Глава 19. Неверные выводы

      «Я молчу, я даже не смотрю на тебя и чувствую, что в первый раз — ревную.

Это — смесь гордости, оскорбленного самолюбия,

горечи, мнимого безразличия и глубочайшего возмущения.»

Марина Цветаева

      Анкея любила утро. Особенно редкие минуты, когда можно было снять маску «заинтересованности в судьбах магического мира» и насладиться восхитительным эгоизмом. В эти ранние часы она позволяла себе роскошь быть просто... собой. То есть существом крайне деятельным и потенциально опасным для окружающего спокойствия.       План на день выглядел как священная триада утренних ритуалов.              Причаститься — то есть, выпить.              Совершить акт милосердия — вытряхнуть Антонина Долохова из объятий Морфея (или кто там у него сегодня заменял греческие божества) и принудить его к соучастию в её утреннем безумии.              Заняться некромантской археологией — начать поиски Воскрешающего камня.              Но, поскольку третий пункт явно требовал большей трезвости, чем она была готова обеспечить в столь ранний час, Анкея решила уделить внимание первым двум. Пожалуй, мысль о том, что Анкея окажется в спальне Долохова добровольно, никогда не приходила ей в голову.              Антонин, должно быть, был в глубоком блаженном сне, если, конечно, после вчерашней ночной тренировки с ней он был всё ещё жив. К великой радости русского, Анкее всё лучше и лучше давалась боевая магия. Конечно, до него ей было как до Луны, но прогресс был настолько явен, что ей даже удалось его вымотать не своими разговорами, а парой-тройкой проклятий.              Она подошла к двери и, не утруждая себя стуком, вошла.              Какое же зрелище открылось её глазам.              Слегка небрежно, но удивительно величественно, будто истинный аристократ в ссылке, Антонин Долохов раскинулся на кровати, словно был персонажем барочного полотна: одна рука закинута за голову, вторая лениво покоилась на простынях. Грудь неспешно вздымалась под тяжестью сна, волосы растрепаны, губы чуть приоткрыты, а рубашка, разумеется, отсутствовала, открывая великолепный вид на покрытую волосами и шрамами грудь.              Анкея склонила голову набок, прислонившись к косяку. С чисто искусствоведческой точки зрения, композиция была безупречна, хотя ни одна приличная галерея Европы не рискнула бы выставить подобный гимн неприкрытой маскулинности и порока без предварительного предупреждения посетителей.              Она склонила голову набок, оценивая его положение, и решила, что потрясённая тишина в данном случае неуместна.              — Солнце моё, просыпайся! — проворковала она с напевом.              Антонин Долохов вздрогнул, разрываясь между сном и реальностью. В его идеальном мире сейчас было утро, которое не требовало от него никаких действий, кроме как изящно валяться в постели, наслаждаясь последними минутами безмятежности. Однако этот мир был жестоко разрушен голосом, который, несмотря на всю свою музыкальность, предвещал неминуемую катастрофу.              Долохов застонал, медленно проваливаясь обратно в реальность, и, не открывая глаз, хрипло пробормотал:       — Ах, мадемуазель Делаж. Я уж подумал, что у меня в спальне материализовалась богиня возмездия, пришедшая требовать плату за мои грехи…              Анкея фыркнула, шагнула к окну и, с чистой душой и холодным сердцем, распахнула тяжёлые шторы. В комнату ворвался утренний свет — предательски серый, дождливый, но всё же невыносимо яркий после мрака его уютного сна.              Антонин застонал громче, вскинул руку на лицо и театрально перевернулся на бок, демонстративно зарываясь в подушку.              — Женщина, у тебя нет сердца, — простонал он. — Сначала ты вытягиваешь из меня последние силы ночью не так, как бы мне хотелось, а потом, вместо заслуженного сна, приходишь с издевательствами?              Анкея, скрестив руки на груди, осмотрела его с видом строгого искусствоведа, оценивающего сомнительное произведение.              — Ты так драматично растёкся по кровати, что впору звать художника с холстом. Как насчёт «Падшего героя ночной битвы»? Отличный сюжет. Величественное страдание, намёк на самоотречение…              Долохов приоткрыл один глаз, в котором зажегся привычный огонек наглости. Он медленно приподнялся на локтях, намеренно демонстрируя игру мышц, которая, без сомнения, была причиной многих девичьих слёз.              — Если мне и суждено войти в историю живописи, то только в жанре «ню», — он лениво повел рукой вдоль торса, словно предлагая оценить товар лицом. — Вы ведь за этим пришли, дорогая? Наконец-то решили, что плоть слабее духа, и принесли свои извинения в наиболее приятной форме?       Анкея картинно закатила глаза, борясь с искушением рассмеяться.       — Разумеется, Антонин. Моя оборона пала. Твой запах перегара и эта очаровательная седина в волосах окончательно лишили меня воли. Я бросила всё — достоинство, планы, завтрак — лишь бы припасть к источнику твоего сомнительного красноречия.       Он довольно хмыкнул, но даже не подумал вставать.              — Ты говоришь это, а сама продолжаешь стоять там, как совесть в обличье ведьмы, вместо того, чтобы возлечь рядом, как и подобает…              — Как подобает, Антонин, так я тебя сейчас ледяной водой окроплю. Это, знаешь ли, тоже ритуал. Древний, проверенный временем.              Она взмахнула палочкой. Одеяло, за которое Долохов цеплялся как за последний бастион своей свободы, взмыло в воздух и бесцеремонно отлетело в угол. Анкея начала мерить комнату шагами, с интересом рассматривая завалы из пустых бутылок, книг по темной магии и разбросанных предметов гардероба.              Долохов застонал, на этот раз преисполненный агонии.              — Mon dieu! — Долохов издал крик раненой птицы, пытаясь прикрыться хотя бы подушкой. — Вы лишаете мужчину даже права на скромность? Я знал, что вы коварны, но чтобы настолько…              Анкея, повернулась к нему и улыбнулась самой что ни на есть невинной улыбкой:       — Это ещё не коварство. Коварство — это затащить тебя в какую-нибудь подозрительную таверну Лютного и накачать огневиски в семь утра.              Антонин поджал губы, словно обдумывая этот план.              — Допустим, — протянул он, наконец-то спуская ноги на пол в поисках брюк. — Допустим, я заинтригован. Но учтите, мадемуазель: за свой завтрак я буду требовать компенсацию в виде Ваших самых мрачных секретов.              Спальня Антонина Долохова представляла собой причудливый гибрид богемной мастерской и штаба опального полководца. Это было пространство изысканного хаоса, где интеллектуальный блеск с азартом топился в алкоголе.       Повсюду высились вавилонские башни из книг — фолианты на русском, английской латыни и мертвых наречиях громоздились на столах, усеянные кляксами и пеплом, точно шрамами. На полках массивного дубового шкафа древние труды по Тёмным Искусствам, облаченные в потемневшую кожу, взирали на происходящее с высокомерием патрициев, случайно оказавшихся в борделе. На кресле у окна, под косыми лучами бледного утреннего солнца, сиротливо покоился тонкий шелковый платок, явно принадлежавший какой-то столичной нимфе, чье имя Антонин вряд ли бы помнил.       Но эпицентром этого пейзажа была кровать. Огромная, раскинувшаяся посреди комнаты, она выглядела как поле битвы, на котором пали и мораль, и здравый смысл. Простыни сбились в штормовые волны, покрывало, расшитое золотом, позорно сползло на пол. Картина была настолько красноречивой, что не требовала комментариев — только немедленной дезинфекции.       Анкея, скользя взглядом по комнате, удивлённо приподняла брови.              — Я была уверена, что здесь будет хотя бы один стратегический запас виски, — пробормотала она, вытаскивая один из томов со шкафа, скорее просто для того, чтобы не смотреть на полуобнажённого Долохова, лениво застёгивающего рубашку.              — Вы раните меня в самое сердце, дорогая, — ухмыльнулся он, встряхнув растрепанной гривой волос. — Алкоголь в этом доме — субстанция мимолетная. Он предназначен для экстаза, а не для инвентаризации.              — Ну конечно, — фыркнула она, захлопывая книгу и возвращая её на место. — Хотя, честно говоря, я ожидала увидеть хотя бы пустые бутылки.              — Пустые бутылки я оставляю в спальнях своих врагов, — парировал Долохов, застегивая манжеты. — Улики в собственном логове — это моветон.              Анкея только закатила глаза.              Спустя три минуты сборов и с десяток изученных корешков книг на полках комнаты в попытках не смотреть на мужское тело, ими было принято решение отправиться в «Белую Виверну».              Она решительно шагнула к выходу, распахнула дверь и… буквально врезалась в Лорда Волдеморт.              Она столкнулась с ним так близко, что границы личного пространства перестали существовать вовсе. Воздух между ними мгновенно наполнился странной смесью запахов: дождя и камня, что неизменно сопровождали его присутствие, и терпкого табачного дыма с ароматом гвоздики, ещё не успевшего выветриться с её губ. Это было столкновение миров — безукоризненно контролируемого и хаотично-взрывного, и, судя по тому, как на долю секунды напряглись его скулы, Тёмный Лорд был не в восторге от неожиданного смешения ингредиентов.              Но он не сделал ни шага назад, и она тоже.              Красные глаза, обычно холодные и расчетливые, сейчас горели иным, темным и недобрым светом, которого она раньше никогда не видела.              Делаж не могла не уловить едва заметного, на грани восприятия вдоха — почти неощутимого, но… он вдыхал. Будь он любым другим мужчиной, она бы сказала, что он запоминал её запах. Но Тёмный Лорд не был «любым другим мужчиной».              Анкея наблюдала, как его взгляд на долю секунды невольно скользнул вниз. Ложбинка между её ключицами, непослушная прядь волос, утренняя небрежность в одежде, спальня Долохова за её спиной. Она видела, как его разум собирал улики, делая вывод, который, разумеется, был неправильным.              На долю секунды его идеальный самоконтроль дал сбой.              На лице мелькнула тень — крошечная крупица чего-то едва уловимого, почти абсурдного. Настоящее, неподдельное недоумение.              Но затем всё исчезло.              Его губы дрогнули, выгибаясь в ленивую, почти брезгливую усмешку. В голосе, когда он заговорил, прозвучал привычный сарказм.              — Неужели я помешал?              Анкея моргнула, позволив себе невесомую ухмылку, хотя где-то в груди колотился безумный, сладкий азарт от того, что она увидела его эмоции. Пусть на миг, но увидела.              — Всё зависит от того, за чем именно Вы явились, мой Лорд, — промурлыкала она, склонив голову с видом женщины, которой абсолютно нечего скрывать и которая при этом скрывает всё.              Он прищурился, его взгляд скользнул по ней снова, на этот раз медленнее, будто проверяя, на что она рассчитывает. Затем медленно повернулся к Долохову, который при его появлении внезапно обрел военную выправку, хотя всё ещё выглядел крайне неуместно со своей расстёгнутой рубашкой.              — Очевидно, не за тем, за чем пришли Вы, — отозвался Волдеморт с таким выверенным презрением, что даже воздух между ними, казалось, похолодел. В его голосе звучал тонкий, почти ленивый намёк на предполагаемый им утренний промискуитет француженки, но было в этом что-то ещё — неуловимо нехарактерное, тончайшая фальшь, которую он сам, возможно, не осознавал. — Хотя, должен признать, я удивлён, — продолжил он, одаривая её очередным едким замечанием. — Вы выглядите вполне сносно, в то время как Антонин напоминает человека, пережившего дуэль со мной, — его губы изогнулись в небрежной, едва заметной улыбке, а взгляд снова опустился на Анкею. — Неужели даже его хвалёное мастерство в постели не смогло Вас вымотать? Ваш свежий внешний вид, безусловно, может послужить камнем в его огород.              Позади раздался возмущённый вздох, полный уязвлённой гордости. Антонин Долохов, потрясающий соблазнитель и знаток тонких искусств, сейчас выглядел так, будто его лично лишили Ордена Мерлина за «Заслуги перед женским населением».              — Ах, мой Лорд, какой удар ниже пояса… — драматично простонал он, облокачиваясь на кресло, но, встретив невероятно холодный и яростный взгляд, тут же передумал изображать жертву и выпрямился, всем своим видом демонстрируя, что ни в коем случае не собирался поддаваться на провокации.              Волдеморт изумленно вскинул бровь, словно приглашая Антонина продолжить рыть себе могилу:       — Ты хочешь что-то добавить, Антонин? — осведомился он вкрадчиво, подпирая плечом косяк и всем своим видом давая понять, что выход заблокирован им обоим.              Долохов моментально пришёл к выводу, что молчание — золото, и в жесте капитуляции прижал руку к сердцу, всем своим видом показывая глубочайшую обиду, но теперь уже молча.              Анкея, сдерживая улыбку, с нарочитой небрежностью поправила мантию.              — Боюсь, я не могу ни подтвердить, ни опровергнуть, насколько Долохов хорош в постели, — протянула она, лениво глядя в алые глаза мужчины. — Так как ночью меня здесь не было.              Она наблюдала, как Волдеморт наклонил голову, словно проверяя её на честность.              — О? — его голос был низким, задумчивым.              — Я зашла сюда только для того, чтобы найти себе компаньона для выпивки, — продолжила Анкея с лукавой полуулыбкой. — И Вы не хуже меня знаете, что Антонин — лучший кандидат для этой роли. Поэтому, пожалуйста, оставьте ваши… фантазии при себе.              Взгляд Волдеморта был долгим. Слишком долгим.              И вдруг — еле заметное изменение. Чуть расслабились плечи. Тонкая тень чего-то… почти незаметного, скользнула в глубине его глаз.              Облегчение?              Конечно, это длилось мгновение. В следующую секунду его лицо снова превратилось в маску безупречного льда.              — Сейчас семь утра, — произнёс он, вскинув бровь, и в его голосе прозвучала нотка недоумения, будто сама идея питейного марафона в столь невыносимо ранний час была чем-то настолько аморальным, что даже его это удивляло. — Надеюсь, мне не придётся быть свидетелем пьяного дебоша в поместье? Даже не знаю, кто из вас потенциально опаснее — пьяный русский или пьяная француженка. Убийственная комбинация.              — Ох, определённо нет! Мы с моим дорогим Антонином направляемся в некую «Белую Виверну», поэтому Вам беспокоиться не о чем.              Тёмный Лорд сделал глубокий разочарованный вздох, а затем внезапно он обошёл девушку, как ошпаренный, и одним взмахом запястья распахнул окна, чтобы проветрить комнату.              Долохов молча наблюдал за этим, нахмурившись.              Волдеморт вдохнул дождливый запах, а затем повернулся к ним и со скептицизмом произнёс, небрежно вертя палочку между пальцами:       — В таком случае, мне, наверное, стоит опасаться за посетителей сей богадельни, которым не посчастливится стать свидетелями вашего пьянства. Мадемуазель Делаж, Вы свободны. Оставьте нас с Антонином наедине, наш с ним разговор не займёт много времени.              Его голос был вкрадчив, почти равнодушен, но Анкея не могла не заметить, как чуть сильнее он сжал палочку в пальцах, как его идеальная невозмутимость на мгновение стала слишком... идеальной.              Она склонила голову, чуть сощурив глаза, задерживаясь на долю секунды дольше, чем требовалось.              — Как скажете, мой Лорд, — промурлыкала она и покинула спальню.