, не сводя с её раскрасневшегося лица тёплого взгляда. А затем, словно ничего не произошло, плавно сменил тему: — Я распоряжусь, чтобы Тинки доставил в твои покои бодрящее зелье и эликсир от похмелья. Уверен, после ночных дискуссий с нашим русским другом и Лоренсом это именно то, что прописал бы колдомедик.       Анкея судорожно вздохнула, пытаясь вернуть бешено колотящееся сердце в привычный ритм. Смущение всё ещё жгло щеки, но она не могла позволить себе выглядеть растерянной школьницей. Она обхватила горячую чашку обеими руками, пряча за ней свою нервозность, и выдавила лёгкую саркастичную усмешку.       — Какая забота. Что касается мелких деталей, Абраксас, ты поразительно наблюдателен. Впрочем, — она позволила себе лукавый прищур, вспомнив серьёзного белокурого мальчика в заснеженном саду, — кажется, эта внимательность к мелочам — у Малфоев семейная черта.       Он приподнял бровь. В его светлых глазах не мелькнуло ни капли осуждения — лишь живое любопытство, та самая дружелюбная обволакивающая ирония, составлявшая львиную долю его природного обаяния. И что-то ещё. Что-то неуловимое, глубокое, от чего по позвоночнику пробежала сладкая дрожь.       Абраксас ничего не ответил. Он лишь чуть заметно улыбнулся своим мыслям, изящно поднёс чашку к губам и сделал медленный неторопливый глоток.       И почему-то взгляд Анкеи прикипел к этому простому движению, задержавшись на линии его губ непозволительно, преступно долго.

***

      — Мадемуазель Делаж, доброе утро. Я рада, что Вы приняли моё приглашение.       Анкея мягко отпустила крошечную, похожую на сухую веточку ладонь старого эльфа, представившегося скрипучим голосом как Кикимер, и подняла взгляд на Вальбургу. Хозяйка дома стояла в дверях гостиной, и её облик, как всегда, являл собой триумф безупречной самодисциплины. Чёрные, как смоль, волосы были уложены в замысловатую, но строгую прическу, и лишь пара непослушных завитков едва заметно трепетала от гулявшего по коридорам сквозняка. Вальбурга улыбнулась вежливо, но в её темных глазах Анкея вновь прочла ту самую осознанную породистую холодность, которая служила этой женщине надежной бронёй от внешнего мира.       — Доброе утро, мадам Блэк, — ответила Анкея, стараясь, чтобы голос звучал ровно.       Внутри неё всё ещё ворочался тугой комок неловкости. Она совершенно не понимала, как вести себя с этой девушкой, в каком тоне строить диалог, чтобы не показаться ни слишком дерзкой, ни излишне подобострастной. Впрочем, сквозь смущение пробивалась искренняя благодарность: помощь Вальбурги в адаптации к британским реалиям — и, что греха таить, в обретении приличного гардероба — была сейчас неоценима.       Вальбурга царственным жестом пригласила её к небольшому чайному столику, уютно расположившемуся у высокого стрельчатого окна.       Интерьер особняка на площади Гриммо ошеломлял своей мрачной готической величественностью. Стены, обитые тяжелыми гобеленами глубоких темно-зеленых оттенков — цвета старого мха и благородного изумруда, казалось, поглощали солнечный свет, приглушая его и делая мягче. Тяжелая тёмная дубовая мебель, украшенная искусной резьбой в виде переплетающихся змей и фамильных гербов, дышала вековой историей. И этот интерьер, строгий, властный, но по-своему невероятно красивый и цельный, как нельзя лучше отражал саму сущность Вальбурги и Ориона — несокрушимых столпов чистокровного общества.       На столике уже ждал сервиз из тончайшего, почти прозрачного фарфора. Золотая роспись на ручках чашек и блюдец сплеталась в причудливые узоры, напоминая о непреложном великолепии и безупречном вкусе хозяйки. Тот факт, что за столом они были только вдвоём — даже Орион не присутствовал при этой встрече, — придавал моменту особую интимную атмосферу. Вальбурга, очевидно, ценила приватность.       — Присаживайтесь, прошу вас, — произнесла Блэк, сдержанно указывая на стул напротив. — Я надеюсь, ваше утро началось спокойно? После вчерашнего… весьма насыщенного вечера.       Анкея опустилась на стул, чувствуя, как плечи наконец-то расслабляются. Здесь, в этой тёмно-зеленой, дышащей историей комнате, она была просто гостьей, а не объектом чьих-то укоров. Это дарило хрупкое ощущение свободы. Она приняла из рук Вальбурги чашку чая, благодарно впитывая ладонями живительное тепло фарфора.       — Да, пожалуй, вчерашнее собрание оказалось… гораздо более утомительным, чем я могла себе представить, — осторожно начала Анкея, опуская взгляд. В тёмной глади чая ей на мгновение померещились насмешливые алые глаза. Она сделала резкий, почти агрессивный глоток, словно физически проглатывая образ невыносимого мага. — Британия… это место не из тех, что легко впускают в себя. Последние годы я провела в тёплых краях, и такая резкая смена климата, деятельности, да и самого окружения, признаюсь, немного меня подкосила. Но я уже начинаю осваиваться. Местные джентльмены оказались… чуть более гостеприимными, чем вы изволили заметить вчера.       Вальбурга внимала каждому слову, её взгляд был подобен тонкой натянутой струне, улавливающей малейшие вибрации в голосе и жестах собеседницы. Она не спешила с ответом, не перебивала, давая Анкее время облечь мысли в слова. Аккуратно подняв чашку, она сделала крошечный изящный глоток и, неслышно поставив её на блюдце, мягко произнесла:       — Жизнь в Британии — это всегда борьба, — её голос прозвучал как тихий, но решительный аккорд в тишине комнаты. — Борьба с внешним миром, с обстоятельствами, но, быть может, важнее всего — борьба с самой собой. Иногда требуется целая жизнь, чтобы понять, кто ты есть на самом деле и какую роль тебе предстоит сыграть в этом великом спектакле. Мне говорили, мадемуазель, что Вы родились во Франции, но затем уехали в Штаты к тёте из-за… — Вальбурга сделала короткую паузу, её взгляд слегка потускнел, когда она посмотрела на чашку, словно подбирая наименее болезненные слова. — …из-за семейной трагедии.       В её голосе Анкея уловила не только светскую вежливость, но и искреннюю нотку сочувствия, смешанную с каким-то затаённым сожалением. Вальбурга подняла глаза, встречаясь со взглядом француженки.       — Примите мои глубочайшие соболезнования, мадемуазель Делаж. Я многое слышала о той ужасной истории. — Вальбурга чуть откинулась на спинку кресла, её руки плавно легли на подлокотники, отделанные тёмным бархатом. — Расскажите, каково это — путешествовать в одиночку? Это невероятно смелый, почти безрассудный поступок для женщины… Я бы никогда не смогла решиться на такое. Да и, боюсь, моя семья ни за что не позволила бы мне подобной вольности. — В её голосе мелькнула горечь, и губы скривились в тени горькой усмешки. — Ваш шаг, безусловно, заслуживает глубочайшего уважения.       Слова Вальбурги проникли в самую душу Анкеи. В них сквозила странная пугающая уязвимость, как если бы эта стальная леди на мгновение позволила себе снять маску и обнажить перед собеседницей свои тайные желания и сожаления. В этом коротком неожиданном откровении она словно показала обратную сторону своей несокрушимой стойкости, позволяя себе произнести то, что никогда бы не осмелилась сказать на публике.       Её голос, обычно утончённый и сдержанный, сейчас был наполнен чем-то другим — чем-то, что Анкея почувствовала смутно, но безошибочно: в нём звучало не только достоинство власти, но и нечто глубоко человечное. Что-то исключительно… женское, щемяще-родное, но едва уловимое в этом тёмно-зелёном готическом великолепии.       Почувствовав, как лёд неловкости между ними окончательно тает, Анкея ответила с легкой искренней улыбкой:       — Да, мы с Лоренсом родились в Биарритце, но жизнь — сумасбродная штука, она разбросала нас по разным уголкам мира. Лоренс остался в Нью-Йорке, а я… я уехала, чтобы колесить по свету. Именно в этих странствиях я начала понимать, что многое в жизни зависит от твоего собственного восприятия того места, где ты оказалась. Далеко от дома, лишенная привычных опор, ты сталкиваешься с тем, кто ты есть на самом деле. Всё становится пугающе ясным, но в то же время и странным, будто смотришь на мир через чужие очки.       Вальбурга понимающе наклонила голову.       — Это чрезвычайно интересный взгляд. И Вы абсолютно правы. Мы слишком часто забываем, что, оказавшись вдали от родных стен, мы начинаем лучше осознавать, кто мы и чем мы на самом деле являемся. Но этот процесс… он бывает очень болезненным. Полагаю, вы это знаете лучше многих.       Анкея тихо вздохнула, подтверждая её слова. Вальбурга взглянула на неё и чуть заметно улыбнулась, словно её личная выстраданная философия только что нашла отклик в душе другой женщины.       Они болтали ещё пару минут, обсуждая всё, что только можно: время, когда Вальбурга училась в Хогвартсе, а Анкея — в Ильвермонии и Шармбатоне, погоду в Британии, последние новости Британии, планы на шоппинг, пока чайник не опустел, и молчание, что последовало, было не обременительным, а скорее… естественным — как если бы общение этих двух женщин не нуждалось в дополнительных словах.       Вальбурга наконец поставила свою чашку на стол с лёгким, почти неуловимым движением, и в её голосе появилась тень чего-то серьёзного, когда она произнесла:       — Иногда мы все отчаянно нуждаемся в том, чтобы кто-то помог нам сделать этот первый, самый трудный шаг на новом месте. Как я понимаю, в этом плане у Вас есть… определенные трудности, — сказала она, и в её взгляде мелькнуло воспоминание о суровом мужском контингенте поместья Малфоев. — Именно поэтому я предлагаю Вам свою помощь в одном небольшом деле. Косой Переулок уже заждался нас. Мы, девочки, должны держаться вместе, ведь так, мадемуазель Делаж? — она улыбнулась.       В её тёмных глазах, прячась за этой улыбкой, трепетала другая эмоция — отчаянная, почти детская надежда, сквозившая в её жестах и в том, как её взгляд, не отрываясь, искал реакции француженки. Такой взгляд Делаж уже видела у Люциуса. Эта внешняя неприступность сейчас уступала место какой-то беззащитности, почти невидимой для посторонних, но отчаянно явной для неё.       И в этот момент Анкея всё поняла. В глазах Вальбурги было не просто желание помочь или оказать вежливую услугу. В этом предложении скрывалась более глубокая, пугающая своей честностью мысль — Вальбурга Блэк искала в ней подругу. Это не была лёгкость случайного знакомства, но, видимо, нечто гораздо более важное и пугающе искреннее. В этих аккуратных словах звучала её собственная, глубоко запрятанная потребность в взаимопонимании, в доверии, в чём-то, что она могла бы назвать союзом равных, а не просто светским знакомством. Вальбурга в своей ледяной аристократичности наконец-то позволила себе быть настоящей, и это заставило Анкею почувствовать волну ответного тепла в груди.       Неловкость окончательно испарилась, уступив место тихому облегчению.       — Конечно. И, пожалуйста, зовите меня просто Анкея, — произнесла она, и её голос стал мягким и открытым как никогда прежде.       Она больше не скрывала своих чувств, потому что поняла: перед ней человек, который, несмотря на всю свою внешнюю строгость, тоже способен быть искренним.       Взгляд собеседницы смягчился, и улыбка, ставшая вдруг широкой и настоящей, осветила её лицо, будто вся тяжесть предыдущих минут исчезла. Вальбурга, словно убедившись, что та доверяет, произнесла:       — Зови меня «Вал».       Вальбурга больше не была недосягаемой, а Анкея поняла, что впервые за долгое время она действительно встретила человека, с которым могла бы разделить хоть какую-то часть себя.