Глава 23. Тёмная Метка

«Ты говорил мне: "Не бойся ничего Я тебя защитил от других людей, что зло Ну и тебя никому в этом мире не отдам Одним вечером ведь я тебя обижу сам"»

Алёна Швец, «Спать с тобой»

      Долохов мчался, догоняя бегущего по ступеням подвала Малфоев Лоренса. Тот не видел причин, по которым он не мог просто так ворваться в подземелья и моментально прикончить незнакомцев, что посмели посягнуть на его сестру.       Волдеморт ясно дал русскому понять, что настоящая причина утренней вылазки — тайна от всех остальных. Терять преданность француза Лорд не собирался, а терять осведомлённость о какой-то чертовщине, происходящей на политическом поприще, которая по неведомой причине была связана с Анкеей — тем более.       Заклинание. Щит. Очередное заклинание — снова щит. Антонин ускорился.       — Чёрт тебя дери, послушай меня! — он схватил француза за плечо в попытках развернуть его.              Кедровая палочка болезненно впилась в шею Долохова.       Он не двинулся.       Собственные раны, полученные в «Белой Виверне» всё ещё причиняли невероятную боль, но глядя в глаза старшего Делаж Антонин понимал — Лоренсу было больнее.       Зелёные глаза мужчины, обычно холодные, полные сдержанного презрения, сейчас горели яростью и отчаянием. В них было что-то почти безумное, что-то, что Долохов прекрасно знал по себе — страх очередной потери, с которым невозможно смириться. Антонин понимал, что тогда, пятнадцать лет назад, в семье Делаж умерло три человека. Только двоих опустили в землю, третий остался — ходячий мертвец с сердцем, ставшим надгробием для самого себя.       Теперь это надгробие трескалось.       Лоренс нависал над ним, пальцы мёртвой хваткой сжимали рукоять палочки. Его чёрные волосы растрепались, губы были плотно сжаты, а ноздри раздувались от сбившегося дыхания. Он был похож на человека, который задержался в шаге от пропасти, но ещё не решил — прыгнуть самому или столкнуть вниз стоящего напротив.       — Почему бы мне просто не убить тебя, а? — голос старшего Делаж звучал хрипло, надломлено, — Не бросить в клетку к тем ублюдкам, а затем запытать до смерти? Сначала, конечно, я начну с них. А потом примусь за тебя. Чистокровный маг шляется с незамужней девушкой с утра по каким-то злачным кабакам, распивая какую-то ересь! За кого ты её принимаешь? Я закрывал глаза на твоё похабное поведение, потому что думал, что она может за себя постоять, думал, что у неё хватит мозгов не связываться с такими ухажёрами, как ты, — он надавил палочкой сильнее, и на шее Антонина проступил едва заметный след от давления, — и посмотри, к чему это привело! Как только ты перешёл от слов к действиям — она сразу оказалась в шаге от смерти! — Лоренс почти плевался этими словами, срываясь на яростный шёпот. — Видимо, моя сестра всё ещё недостаточно умна в любовных вопросах. Может, мне просто надеть на тебя ошейник, как на собаку, которая моментально пускает слюни при виде Анкеи? А может, сразу на вас двоих? Послужит отличным примером для следующего идиота, который соберётся позвать её на рандеву или мероприятия куда похуже.       Антонин молчал.       Он не стал говорить, что у него уже были подозрения о личности «следующего идиота», заинтересовавшегося Анкеей. И уж тем более он не стал говорить, что попытка остановить интерес этого некого «ухажёра» может потенциально обернуться смертью для Лоренса.       — Опусти палочку, — процедил Антонин и медленно поднял ведущую руку со своей палочкой в знаке капитуляции. — Я всё объясню, — его левая рука слегка сжала предплечье мужчины в сомнительной попытке его успокоить.       Старший Делаж смерил его убийственным взглядом сквозь длинные ресницы и нехотя убрал древко от шеи. Где-то этажом выше сквозь каменные стены подвала просачивались звуки насторожившихся обитателей поместья, которые то и дело нервно бродили по коридорам после случившегося.       — Я не звал её ни на какое рандеву, — начал Долохов, когда убедился, что мужчина напротив был в здравом уме.       Технически, это была правда.       Он мимолётно кидал взгляды на решётку, за которой сейчас находились двое мужчин, словно боялся, что Лоренс вот-вот снова ринется и убьёт их.       — Мадемуазель Делаж ворвалась ко мне с утра в спальню, вся такая в хорошем настроении и просто потребовала, чтобы я составил ей компанию, понимаешь? — он развёл руками, а затем нервно провел рукой по волосам, осознавая, как это звучит после недавних обвинений.       Ни один мускул на лице француза не дрогнул. Он сначала долго молчал, переваривая информацию, а затем едва заметно кивнул. Это взбалмошное и беспардонное поведение было очень в стиле его сестры.       — И ты, конечно, же, не отказался, — прошипел Делаж.       — Если бы я отказался, то наша птичка свободного полёта упорхнула бы одна, и ты это знаешь. А теперь представь, чем бы это всё закончилось, если бы меня там не было. Если бы там был кто-то другой.       Снова пауза.       Лоренс понимал, что, возможно, оказавшись кто-то другой на месте лучшего боевого мага Тёмного Лорда, этажом выше лежало бы уже мертвое тело Анкеи. Он перевёл взгляд на помещение за железными прутьями, оценивая потенциальную опасность взятых в плен. Раны на теле этого самого дуэлянта, которые слегка успел подлечить Мальсибер, и тяжёлое состояние сестры наводили на не совсем приятные мысли.       Анкея была без сознания уже пятый час.
       Лоренс помнил этот момент с пугающей ясностью.       Сначала был Кассиан Лестрейндж — бледный, почти призрачный, сжимающий в руках её безжизненное тело. Он ворвался в поместье так, будто его самого сейчас разорвёт изнутри, голос его был хриплым, но ясным, когда он требовал зелья, колдомедика, помощи — чего угодно, лишь бы она не умирала у него на руках. Её руки безвольно свисали вниз, голова запрокинулась назад, волосы рассыпались по его плечу. На мгновение Лоренс подумал, что опоздал.       Потом появился Эйвери, рычащий что-то перепуганному до чёртиков Абраксасу насчёт подземелий, таща за собой двух мужчин, которые были едва живы. Они выглядели так, словно их вытащили с того света — в крови, одежда изорвана, кости, казалось, сломаны в нескольких местах. Но взгляд Лоренса на них даже не задержался.       Он двинулся к Анкее, но его остановили. Кто-то схватил его за плечо, кто-то велел ждать, кто-то, кажется, шептал, что «она в порядке».       И вот, спустя несколько долгих минут появился Долохов.       Хромающий, залитый кровью — наполовину своей, наполовину — чужой. Весь в пыли, с побитыми костяшками и взглядом, в котором кипела нерастраченная ярость. Он молчал. Ни шуточек, ни язвительных комментариев, ничего.       Казалось, что все и знали, что происходит, и не знали ничего одновременно. Сам же старший Делаж знал ещё меньше.       Все лепетали, перешёптывались, и у всех на лицах и в жестах была написана тревога, но в воздухе будто витала фраза: «Так и должно быть».       На каменных ступеньках послышались шаги, и оба мужчины обернулись. По ним спускался Руквуд, вертя палочку в руках, за ним в воздухе летел небольшой ящик со склянками. Августус бросил на двоих небрежный взгляд.       — Чего это мы здесь ошиваемся, джентльмены? — он спокойно прошел мимо них, направляясь к решёткам под звук стучащего от левитации в ящике зелий.       — А ты что здесь забыл? — рявкнул Антонин и скрестил руки на груди.       — Я? Всего-навсего пришёл добывать информацию. Вы же не думали, что столь серьезные господа откроют вам все секреты после пары Круциатусов?       — О, спешите миловать! Важная персона! Невыразимец собственной персоной! — Долохов сделал издевательский реверанс, на что Августус лишь поднял бровь. — Чем обязан в моем уютном уголке? — он обвёл рукой мрачные стены подземелья. — Чай? Кофе? Потанцуем?       — Ты уже натанцевался. Прекрати клоунаду, — холодно бросил Лоренс, и повернулся к Августусу. — Думаешь, раз Круциатус не поможет, то твоя Легилименция — да?       Руквуд повернулся и оглядел его с ног до головы.       — Легилименция? Возможно. А возможно и нет. Мсье Делаж, это я брат мадемуазель Делаж или Вы? Вы что, в порыве её защиты от похотливых рук Долохова совершенно забыли, чем мы с ней занимались по вечерам?       Если бы это сказал кто-то другой — палочка была бы поднята в воздух моментально в очередной раз, но на лице француза проступило понимание. Он слегка склонил голову.       — Создание проклятия. Точно. Прошу меня простить, мсье Руквуд. Думал, процесс был поставлен на паузу.       Где-то сзади послышалось фырканье от количества формальностей в диалоге.       — Никакие идеи, которые выносятся на собраниях с Тёмным Лордом, не забываются, прошу впредь это запомнить. Мадемуазель Делаж и я очень долго работали над этим проектом. Думаю, успешно протестированное проклятие будет отличным подарком к моменту, когда она проснётся, не находите? У нас есть время поразвлечься с нашим новым изобретением, пока Тёмный Лорд не приступит к допросу сам.       То ли спокойный тон собеседника, то ли сам факт того, что он использовал конструкцию «когда», а не «если», быстро привел двух волшебников в чувства, и они кивнули, молча входя в помещение, где находились пойманные в «Белой Виверне» незнакомцы.       Но персональное участие Волдеморта в допросе уж очень настораживало Лоренса.

***

      Анкея чувствовала себя так, будто проспала целую вечность. Тело было удивительно лёгким, свободным от усталости, будто её окутало невидимое покрывало, защищающее от всего, что происходило до этого момента. Но в висках отдавалась едва ощутимая, но навязчивая боль — словно где-то в её памяти что-то настойчиво требовало внимания.       Девушка глубоко вдохнула. Воздух был пропитан ароматом трав, зелий, лёгкими нотками пряных свечей и чего-то едва уловимого, почти призрачного — может быть, старых книг. Это была не её комната. Она поняла это сразу, не открывая глаз.       Спальня была тёмной, плотные тяжёлые шторы скрывали утренний свет, оставляя только мягкое свечение камина, танцующее на резных панелях стен. Но вдруг в воздухе разлился мягкий, шелестящий звук — звук переворачиваемых страниц.       Она открыла глаза.       В дальнем углу комнаты у массивного кресла, с ногами, аккуратно подтянутыми к груди, сидел никто иной, как Люциус собственной персоной. В его руках лежала тяжёлая книга, слишком большая для таких маленьких ладоней. Он не читал, лишь задумчиво смотрел на страницы, периодически переворачивая их пальцем.       Услышав шуршание простыней, он резко поднял взгляд и подлетел со стула прямо к кровати, споткнувшись о складки ковра, но в последний момент одёрнул себя и замер, настороженно оглядывая женщину с ног до головы, держа фолиант за спиной.       — Мадемуазель Делаж, — Люциус слегка поклонился, — Вы не пришли с утра, и мне пришлось найти Вас самому. Тинки меня перенёс, — сказал он, переминаясь с ноги на ногу. — Я думал, вы меня бросили.       Анкея моргнула, не сразу понимая смысл его слов. Голос был тонкий, напряжённый — в нём не было обвинения, но чувствовалась уязвимость.       — Бросила? — повторила она, её голос прозвучал тише, чем обычно, ещё не до конца проснувшийся.       — Сейчас девять утра. Мы договаривались встречаться в шесть тридцать. Я прождал Вас очень долго, но Вы не пришли, мадемуазель.       Судя по высоко поднятому подбородку и поджатым губам, младший Малфой совсем не понимал в чём была причина её опоздания на утренний променад, и воспринял это на свой счёт.       А что, собственно, произошло? Анкея потёрла виски, пытаясь вспомнить хоть что-то, и мельтешащая фигура ребёнка напротив помогла ей в этом.       Встреча с Люциусом. Воскрешающий камень. Желание кутежа. Врыв в спальню к Долохову. Встреча с Волдемортом. «Белая Виверна». Дешёвое пойло. Нападение. Драка.       Анкея медленно опустила взгляд на белоснежное ночное одеяние, не без изумления обнаружив, что кто-то, видимо, посчитал её состояние столь трогательно беспомощным, что позволительно было её переодеть. Кто именно — она предпочитала не задумываться. Мозг, всё ещё пульсирующий после бесславного падения в небытие, с трудом держал равновесие между «забыть» и «сжечь всех».              Взгляд снова скользнул вниз, и, к её неописуемому облегчению, на груди поблёскивал медальон. Цел. На месте. Не разбит, не снят, не исчез вместе с остатками достоинства. Можно выдохнуть.              Воспоминания подступили лениво, будто нехотя, словно сами сомневались, стоит ли тревожить её столь рано после клинической смерти (или чего там с ней вчера приключилось).              Долохов — несомненно хорош и пугающе опасен. Сражался он великолепно — вся эта грация на грани безумия, каждый взмах палочки — как ода разрушению. Но и те, кто ворвались в паб, были отнюдь не дилетантами. Их атакующая тактика не походила на спонтанную потасовку — слишком слаженно, слишком целенаправленно, слишком... на неё. Вопрос «что именно им было нужно?» повис в воздухе с изяществом гильотины. Забрать её — да, но зачем?              И вот здесь — тонкий нюанс. Долохов. Она вспомнила, как он пил. Медленно. Сдержанно. С такой степенью настороженности, которая, по его собственным меркам, была равна монашескому воздержанию. Либо он, подобно герою второсортного французского романа, пытался заслонить и отвлечь её разговорами от шепота переулков, полных слухов и грязных интриг, либо знал. Знал и молчал. Или, по крайней мере, подозревал.              И, как бы приятно ни было представить его в блестящих доспехах, рядом с ослепительно белым жеребцом и драматическим ветром в шевелюре, что развевалась бы строго в её сторону — интуиция упрямо подталкивала к третьему варианту. Тому, где вместо копья у него за пазухой спрятана информация, а вместо благородства — необходимость.              …А ещё был сон. Или нечто, что слишком напоминало его.              Анкея нахмурилась, а затем (под стать своему одеянию душевнобольной) широко улыбнулась.              Пятнадцать лет без грёз, без видений, без шорохов воспоминаний в темноте — и вот теперь, на фоне кровавой драки, ночного кошмара и алкоголя, её разум вдруг решил ожить. Да ещё и с такими развращённым содержанием! Видимо, отсутствие мужского тепла в её жизни дало-таки о себе знать.              Сон был странный. Слишком отчётливый, чтобы быть просто игрой подсознания, и слишком эфемерный, чтобы признать его воспоминанием. Мужчина. Восточные черты лица, голос, мягкий и упрямый одновременно. Лу. Имя всплыло в голове, как пузырь на поверхности зелья — легкий, круглый, неуловимый.              Она не помнила, чтобы встречала мужчину с таким именем. И уж тем более не помнила, чтобы кто-то говорил ей такие слова с таким видом, будто в них заключено нечто большее, чем просто философия.              — Вы очень громко храпели, и я не смог прочитать ни одной страницы, — прервал её размышления тонкий голос где-то слева от неё.              — Мне снился сон! — воскликнула девушка всё ещё улыбаясь, и ребёнок невольно сделал шаг назад, чтобы попытаться увернуться от протянутых к нему рук для объятий, но, увы, потерпел неудачу, поэтому просто сдался и со вздохом уронил фолиант на пол, чтобы обхватить её руками в ответ. — Сон! Сон! Люциус, мне наконец-то снился сон!              — Вам повезло, потому что, если бы Вы спали не одна, другой человек из-за вашего храпа его бы не увидел, — пробубнил ребёнок куда-то в копну волос.              — Маленький наглец, — Анкея наконец отпрянула от него и по-царски откинулась на подушки с чувством выполненного долга, игнорируя детскую честность.              Она заметила, как раскрасневшийся, но слегка улыбающийся мальчик наклонился поднять книгу.              — Что читаешь?              — То, что мы с Вами обсуждали вчера. Сказку о трёх братьях, — он протянул ей книгу и неловко присел на край кровати. — Вы сказали, что эти Дары существуют, вот я и подумал, может, в книге написано о том, где они находятся. Раз Камень и Мантию не нашли…              Янтарно-зелёные глаза девушки опасно сверкнули. Анкея слегка подвинулась на кровати, и похлопала рукой рядом.              — Залезай, Люци. Так и быть… почитаю тебе, чтобы компенсировать твои тщательные попытки что-либо прочитать под мой храп, — она взмахнула запястьем открывая шторы, и лучи утреннего светила ворвались в покои.              Мальчик сначала взглянул на свою одежду (которая совершенно точно не подходила для валяния в кровати), затем на девушку, затем на книгу, и с очередным вздохом присущим, казалось, всему роду Малфоев, вскарабкался рядом. Он подогнул свои колени под себя, обхватив их руками и аккуратно положил голову ей на плечо, на что француженка трепетно приобняла его рукой и принялась читать.              — Жили-были трое братьев, и вот однажды отправились они путешествовать. Шли они в сумерках дальней дорогой и пришли к реке. Была она глубокая — вброд не перейти, и такая быстрая, что вплавь не перебраться. Но братья были сведущи в магических искусствах. Взмахнули они волшебными палочками — и вырос над рекою мост. Братья были уже на середине моста, как вдруг смотрят — стоит посреди дороги кто-то, закутанный в плащ. И Смерть заговорила с ними. Она очень рассердилась, что три жертвы ускользнули от нее, ведь обычно путники тонули в реке. Но Смерть была хитра. Она притворилась, будто восхищена мастерством братьев, и предложила каждому выбрать себе награду за то, что они ее перехитрили…              Люциус сидел, будто зачарованный. Он даже дышал тише, чем обычно, словно боялся спугнуть голос, который плёл перед ним древнюю сказку, превращая каждое слово в заклинание. Его крохотная ладонь, охватившая руку Анкеи, иногда невольно вздрагивала — то ли от напряжения, то ли от детского трепета, что неизбежно рождается, когда в истории появляется Смерть.              Он прижался ближе, его серебристая голова покоилась у неё на плече, и от светлых волос доносился лёгкий аромат чего-то детского и беззащитного — смеси тёплого молока, весенней мятной пастилки и древесных опилок. Анкея, не переставая читать, чуть наклонилась, позволив себе едва заметное касание губами к его волосам. Это движение не было привычным, не было заранее продуманным — просто отклик, чистый и мгновенный.              Ткань одеяла шуршала, камин лениво потрескивал, пока она продолжала:       — …тогда отступила Смерть и пропустила троих братьев через мост.…              А он слушал. Втягивал каждое слово, будто подбирал драгоценные камешки на тёмном дне пруда. Его дыхание стало ровным, но каждый раз, когда в истории нарастало напряжение, его пальцы чуть крепче сжимали её руку. Он не задавал вопросов, не перебивал, не ерзал.              — Тем временем средний брат вернулся к себе домой, а жил он один-одинёшенек. Взял он камень, что мог вызывать мертвых, и три раза повернул в руке. Что за чудо — стоит перед ним девушка, на которой он мечтал жениться, да только умерла она ранней смертью. Но была она печальна и холодна, словно какая-то занавесь отделяла её от среднего брата. Хоть она и вернулась в подлунный мир, не было ей здесь места, и горько страдала она. В конце концов средний брат сошёл с ума от безнадежной тоски и убил себя, чтобы только быть вместе с любимой. Так Смерть забрала и второго брата. Третьего же брата искала Смерть много лет, да так и не нашла. А когда младший брат состарился, то сам снял мантию-невидимку и отдал её своему сыну. Встретил он Смерть как давнего друга и своей охотой с нею пошел, и как равные ушли они из этого мира.              Как только последний слог сказки растворился в воздухе, в комнате воцарилась насыщенная, тягучая тишина. Анкея и Люциус сидели вплотную, будто не смея нарушить момент. Мальчик — с дрожащей от восторга грудью, впитывая впечатление, будто это был не рассказ, а настоящее волшебство. Анкея — с глазами, блестящими от внутреннего огня, от охотничьего зова, что вновь проснулся в ней.       Через мгновение детская сдержанность дала трещину, и Люциус возбуждённо заговорил — перебивая сам себя, с энтузиазмом, которому могли бы позавидовать иные лекторы. Анкея отвечала в том же духе, не сдерживая улыбку — их обсуждение становилось всё громче, и в этой сумбурной какофонии смеха, теорий и фантазий никто не услышал лёгкий скрип двери.              В проёме, слегка приоткрыв дверь, стоял опешивший Абраксас Малфой. Было в его серых глазах что-то такое, что в обычные дни за густой вуалью сдержанности и породного достоинства рассмотреть было почти невозможно — тоска, едва прикрытая маской удивления. Он не сразу осознал, на что именно смотрит.              Анкея — живая, теплая, улыбчивая — сидела в окружении мягких подушек, с книгой в руках и мальчиком, прижавшимся к ней, словно к пристани в бурю. Люциус что-то возбуждённо говорил, и она — не осанкой чопорной гостьи, не тенью беглянки, а по-настоящему — как родная — слушала, отвечала, гладила его по плечу.              Он не мог отвести взгляда. Горечь внутри него разгоралась и гасла одновременно, вытесненная чем-то другим. Тёплым. Осторожным.              На мгновение он показался себе лишним в этом кадре. Но, вопреки прежней привычке отступать, не двинулся. Просто стоял — в полумраке дверного проёма, как будто этот момент был не для него, но ему позволено на него взглянуть.              И сердце, сжатое утратой, вдруг дрогнуло:       — Мадемуазель Делаж, Вы наконец-то пришли в себя, — он произнёс хриплым голосом, складывая руки за спиной, и вежливо отвёл взгляд на золотые листья, что колыхались под дуновением ветра за окном. — Вижу, Вы когда-то успели поближе познакомиться с Люциусом? — это был риторический вопрос. — Как вы себя чувствуете?              Глаза девушки метнулись вверх, и она моментально покраснела, прикрываясь одеялом.              — Ох, Абраксас… то есть… — она взглянула на ребёнка, что ютился в подмышке, — мсье Малфой… — натянутое ею одеяло, к сожалению, не помогало скрыть румянец на щеках и надобность объяснений подобной фамильярности в сторону его сына. — Да, всё в порядке. Я проснулась, и Люци уже сидел здесь, ну, и я предложила ему почтитать… — она повертела корешком книги, возвращая внимание Абраксаса. — Надеюсь, это не станет проблемой?              — Ну что вы, — Абраксас улыбнулся и подошёл поближе к кровати на расстояние, которое посчитал приличным в такой интимной обстановке, — Совсем нет. Мне приятно видеть, что мой сын пошёл весь в отца, унаследовав дар обольщения женщин. Кто бы мог подумать, что титул покорителя сердец потенциально может достаться ему, а не задержаться у Антонина.              Анкея громко рассмеялась, и взгляд мужчины смягчился. Люциус, подобно детскому копированию обстановки, рассмеялся тоже.              — Кстати об Антонине... Что сейчас происходит в стенах поместья? Мне не довелось ещё выйти из комнаты с момента пробуждения. Пожалуйста, скажите, что ему помогли. Он был так ранен!              Пока француженка заваливала старшего Малфоя горой вопросов, тот одним жестом руки отослал сына прочь из комнаты и, поправив свою тёмно-красную мантию, в мгновение ока оказался на краю кровати. Он с легкой улыбкой изучал то, как тревожная тирада о Долохове переросла в не менее тревожные оправдания о том, почему Люциус вообще находился в этой спальне.              Абраксас изучал её мимику, изучал её жесты, изучал то, как её интонация менялась с каждым вопросом, и просто слушал.              — Анкея, прошу тебя, успокойся. Если Долохова что-то и убьёт, так это будет либо разгневанная от ревности женщина, либо конская доза абсента. А что до Люциуса… мне совершенно неважно по какой причине он начал тебе доверять. Главное, что это случилось, правда? Что плохого в том, что у моего сына появился друг отличный от домового эльфа?              Анкея фыркнула, вспомнив сравнения одного конкретного человека.              — Не все в этом доме согласны с тобой.              — И кто же такой смельчак, что позволил себе сравнить такую даму… — он прошёлся взглядом по её лицу, от чего она невольно сползла по подушке вниз, — …с эльфом, да и ещё вслух? К кому идти мне защищать твою честь? Только скажи — и в миг этот наглец предстанет перед моей палочкой, — он самодовольно улыбнулся, пародируя Долохова, и провел рукой по волосам.              — Тёмный Лорд, — нарочито-сладко пролепетала девушка.              Если бы слова могли обезоруживать, Абраксас сейчас бы уже тянулся за своим древком. Он ещё раз оглядел француженку, словно ища хоть капельку подтверждения сравнению мага, а затем выпрямился.              — В его стиле, — хмыкнул Малфой, не найдя ни одного сходства с Тинки, но продолжать развивать тему отказался.              Внезапно его осанка стала идеальнее (если это было ещё возможно), и он прочистил горло:       — Прямо сейчас в подземельях допрашивают тех, кто попытался напасть на тебя. К сожалению, остальных в это дело не посвящают. Должен признаться, что это необычно… — он нахмурил брови. — Обычно, когда дело касается нападений на Пожирателей, инциденты выносятся на всеобщее обозрение во внутреннем кругу, а тут… Тёмный Лорд лично занялся этим.              Анкея уловила тревожный взгляд блондина, и было видно, что он пришёл к тому же выводу, что и она — происходит какая-то чертовщина.              — И что, он прямо-таки лично доставил их сюда и сразу приступил к допросу? — ехидно поинтересовалась она, хотя шестерёнки в голове у неё уже работали во всю. — Какая честь!              — Анкея, прекрати, — обеспокоенно ответил Абраксас и покачал головой, — Конечно нет. Тебя принёс как смерть бледный Кассиан. Я знаю, ты не дурочка и понимаешь, что значит персональное внимание Лорда к пленникам. Кому ты перешла дорогу, что аж нас в это не посвящают?              — Не посвеща-а-ают? — проворковала она любопытно. — Во что конкретно?              — В то, что происходит сейчас в моих подземельях. Изначально туда отправились Антонин, Августус и твой брат. На удивление, даже разговорчивый Долохов отказался раскрывать, что им удалось узнать. Но учитывая сердитое лицо Руквуда, когда тот вышел… — он поджал губы, — …кажется, ему узнать не удалось ничего. Не знаю, как обстояли дела с допросом у Лорда, но в нём я не посмею себе сомневаться. Вопрос лишь в том, поведает ли он что-то остальным.              — Что-то я в этом сомневаюсь, — хмыкнула она и скрестила руки. — Ну, мне-то он должен сообщить? Как ни как — это на меня напали!              Абраксас поднял бровь и горько усмехнулся.              — Думаешь, у тебя есть карт-бланш? Он не рассказал ничего мне. Мне, понимаешь? А у тебя даже Метки нет! И чёрт его знает по какой причине, — он фыркнул. — Не пойми меня неправильно, Анкея. Я тебя уважаю, как и любой человек в наших рядах. Более того, я беспокоюсь за тебя. Мне очень жаль, что с тобой произошёл такой кошмар. Когда тебя не могли привести в чувства, а целитель всё вторил, что диагностика не показывает увечий… Я… я…— он нервно провёл рукой по волосам, а затем сделал глубокий вдох. — Анкея, я чуть не сошёл с ума, — тихо признался Малфой и поднял свой взгляд на неё.              Он замолчал. Глаза его дрогнули — и в этом дрожании было нечто пугающее. Сдержанное отчаяние, не присущее мужчине его склада. Словно его ровный голос и идеальная осанка были лишь последним бастионом, удерживающим шторм внутри.              Анкея не сразу осознала, что задержала дыхание. Мимолетное упоминание отсутствия увечий уступило его последней фразе. Что-то в нём — в его сдержанности, в том, как он выговаривал её имя, чуть дрогнув — пронзило её тонким, ледяным током.              Она видела, как он опустил глаза, будто побоялся, что выдал себя лишним словом.              И вдруг ей стало невыносимо жаль его.              Не из вежливости, не из долга — по-настоящему. За то, как он сидел рядом, стараясь сохранить благородную невозмутимость, пока всё в нём кричало. За то, что он остался вдовцом, чья скорбь так изящно закатана в манжеты, чья тоска пахнет жасмином и старым деревом. За то, что он заботился — искренне, глубоко, не позволяя себе ни шага за пределы дозволенного.              Он не говорил. Но она догадалась.              Медленно, без слов, она протянула руку и положила её поверх его. Тёплая ладонь на холодной костяшке. Просто — чтобы он знал, что она поняла.              Абраксас не шелохнулся. Но его пальцы, сначала недвижимые, вдруг ожили. Осторожно, почти испуганно он слегка сжал её ладонь. Неуверенно — словно боялся, что прикосновение может разрушить всё. Потом — чуть крепче. И наконец, будто разом сдались, переплелись с её пальцами, словно ища в этом простом касании что-то невозможное — позволение, понимание, утешение, которого он не смел просить.              В комнате вновь стало так тихо, что слышно было потрескивание догорающего полена в камине.              Абраксас не смотрел на неё. Его взгляд скользил по узору одеяла, будто там можно было найти объяснение — почему он позволил себе столь бесстыдный жест. Он знал, что не имел права. Знал, что это мгновение — за гранью дозволенного, за гранью приличий.              Он провёл большим пальцем по её костяшкам.              А затем отпустил.              Не рывком, не резко — так, будто это причиняло боль. Пальцы не хотели размыкаться, но он заставил их. Привёл себя в порядок. Вернулся в рамки и встал с кровати.              Анкея не удерживала.              Лишь взглянула вниз на свои согретые его касанием пальцы и беззвучно отсчитала цифру «десять».              

***

      Она попросила Абраксаса дать ей времени. Но просила ли она о времени, чтобы обдумать произошедшее или времени, чтобы, наконец, спуститься вниз к остальным, — она не знала.       Малфой, как и полагалось человеку его круга, не задал ни одного лишнего вопроса. Не уточнил, какое именно «время» она имела в виду. Он просто встал, поправил мантию, медленно кивнул — и ушёл. И даже его уход был наполнен тем же благородным самоотречением, с каким он держал её за руку.       Поэтому сейчас, вооружённая палочкой и пачкой сигарет, с видом женщины, готовой не столько жить, сколько философски дотянуть до следующей катастрофы, Анкея босиком и в лёгком госпитальном неглиже томно плыла по, казалось, бесконечным коридорам поместья Малфоев. Тинки, что после ухода Абраксаса принёс завтрак, конечно, был возмущён — причитал, размахивал ушами и даже пригрозил отправиться жаловаться самому Лорду, но в итоге капитулировал, драматически протягивая табак, словно вручал ей запрещённый артефакт.       Третий этаж? Четвёртый? Какого дьявола здесь вообще столько этажей? Казалось, это поместье жило по своим архитектурным законам — законы готической бесконечности, где за каждым поворотом скрывается ещё один холл, ещё одна лестница, ещё одно напоминание о том, что у богатства и вкуса не всегда был диалог.              Первым, что бросилось ей в глаза на этом новом, явно забытом Британской империей этаже, была тишина. Абсолютная. Словно само время здесь решило переждать бурю в укромном углу и при этом — заснуть. Идеально чистые, но затянутые в полумрак коридоры напоминали мавзолей: и форма, и атмосфера.              Портретов здесь было больше, и все они также были занавешены. Шёлковые полотна — тяжёлые, алые, с золотыми кистями — скрывали лица когда-то славных представителей древнего рода, будто их стыдились, или, что ещё хуже, боялись.              Анкея остановилась. Любопытство — как всегда, её худший союзник — взяло верх. Не зря она так часто косилась на них на других этажах. Сейчас, пока она была одна, можно было наконец и удовлетворить это желание.              Взмах палочки, и ткань с лёгким шелестом сползла на пол, открыв вид на первый портрет. Пожилой мужчина, вытянутый, сухощавый, с усами-шевронами, небрежно развалился в массивном кресле. Его монокль съехал с переносицы и уютно покоился на животе, который при каждом вдохе комично поднимался и опускался.              «Септимус Малфой», — сухо гласила табличка под рамкой, как судебный вердикт.              Мужчина спал. Притом явно не декоративно. Его приоткрытый рот недвусмысленно намекал на привычку громко храпеть, но — ни звука. Ни единого. Воздух был мёртвенно тих, как в часовне перед расстрелом. Кажется, кто-то наложил на портреты «Силенцио».              — Фините, — прошептала Анкея, направив палочку на раму.              Мгновение — и как только заклинание растворилось в воздухе, старик вдохнул, всхрапнул, причмокнул и тут же вскочил в кресле.              — Мерлин тебя побери, Николас, я велел не тревожить меня до… — он осёкся. Один из его глаз расширился, а второй, едва прищуренный, впился в Анкею с той самой смесью ужаса и негодования. — Кто позволил распахнуть эту вуаль приличия, скрывавшую от моих глаз современное безумие?! — завопил он, приподнимаясь с кресла, и монокль с глухим стуком скатился на пол. — Что за позорище передо мной предстало?! Женщина босая, полураздетая, с выражением лица, будто её только что воскресили без согласия!              Анкея чуть наклонила голову, не особенно торопясь представляться.              — Мадемуазель, — процедил портрет с нескрываемым отвращением, — не сочтите за бестактность, но в мою эпоху подобного рода... создания, одетые столь вызывающе, могли быть замечены разве что в заведениях, где мужчины теряли кошельки, достоинство и фамильные кольца одновременно! Что ж, разумеется, после полукровок сюда потянулись и… дамы легкого… этикета! — продолжал Септимус с отчаянием глашатая, стоящего на руинах великой цивилизации. — Что стало с этим домом? Домом, который я создавал, где каждый узор был выткан честью и чистокровием, где палочки из бука и кедра сверкали знанием, а не… — он осмотрел её ночной наряд с выражением, с которым древние священники смотрели бы на ведьму, вышедшую на службу в перьях. — …не праздным непотребством и соблазном!              Анкея прищурилась. Полукровки и дамы лёгкого поведения? Экий городской сумасшедший. Видимо, старик явно сошёл с ума от кровосмешения в рамках собственной родословной. Вот и занавесили его, беднягу, чтобы не позорился. И не раздражал гостей. В частности — её. Особенно если таких, как она, он сравнивает с представительницами древнейшей профессии.              — Ну-ну, Ваше сиятельство, — буркнула она и грациозно снова взмахнула палочкой, возвращая заклинание немоты и ткань обратно.              Шёлк с лёгким хлопком взмыл в воздух и вновь опустился на лицо почтенного Септимуса, погрузив его в полумрак и молчание, где, как ей показалось, ему было самое место. А возможно, и всем остальным его занавешенным собратьям.                     

***

      На балконе было прохладно, но приятно — тишина мягко обнимала, как плотная вуаль из полутонов и замедленного дыхания. Листья сада Малфоев, медленно увядающие в красках поздней осени, лежали на газонах, как древние рукописи, забытые и прекрасные. Снега больше не было. Ветви тиса тянулись к уже серому небу, словно знали, что зима приближается, и ждали — то ли её, то ли чего-то большего.       Анкея стояла босиком, облокотившись локтями о каменный парапет, и курила. Табачный дым тянулся лениво и неторопливо, растворяясь в воздухе, насыщенном хвоей, прелыми листьями и чем-то… древним. Её тело уже давно согрелось от внутреннего жара: сна, воспоминаний, прикосновений. От одиночества, наконец, которое сегодня казалось особенно невыносимым.       Сигарета тлела в пальцах, а в голове звенела пустота — не от глупости, а от изысканного отсутствия лишних конкретных чувств. Удивительное состояние, когда ни боль, ни радость не захлёстывают — а остаётся только собственное «Я», осень и вредные привычки с привкусом горечи и приглушённых желаний, за которые прикрытые тканью портреты предков древнего рода Малфоев осудили бы без сомнений.       — Как трогательно, — раздался за спиной голос, не похожий ни на один в этом доме.       Она медленно выдохнула дым, не поворачивая головы. Только уголок её губ чуть дрогнул, как от касания невидимой искры. Она знала этот голос. Он впивался в спину, как игла, как проклятие, которое уже поздно отражать. По какой-то причине Анкея была рада слышать его. Возможно, скучала по словесным перепалкам. Возможно, по отсутствию так надоевшему ей за утро необходимости манер в общении.       — Каждый раз, когда я теряю бдительность, Вы вваливаетесь в мои личные пространства. Сначала библиотека, теперь балкон. Что дальше, мадемуазель Делаж? Мой кабинет? Ложе? Уж в подозрительной близости Вы находитесь сейчас от него. Что ни день, то новая мужская спальня? Неужели все остальные спальни были уже оприходованы за время вашего нахождения в Уилтшире за столь короткий срок, коль Вы оказались сегодня на третьем этаже?       — Простите, не знала, что этот балкон тоже под вашей личной охраной. Я найду себе другой, если угодно.       Волдеморт подошёл сзади ближе — бесшумно, как всегда. Она не слышала шагов, но ощущала его близость. Даже ветер, тот самый, что только что играл с её волосами, отступил, будто отдавая магу первенство.       Он постоял сзади неё минуту, рассматривая не то её непристойный вид, не то саму абсурдность ситуации. И вот он встал рядом, облокотившись бедром об перила.       Чёрная мантия, рубашка того же цвета, словно вытканные из сгущающегося мрака. Чистая линия плеч, выверенный наклон подбородка. Безупречный профиль. Но всё это блекло перед его глазами.       В них горело не просто алое пламя — в них была тяжесть чего-то несказанного, густого, почти трагического. Он смотрел на неё — откровенно, почти нагло. Но в этот раз его взгляд, обычно хищный, был странно... сдержан. Задумчив. Будто он искал в ней ответ на вопрос, который задал сам себе и не может сформулировать. Будто допрос нападавших открыл перед ним дверь — но не туда, куда он ожидал.       — Не стоит, — спокойно бросил он. — Мне даже стало интересно, кого судьба выбросит сюда следующим. Долохова? Абраксаса? Или, возможно… загадочного Лу?       Сердце пропустило удар. Невозможно.       Анкея резко повернула к нему голову. Слишком резко. И выдала себя. Он заметил это, конечно — тонкая дрожь ресниц, мимолётное расширение зрачков, едва уловимый вдох.       — Вы… — она попыталась сказать сдержанно, но голос всё же предательски задрожал. — Вы залезли ко мне в сны? — она едва удержалась, чтобы не тыкнуть пальцем ему в грудь.       — Считайте это… побочным эффектом. Империус требует определённого доступа к сознанию, — произнёс он, и его глаза опасно сузились. Она почувствовала давление в области лба — он попытался снова залезть к ней в голову, но, наткнувшись на её барьеры, будто показательно, прекратил свою демонстрацию. — Нужно было влить зелье. А Вы, увы, оказались весьма... упорной. Пришлось действовать лично, — его глаза скользнули вдоль её пальцев, держащих сигарету, и он поморщился, отводя взгляд куда-то вдаль, за горизонт. — Как интересно, даже находясь между небом и землёй Ваша окклюменция выстояла… Как будто и не было никаких ранений, хм? И, ох, какие же сны Вам снятся, мадемуазель, — он цокнул языком — и в этом жесте было что-то почти интимное.       Его фигура выпрямилась, и он медленно подошёл ближе, так близко, что в пространстве между ними вдруг исчез воздух, а вместе с ним — логика, память, осмысленность и женское достоинство, что отчаянно пыталось отвоевать себе место в её разуме в момент, когда красивый мужчина находится ближе, чем позволяет воспитание.       И ему, и ей.       Волдеморт не смотрел — он вглядывался, как будто читал по её коже трактаты, написанные потом, что проступал на её коже от интенсивности его присутствия. В его алых глазах теперь пылал жар без огня, медленно вспыхивающий, как тлеющая спичка, готовая воспламенить всё, к чему прикоснётся. В уголках губ — тень полуулыбки, той самой, от которой старинные портреты на стенах молча бы съёжились в рамах.       — Признаться, я был… впечатлён. Не знал, что воображение столь изысканной особы столь же... чувственно, как и её манера держать сигарету. Такой жар… Такое отчаяние. Руки — чужие, но отчётливо желанные. Губы, касающиеся шрамов с той осторожностью, которой, боюсь, не удостоился ни один Ваш реальный… соискатель, — его взгляд скользнул вдоль цепочки её медальона на шее, и Анкея поняла — пока она была в шаге от смерти, он, конечно же, успел изучить её амулет и чары на нём. — Вы ведь стонали, мадемуазель. Там, в глубине своих воспоминаний… Pardon, — он усмехнулся и поправил себя, —… снов. И я вынужден признать: сны, порождаемые вашей подкоркой, куда откровеннее, чем позволяет воспитание. Или статус.       Тёмный Лорд склонился ближе, его щека на мгновение прошла в миллиметре от её виска, и мир сузился до точки, где существовали только они — он, запах грозы, эта напряжённая тишина, наполненная напряжением, и его голос, текучий, как мёд:       — Вы стонали, Анкея. Не как раненая. Как женщина. И я, увы… оказался свидетелем, пусть и невольным.       Он отступил на крошечный шаг, чтобы взглянуть на неё. И она поняла — ни недавнее касание руки Абраксаса, ни интимные прикосновения и обжигающие поцелуи во сне не оставляли такого жара на теле, как взгляд Волдеморта и его слова. Как будто каждое произнесённое им слово было пальцами, скользящими по её шее, обхватывающими горло, словно удавка, по тем шрамам, что никто никогда не трогал — и не должен был. Волдеморт смотрел на неё не как на человека, а как на вопрос без ответа. И задавался им вслух:       — Интересно, — произнёс он, глядя куда-то мимо её плеча, будто беседовал не с ней, а с тенью, — сколько в человеке настоящего, когда он умирает? Когда всё отпадает — страх, гордость, маска. Что остаётся? Ваши сны были весьма… наглядными. Страстными. И очень личными. Кто же он — тот, кому вы позволяете хватать Вас за бёдра и целовать, пока ваша жизнь утекает? Кто он — тот, ради кого Вы забыли саму себя?       Он снова перевёл взгляд на неё ночное одеяние — тяжёлый, внимательный.       — Неудивительно, что Вы очнулись с таким… рвением, — продолжил он, тихо, почти интимно. — Быть может, Вы очнулись не от зелья, а от… кульминации? Хотя, полагаю, Вы так и не достигли её. Ни в сновидении, ни в реальности. Очень... жаль. Но, возможно, именно потому Вы всё ещё дрожите, мадемуазель Делаж?       Он провёл взглядом по её фигуре — заметно, демонстративно. Затем, будто размышляя, добавил:       — Или это остатки. Памяти. Прикосновений. Желаний? Его голоса, рук? Забавно, как часто тело помнит то, что разум отказывается удержать.       Анкея стояла, будто её окатили кипятком. Невозможность говорить, невозможность дышать. Её щёки горели, не от холода. Пальцы дрожали. И сигарета, забытая в руке, продолжала тлеть, пока пепел не упал и не рассыпался, как вся её выстроенная защита.       — Вы… Вы бесстыдный! — выдохнула она, голос срывался. — У Вас нет ни капли такта, ни границ! Это безумие! Судя по тому, как Вы рассуждаете о вторжении в сны — это Вы частый посетитель спален этого поместья!       Волдеморт усмехнулся и склонил голову набок.       — Безумие? — отозвался он задумчиво. — Быть может. Но разве не оно делает чувства подлинными? Или Вы предпочли бы равнодушие Абраксаса и его воспитанный ужас перед касанием? Хотя… Вы и его пустили к себе в постель. Правда, не буквально, — его глаза вспыхнули, — пока.       Ну, конечно.       Конечно, он уже знал, что произошло ранее.       — Да как Вы смеете! За кого Вы меня принимаете? — На этот раз она сократила расстояние между ними. Рука с сигаретой — тонкая, дрожащая — поднялась, словно в жесте, с которого обычно начинаются пощёчины или долгие нравоучения.       Тирада оскорбленной тонкой французской натуры продолжалась недолго, и когда тлеющая сигарета оказалась в паре дюймов от лица Волдеморта, он резко щёлкнул пальцами, и окурок исчез.       Следующее мгновение — Волдеморт прижал её к перилам. Резко. Жёстко. Без предупреждения, без преамбулы, как если бы гнев был не вспышкой, а постоянным состоянием его души, хранившимся до нужного момента. С такой силой, что её позвоночник отозвался болью, будто плотно втиснулся в камень, и хрупкая, изящная архитектура женского тела напомнила о себе вспышкой боли в спине. Но она не издала ни звука. Ни всхлипа, ни вздоха. Только вскинула глаза — затравленно, по-кошачьи, в бессмысленной попытке казаться опасной, когда сама едва не дрожала.       Пальцы Волдеморта обвились вокруг её горла — властно, но не до удушья. Не до смерти. Напротив — до жизни. До ощущения пульса под кожей, до жара, который отозвался в её животе. И последнее, что хотела бы знать Анкея в этот миг — то, что его руки были тёплыми и мягкими.       Чертовски мягкими.       Мягче, чем руки Абраксаса.       Чёрт. Она бы предпочла, чтобы они были холодными, как ледяные когти смерти. Но нет — он обрушился на неё как проклятие, обвитое шелестом мантии, глухим стуком её сердца и — хуже всего — предательским трепетом, прокатившимся по коже от шеи до колен. Тёмный Лорд подался ближе, и она почувствовала, как его живот касается её живота, бедро — её бедра, слегка оголённого под ночным одеянием.       Он был слишком близко.       — Стоило Вам очнуться, — прошипел он ей в ухо, и голос его был низким, змееподобным, — Вы не поблагодарили. Не спросили. Не затребовали объяснений. Только… продолжили свои жалкие нападки, стоило мне коснуться чего-то, что, видимо, болит. Вы — бесконечно предсказуемы. Даже очнувшись, даже дожив до рассвета, Вы решили снова нападать. И, конечно, не забыли напомнить мне, какая Вы гордая, язвительная, непокорная...       Анкея закатила бы глаза, если бы не дрожала. И если бы не была занята контролем дыхания, которое внезапно стало тяжёлым. В ноздрях — его запах. В голове — пустота. В груди — проклятое возбуждение, как будто её тело решило, что страх и желание — одно и то же.       — Но забавно, как легко Вы упустили из виду одну… крошечную деталь.       Его большой палец прошёлся по пульсирующей точке под её ухом — нежно, как любовник, будто его руки не могли за мгновение сдавить ей шею до хруста. Она резко втянула воздух. Старая, забытая реакция — непрошеное, грязное воспоминание того, что когда-то приносило удовольствие.       Анкея попыталась вырваться. Почти машинально, из инстинкта. Но его нога резко оказалась между её бёдер.       Всё. Конец. Ни один путь отступления не остался.       — Почему Вы до сих пор не спросили, мадемуазель Делаж… за что именно за Вами пришли? А я отвечу — всё до боли примитивно. Ваши эмоции, — процедил он, — снова взяли верх над разумом. Опять. Вы, кажется, так гордитесь своей независимостью, что забыли — пока Вы кипели, пока дышали тревогой остальных и горечью воображения, кто-то в этом доме задавал вопросы. И получал на них честные ответы.       Волдеморт оказался прямо перед её лицом, настолько близко, что она могла пересчитать все его длинные ресницы. Могла бы. Если бы не боялась так смотреть на него.       — Последователи давно забытого миром Гриндевальда. Да, Вы угадали. Именно они Вас искали — дочку Тисы Делаж. История, как известно, любит повторяться. — Он сказал это спокойно, но в каждой букве чувствовалось: он знает больше, чем говорит. — И знаете, что интересно? Когда они напали, Вы истекали кровью, Вас поразили наитемнейшими проклятиями. А потом, спустя каких-то двадцать минут, все внутренние повреждения испарились. Ни следа. Даже искусный целитель, что работает на Блэков, не справился бы так быстро. А он и не успел, не так ли? Лишь пришёл, развёл руками после диагностики — «полностью здорова». Странно. Очень странно. Или… не настолько, если знать, что искать.       Пауза. Он искал хоть какого-то понимания в её лице, которое, к его раздражению, не появлялось:       —Скажите, мадемуазель Делаж… что Вы знаете о своей крови, помимо того, что она чиста?       Анкея нахмурилась, скользнув взглядом по его лицу. Неужели Его Темнейшество решило, что сейчас самое время для привычных ей нотаций о её непозволительном поведении? Сейчас — когда его тело прижато к ней столь интимно, с рукой на её шее. Это что, какая-то особая извращённая форма прелюдии?       Она моргнула, пытаясь осмыслить сказанное им. Мысли лихорадочно метались, цепляясь за слова, складывая их в совершенно неверную картину. Конечно, кровь. Конечно, чистая кровь рода Делаж. Что же ещё мог иметь в виду этот невозможный человек, всегда напоминающий ей о её статусе и долге перед семьёй?       — О чём вы говорите, милорд? — её голос был тише, чем она хотела, но всё же полон уверенности. Она выпрямилась, пытаясь не обращать внимания на жар, разливающийся по телу от его слишком близкого присутствия. — Вы снова собираетесь читать мне лекцию о моём поведении? Или, быть может, в очередной раз напомните о высоком происхождении, что накладывает на меня обязательства вести себя подобающе?       Его губы изогнулись в почти снисходительной усмешке. Волдеморт чуть склонил голову, изучая её лицо так, словно видел его впервые.       — И в самом деле, мадемуазель Делаж, — тихо произнёс он. — Ваше поведение заставляет усомниться в чистоте не крови, а скорее ума. Хотя дело здесь совершенно в другом. Неужели вы и впрямь думаете, что я бы тратил своё драгоценное время на нравоучения?       Анкея было уже открыла рот, чтобы согласиться и напомнить, что вообще-то последние два месяца он только это и делал, но Волдеморт удивительно по-человечески закатил глаза и опередил её:       —… по крайней мере сейчас — не буду.       — Тогда что Вы хотите этим сказать? — произнесла она тихо, с осторожностью. — Да, я чистокровная, но я полагаю, это известно всем и каждому во Франции и за её пределами. Не нужно так театрально… — она поёрзала под ним в подтверждение своих слов, и он резко втянул воздух носом, лишь прижимая её сильнее своей грудной клеткой (но ногу от её бёдер, на удивление, убрал), —… напоминать мне о моём статусе лишь из-за того, что я позволила себе провести вечер с Антонином. Пусть и не с самой удачной кульминацией.       Как только слово «кульминация» вылетело с её губ, кровь залила щёки ещё сильнее. Зрачки, что моментально расширились в глазах напротив, дали понять — почву под укол с отсылкой на её не совсем целомудренный сон она только что подготовила сама.       Ах, как же хорошо она уже знала Волдеморта. И если бы не тревожность, что подступала от этой мысли, она бы почти гордилась таким достижением.       — Если сейчас последует очередная шутка про мой промискуитет, в котором будет фигурировать хоть одно лицо из этого поместья, предупреждаю — я Вас укушу, попытаюсь проклясть, а затем спрыгну с балкона, — протараторила она и сжала палочку сильнее, показывая, что при должном обращении её образ душевнобольной, что сбежала из местной магической лечебницы, вполне может оправдать себя.       Она видела, как его чёрные брови изящно взметнулись вверх — в том характерном жесте, за которым обычно следовало что-то неприятное: едкое, унизительное, иногда смертельно опасное. Но вместо этого он… рассмеялся.       Тихо, грудным голосом, с той самой вибрацией, что идёт из глубины тела, и от которой у неё — о, Мерлин, ну конечно же — почти остановилось сердце. К уже обескураживающему знанию о том, что у Лорда Волдеморта, оказывается, поразительно мягкие руки, теперь присоединилось новое, ещё более нелепое и тревожное открытие: при смехе на его впалых, почти алебастровых щеках проступают ямочки.       На секунду француженка пожалела, что её не оставили помирать в «Белой Виверне». И лишь поёжилась и свела бёдра сильнее, благо (или нет — она не понимала), его ноги между ними уже не было.       — Вы уже читаете меня как открытую книгу, м? — отсмеявшись, сказал он. — Какая Вы всё-таки наблюдательная. Возможно, мне стоит этого опасаться, — не смотря на завуалированную угрозу, его взгляд смягчился, — или это Вы только что признались в столь очевидном развитии событий, когда в историях фигурируете Вы и мужчины? Мадемуазель Делаж, попытка покончить с жизнью спрыгнув с этого балкона не увенчается успехом, я Вас и с Того Света достану… Правда, до него Вы не доберётесь. Позволите мне закончить мою увлекательную историю или продолжите вертеться подо мной как уж на сковородке? С ними, конечно, мне общаться в разы легче, чем с вами. Меня они хотя бы не укусят.       Сначала было сравнение с эльфами, потом — с магглами, сейчас дошли до змей. Как поэтично. С чем ещё он успеет её сравнить, интересно?       Лорд наконец-то отошёл от неё на приличное расстояние и опёрся лопатками о стену балкона, безмятежно пробегаясь глазами по захватывающему осеннему пейзажу. Повисла пауза.       Она лишь тяжко вздохнула и кивнула, готовая выслушивать поток того загадочного бреда, что последует за этим.       — Так о чём это мы? Ах, статус, — повторил он, поворачиваясь к ней, наклонив голову чуть набок, изучая её с головы до пят. — Да, конечно. Древняя французская родословная. Род Делаж, столь благородный и гордый, столь неутомимо повторяющий о собственной чистоте, что, кажется, даже птицы в вашем фамильном саду щебечут о ней на рассвете. Ваша фамилия известна далеко за пределами Британии и Франции, мадемуазель, но, поверьте, сегодня ночью в таверне никого не заботила Ваша родословная. Напротив — её, похоже, прекрасно знали, и именно это знание послужило причиной нападения.       — Я не понимаю, о чём Вы говорите, — Анкея нахмурилась, сдерживая раздражение. Внутри разливалось странное чувство, будто она стоит на пороге открытия, и это ей совсем не нравилось. — Объяснитесь уже ясно!       — Помните, когда мы впервые встретились в саду поместья? — спросил он тихо, почти интимно, а его взгляд скользнул вдоль линии её шеи, задержавшись на цепочке медальона. — Я уже тогда почувствовал, что с Вами что-то не так. Магия оставляет след, мадемуазель, особенно если используется столь «безрассудно», как у нас это принято называть. Но в Вашем случае, как и в моём… Тёмные Искусства годами пронизывали Вас насквозь, и тем не менее — никакого фона. Чистота абсолютная. Сначала я подумал, что Вы просто мастерски скрываете свою сущность каким-то удивительным способом, что мне был неизвестен. Но потом, когда Вы лежали передо мной, истекая кровью в этой жалкой таверне, я наконец-то смог подобраться поближе к Вашему медальону, не прослыв извращенцем.       Анкея скрестила руки на груди. Она смотрела — нет, изучала — его профиль, вычерченный дневным светом, как будто солнце, пробившись сквозь тяжёлые, подрагивающие облака, решило: этот мужчина достоин света.       Лучи играли на его скулах, подчеркивая резкие тени под глазами и холодный изгиб губ. Прохладный ветер, тот же, что приносил в сад запахи мокрой земли, прелых листьев и далёкого дыма, касался его так, как касаются любимого — бережно. Тёмные волосы едва заметно трепетали, а он — неотвратимо спокойный, будто часть ландшафта, — медленно вёл взгляд вдоль лужайки. Внизу, на лужайке, будто заворожённый его голосом, покачивался древний тис.       Его плотные ветви чуть дрожали под порывами, но не сдавались — молчаливый страж сада и, как теперь казалось, всей этой тайны, которую Лорд только начинал выкладывать, слой за слоем.       — Феникс. И моя первая мысль, конечно же, была о Дамблдоре. Неужели Вы — его шпионка? Особенно учитывая, что вашу ненависть к нему, казалось, забыли вложить вам с братом в колыбель. Простим этот нюанс — прошлое всё-таки обязывает. Но нет… Вы никогда не подходили на роль осведомителя, для этого требуется куда меньше самоуверенности и намного больше послушания, чем есть в Вашем нраве.       Она резко втянула воздух, пытаясь сохранять спокойствие. Мерзавец.       — А потом, — продолжил он, мягко, задумчиво, будто рассуждал сам с собой, — гости нашего подвала, последователи Вашего старого и давно забытого всеми друга Геллерта, были весьма разговорчивы. Правда, не сразу. Им понадобилось некоторое убеждение… Но, в итоге, они раскрыли секрет, который должен был быть Вам известен уже много лет.       Анкея молчала. Глаза расширились в тревоге, дыхание участилось. Ветер усилился. Он не просто трепал подол её лёгкого одеяния, а будто хотел его сорвать, разъять ткань, раскрыть тайну. Ветер залезал под кожу, под череп — и сливался с паникой.       А Лорд… он снова приблизился. Плавно. Как змея по траве. Он двигался так, как будто всё здесь — его: воздух, поместье, дневной свет, сама она. Его палочка появилась в руке, и её тело отреагировало раньше, чем сознание: собственная палочка рванулась вверх, словно пытаясь в последний раз обозначить границу.       Но он остановился. И взглянул на неё — с лёгкой насмешкой, с искренним, почти обиженным удивлением. Будто спрашивал: «Ты серьёзно? Думаешь, могла бы?». В этот момент её жалкая попытка самозащиты стала самой унизительной частью этой сцены.       — Ваша кровь, мадемуазель, — его глаза опасно засверкали, но бархатный голос сейчас был не громче шёпота, — обладает удивительным свойством. Исцеление. Восстановление. Называйте как хотите.       Анкея замерла. Внутри неё что-то хрустнуло — тихо, как ломается лёд под подошвой. Мысль, едва родившись, застыла в полёте, как мотылёк, ослеплённый светом. Казалось, весь мир вдруг сузился до этих слов, до его шёпота, до прикосновения палочки, что скользнула по её шее.       Она глупо, почти комично моргнула, будто надеялась, что картинка перед ней изменится, как в калейдоскопе. Что он шутит. Что это игра, одна из его изысканных пыток — интеллектуальных, жестоких, утончённых. Но взгляд Волдеморта был слишком серьёзен. Слишком живой. Слишком… внимательный.       — Как можно было не додуматься, когда на Вашем же медальоне ясно написано: «В пламени возрождается, где жизнь находит свой конец»? Не слишком ли это буквально, Анкея?       Он произнёс её имя впервые.       Без титулов. Без ледяной отстранённости. Просто — Анкея.       Это имя, сорвавшись с его губ, пронеслось по её телу, будто пульсирующий ток. Оно не прозвучало грубо или хищно — наоборот, почти ласково, с едва уловимой интонацией присвоения. Как человек, впервые попробовавший что-то редкое, дорогое — и решивший, что отныне оно принадлежит ему.       Она вздрогнула. Это было невозможно не заметить.       Волдеморт, конечно же, заметил. И не позволил этому пройти мимо:       — Вы изучали родословную сколько? С самых пелёнок? — сказал он почти равнодушно. — И у вас не хватило ума задаться вопросом, почему все женщины по вашей материнской линии носят отнюдь не французские имена?       Он вскинул подбородок, чуть повернув голову в сторону сада.       Там, внизу, под балконом — тис, древний, с чёрной корой и колючими побегами, единственное вечнозелёное дерево в этом умирающем в осени саду.       Взгляд мага задержался на нём.       — Тиса Делаж, — произнёс он негромко. — Ваша мать носила имя смерти. Тис — дерево могил, врата в загробный мир, страж между мирами. А вы — Анкея… или лучше сказать «Анкх»? — он словно прошипел, как змея. — Вы — ключ от этих врат. Метафорически. Или нет?       Он снова посмотрел на неё. И хищно улыбнулся, крутя палочку между пальцев.       — Ваша родословная — это не просто древо. Это цикл. Смерть и возвращение. Мать — корень. Вы — сосуд. Кровь, в которой растворено всё: дыхание, вода, воздаяние. Это же поэтично, не находите? Вы родились, чтобы открывать врата смерти. Или закрывать. В зависимости от того… кто попросит. Ну же, ma chérie, Вы же не думали, что не с проста легко переносите любые увечья? Взять те же излюбленные Вами ритуалы на крови... Думаю, мне стоит поблагодарить Лестрейнджа за рекомендацию. Кто же знал, что такой интересный артефакт окажется в моих руках?       Она застыла.       Мир вокруг словно вывернулся наизнанку, и реальность — прежняя, теплая, спасительная, пусть и иллюзорная — осыпалась с неё, как старая шелуха. Осталась лишь пустота. Он смотрел на неё — медленно, с ленцой, наблюдая, как до неё начинает доходить смысл сказанного. А её собственное сознание судорожно шевелилось, будто зверёк, попавший в капкан, теперь грыз себе лапу, пытаясь вырваться.       Мысли носились в голове, как птицы, запертые в стеклянной клетке: глупые, рвущиеся наружу, бьющиеся насмерть. Всё, что казалось обычным — стало чудовищным. Всё, что было случайностью — обретало устрашающий смысл. Ритуалы, кровь, бессонные ночи, полные боли, и утро, когда она — о, так наивно! — радовалась, что осталась жива. Как будто это был её подвиг. Как будто это — её заслуга.       Дурочка.       Живая. Целая. Чужая.       Вот почему кровь отзывалась в ритуалах не просто послушанием, а песней, стоящей ребром в венах. Вот почему плоть затягивалась после жертвоприношений так, будто её шили золотыми нитями невидимой руки. Вот почему после «Белой Виверны» она не умерла. Хоть и должна была. О, как должна была — красиво, трагично, достойно, в духе всей этой готической оперы, которую она называла жизнью.       «Не дай никому использовать себя, как использовали меня», — прошептала мать из глубины памяти. Голос был тихим, безмолвным, как похоронный звон, звучащий в глубине черепа.       Слишком поздно, мама.       Ветер подхватил край её ночного одеяния, словно призрак попытался вытащить её из этого кошмара. Спастись. Убежать. Но он — этот кошмар — был здесь, рядом, живой, дышащий, и даже… ухмыляющийся. Он был красив, страшно красив, как ядовитый цветок. Волдеморт стоял перед ней, словно воплощение всего того, чего она так долго не хотела признавать — того, чем она могла стать, если поддаться.       Его глаза — те самые глаза, цвета запёкшейся крови, теперь смотрели не просто с интересом. В них было то, от чего по коже пробежали тысячи тончайших иголок. Не жажда. Не страсть. Хуже.       Осознание.       Он понял, что держит в руках. И, Мерлин свидетель, ему нравилось это знание.       А она…       Анкея чувствовала, как её собственная суть, та, что кричала: «я — Анкея Делаж, я живая, я — я», трещит. Слои, один за другим, отслаиваются, отваливаются. Гордая? Ха. Независимая? Как же. Смелая? Сейчас она дрожала. Мелко, жалко, по-настоящему. И с каждой секундой эта дрожь не уменьшалась — она перерастала в нечто большее.       Это был не страх смерти. Смерть — понятна. Смерть — проста. Она приходит, уносит, и всё. Всё заканчивается.       А мужчина перед ней не хотел её смерти. Теперь.       Он хотел её.       Всего, чем она являлась. Всего, чем она потенциально могла стать в его руках. Всего, что она может дать, пока не станет пустой оболочкой, истощённой и выжатой досуха. И именно это было невыносимо. Это спокойствие в его голосе. Эта «ласка» в его словах. Всё это было преамбулой к затягиванию петли на шее.       Анкея хотела закричать. Не в голос — душой. Закричать, чтобы сорвать себе кожу, чтобы очнуться от этого сна, где её судьба вдруг оказалась не в её руках.       Но вместо этого она смотрела на него.       Молча.       Потерянно.       Как маленькая девочка, впервые осознавшая: монстр под кроватью — это не выдумка. Он существует. И он узнал о тебе первее, чем ты сама.       — Вы всё поняли, не так ли? — Его голос был тих, почти шёпотом, но каждое слово отзывалось как пощёчина, как лезвие, проведённое по горлу. — Наконец-то.       Она не могла ответить. Горло — сухое. Губы — обветренные. И всё внутри — обугленное. Она кивнула бы, если бы не страх, что даже движение головы обернётся падением. Прямо с балкона. Прямо в бездну.       — Теперь Вы знаете, мадемуазель Делаж, — продолжил он, и его улыбка была такой холодной, что даже осенний воздух показался вдруг живым и тёплым в сравнении, — и теперь Вы наконец осознаёте, насколько ценны стали для меня.       Она зажмурилась. Вдохнула. Словно пытаясь вдохнуть себя обратно, собрать рассыпавшиеся куски. Но их больше не было. Они — пыль. Он — ветер. А вместе они — шторм.       — Вы так боялись потерять независимость, так отчаянно сражались за право быть особенной, что не заметили, как желание исполнилось. И как Вам ощущение?       О, как бы она хотела ударить его. Проклясть. Укусить, как обещала. Но вместо этого — стояла. И позволяла ему говорить. Как ритуальная кукла, распятая на постаменте.       В его взгляде больше не было просто угрозы. Там была одержимость. Бездна. Холодная вселенная, в которой она была звездой — но не светящей, а сгорающей, пока на неё смотрят.       И только тогда — только тогда — Анкея поняла, что боится его.       По-настоящему.       — А как… — голос её был почти шёпотом, сдавленным дрожью, что начиналась где-то в груди и раскалывала горло изнутри. — Как Вы… планируете удержать меня? Будете пытать, чтобы я не сбежала? — рука сжала подол его мантии, словно хватаясь за край последнего смысла. Или умоляя отодвинуть момент неизбежного.       Ветер сорвался с крыши поместья, залепил её волосы в лицо, и в этом ломаном танце осени, между дыханием страха и остатками сигаретного дыма, ей почудилось, что он сейчас наложит на неё Империус, скажет что-то нежно-зловещее, как в древних сказаниях, и утащит вниз, в подземелья, туда, где угасали имена, кинет к телам нападавших. Оковы. Цепи. Пыточные помещения, где эхо стирало границы между «я» и «ты». Вот чего она ждала. Вот к чему была готова. Почти.              Волдеморт лишь чуть приподнял бровь — насмешливо, с почти театральной изысканностью. Он смотрел на неё с таким видом, словно вопрос её был наивен, глуп — и потому особенно любим…              — Пытать? — переспросил он, словно пробуя вкус слова на языке. — Мадемуазель… неужели Вы и правда считаете, что я стану повторять… чужие ошибки? Ломать — удел тех, кто не умеет собирать. А Вы — витраж. Древний, но ещё не осквернённый временем. — Волдеморт обвёл пальцем её запястье — медленно, как картограф, изучающий новую неизведанную землю. Там, где кожа билась пульсом, его касание было почти лаской, почти заботой. — Зачем разрушать, если можно наблюдать, как трещина в стекле расцветает мозаикой? Зачем бить витраж, если можно смотреть сквозь него на солнце и ловить отблески, играющие на стенах? Я хочу изучить Вас вдоль и поперёк. Я не собираюсь удерживать Вас цепями. Вы жаждете свободы, но ещё сильнее — знаний. И Вы знаете это, как знаю это я. Вы жаждете понимания себя — и я предлагаю это. Я. Не тень прошлого. Я дам Вам ответы. Я покажу, кто Вы есть. Вы, Анкея Делаж — аномалия. Парадокс. Тайна, которую я собираюсь раскрыть. Защитить от Вашего прошлого, что отчаянно пытается нагнать Вас сейчас. Согласитесь, исследовать Вас — куда интереснее, чем удерживать силой, — прошептал он, почти касаясь губами её виска. — Вы останетесь здесь не по принуждению. А по выбору.       И после паузы, словно забивая последний гвоздь в крышку гроба, он добавил:       — Ведь если Вы сбежите — кто останется с Лоренсом? Кто будет рядом с ним, когда он… встанет рядом со мной?              Анкея вздрогнула, как от пощёчины. Сердце сжалось, замерло, а затем с яростью забилось в груди, готовое разорваться. Волдеморт смотрел на неё пристально, как хищник, вложивший ядовитую правду в челюсти и теперь наблюдающий, как жертва медленно осознаёт её вкус.              — Пока Вы, Анкея, ворковали в постели с Абраксасом, Ваш брат, — произнёс он, — сам пришёл ко мне. Сам. И, как подобает преданному брату, что так отчаянно пытается защитить последнее, что у него осталось, поклялся в верности. В благодарность — за то, что я позволил ему допросить тех, кто осмелился коснуться Вас. В благодарность — за то, что я вытащил Вас. Каково это, Анкея? Самый близкий Вам человек, кровь Ваша — теперь мой. Видите ли, я не только хороший собеседник, но и весьма расчётливый стратег.              Пальцы, тепло которых было ей уже до боли знакомо, приподняли её за подбородок, чтобы встретиться взглядами, а затем Волдеморт прошептал, словно посвящая её в самый грязный секрет его жизни:       — Лоренс встал на колени. Добровольно. И принял мою Тёмную Метку, думая, что защищает Вас. Какая ирония.              Она смотрела на него, как будто он стал вдруг другим существом. Больше, чем маг. Больше, чем человек. Он не был просто чудовищем. Он был ураганом, собравшимся в обличье логики. И часть её — та, что хотела сбежать, исчезнуть, забыться — закричала. А другая — тёмная, древняя, предательская — пульсировала возбуждением. Он не просто раскрыл её дар. Он предложил его исследовать. С ней. Он дал ей силу… и сразу отнял выбор.              — Вы знали, — прохрипела она. — Вы знали, что я не оставлю его одного. Вы знали, что я… не смогу уйти.              — Конечно, — отозвался он, и его голос был шёлком, затянутым на горле. — Вы слишком умны, чтобы не понять, насколько редки такие дары. И слишком человечны, чтобы оставить брата. Это не я Вас удержал. Это Вы сами. Это жажда знаний, Ваша… сентиментальность и привязанность. Это исключительно Ваш выбор.              Он наклонился ещё ближе, и вся прохлада дня, весь готический балкон, весь увядающий сад поместья исчез под теплом его дыхания.              — Видите, как это работает? — прошептал он, его глаза вспыхнули вновь. — Всё самое страшное в этом мире не делается насилием. Оно делается… выбором. Добровольным. С радостью. С любовью.              И, усмехнувшись так, как умеют только те, кто не верят ни в радость, ни в любовь, Волдеморт коснулся её лба губами, ставя совершенно другую Метку.