Глава 22. Том Реддл и воспоминания

«‎Её всполыхнула жажда плоти Глаза опаснее мечей, и могут уколоть Их ни парировать, ни отвести, долгие годы Я чувствую могущественный взор из каждой ноты Из любого запаха, всякого вкуса кряду Глаза её кивают из каждого цвета радуги Они везде, они всегда со мной, и я в моменте Имманентен и схожу с ума по экспоненте И вырвать хочется — это звоночек Мне по очереди себе каждый позвоночек Из косточек, чтоб чётки собрали Я позарю на кусочек себя ради животворного розария! А её влюблённые глаза Неожиданно, но острые, как ножик мясника И у меня всегда под рясой Висит на золотой цепи тобой нанизанное моё мясо.»

pyrokinesis, «её влюблённые глаза»

      Темная, удушливая ярость затопила Тома в то самое мгновение, когда Руквуд опустил на стол эту проклятую дрянь со словами: «Мой Лорд, Вам стоит на это взглянуть».       Пальцы впились в подлокотники эбенового кресла с такой первобытной силой, что полированное дерево тихо хрустнуло, а под побелевшими от напряжения ногтями выступили капли крови. Сквозь узкие стрельчатые окна пробивался лунный свет, бросая на мраморный пол рваные серебряные тени. Старинный особняк на Джуре гудел, словно живой организм, впитывая пульсирующий гнев хозяина каждым камнем своей кладки. Даже безжалостный атлантический шторм — вечный надзиратель этого проклятого острова — казалось, приглушил свой вой, склоняясь перед безмолвным бешенством, сгустившимся в воздухе.       На столе лежало ожерелье. Дьявольски красивое для вещи, оставившей за собой шлейф смерти. Тяжелые золотые звенья, инкрустированные глубокими сапфирами, казалось, вобрали в себя саму суть ночи. В центре покоился каплевидный голубой камень, мерцающий мертвенным светом сквозь филигранную оправу изящной вязи. Оно выглядело настолько безупречно, что Том едва не коснулся его — но рука замерла в дюйме от металла.       Эта безделушка была костью, брошенной оголодавшей стае. Его псы уже рыщут, берут след, пытаются вынюхать кукловода, но сама вещь — абсолютное ничто. Пустая скорлупа. Фальшивка. Лживая, претенциозная игрушка, служащая ширмой для идеально исполненного убийства.       Том резко откинулся на спинку кресла. Сквозняк лизнул лицо холодом, но не смог остудить пожар, бушующий в венах.       Чары уничтожили сами себя.       Смертоносная магия, оборвавшая жизнь Поттера, выгорела дотла. Диагностические заклинания скользили по металлу впустую. Как заклятие могло быть столь извращенно-жестоким и элегантным одновременно? Кому хватило дерзости и гениальности провернуть подобное?       Генри Поттер. Жалкий, сентиментальный старик, чьих сил, однако, хватало, чтобы представлять реальную угрозу. Поттер был опытным магом; он прекрасно знал природу Темных Искусств, даже если брезговал марать о них руки. Он должен был ощутить гнилостный фокус проклятия. Должен был проверить артефакт. Но не сделал этого. Почему?       Ответ лежал на поверхности. Тонкие губы Тома изогнулись в презрительной, ледяной усмешке.       Поттер просто… доверился.       Скорее всего, тому, кто вложил эту смерть ему в руки. Кому-то из близких. Тому, кого старик имел глупость называть другом. Возможно, даритель был под Империусом, а может, сработала изящная манипуляция — слабое место всех поборников светлых идеалов.       Доверие.       Том едва слышно фыркнул. Удел скота, бредущего на бойню. Доверие убивает вернее и быстрее любой Авады.       Каждый изгиб золотой оправы, каждая грань ювелирной работы теперь словно насмехались над ним. Это было не рядовое устранение. Это была демонстрация. Но для кого?       Если создатели заложили в артефакт механизм самоочищения, они прекрасно осознавали: вещь будут препарировать. Они знали, что в итоге ожерелье ляжет на стол отнюдь не к ищейкам Аврората, и позаботились о том, чтобы не оставить ни единого магического отпечатка. Следовательно, они изначально не боялись стандартного расследования. Разгадка крылась в другом.       В самом исполнении.       Ювелирная точность. Эстетика. Ожерелье кричало о том, что создано для тех, кто умеет читать между строк. Для тех, кто обязан был уловить подтекст.       Том ненавидел себя за то, что послание ускользало от него. Оно предназначалось не ему. Кто-то из его окружения должен был взглянуть на эту вещь и побледнеть от узнавания. Сама мысль о том, что он, Лорд Волдеморт, наследник Салазара Слизерина, оказался вычеркнут из уравнения, низведен до статуса слепого зрителя или, что еще хуже, пешки, — доводила его до исступления.       Голубой сапфир продолжал мерцать, ловя бледные блики луны. Том смотрел на него, как на злейшего врага. Что-то в этой вещи раздражало его гораздо глубже, чем уязвленная гордость исследователя. Какая-то едва уловимая деталь зудела глубоко под кожей, словно грязная заноза.       И тут его осенило.       Она.       Анкея Делаж.       Ожерелье было её физическим воплощением. Такое же безупречно-сияющее на первый взгляд, с идеально отполированными гранями аристократического лоска, но скрывающее внутри первобытный хаос и смерть.       Том скрипнул зубами от омерзения. Даже здесь, в его неприступном убежище, на краю земли, ее образ без спроса вторгался в его разум. Но параллель была слишком точной, чтобы от нее отмахнуться.       Как и в случае с француженкой, за маской абсолютной чистоты крылась тьма. Ожерелье убило, но не оставило за собой ни капли крови, ни остаточного фона, ни единой зацепки. Оно просто лежало перед ним, издевательски красивое, заставляя Тома чувствовать ту же едкую, сосущую беспомощность, какую вызывало ее молчаливое присутствие.       Это чувство разъедало его изнутри. Оно било по фундаменту его величия, по тому монолиту, который он воздвиг в своей душе с той самой секунды, когда осознал, что мир придется брать силой. Это было слишком знакомое, слишком живое, слишком человеческое чувство. Оно скручивало внутренности, трансформируя ярость в унизительное откровение: он снова чего-то не знает.       Лорд Волдеморт чего-то не знает.       Том Реддл давно решил, что выжег эту слабость каленым железом. Вытравил ее вместе с воспоминаниями о тех днях, когда он — оборванец-полукровка из маггловского приюта — стоял в окружении холеных чистокровных снобов. Они сверкали фамильными перстнями, кривили губы в ленивом презрении и небрежно бросали заклинания, к которым он только искал подступы. Он был слеп, и они это видели. Они даже не снисходили до открытой ненависти — о, он бы многое отдал за их ненависть! Вместо этого они просто не замечали его, словно грязное пятно на изумрудном шелке слизеринского знамени.       Они не видели в нем угрозы. Для них магия была правом рождения, рутиной. Для него она была всем. Он знал, каково это — не иметь за душой ничего, кроме краденых безделушек и единственной верной спутницы, что шла за ним по пятам с самого младенчества.       Смерти.       Она дышала ему в затылок в изможденных лицах приютских детей, исчезавших один за другим — от чахотки, голода, побоев. Она жила в сдавленных криках за тонкими стенами, в ржавых пятнах на жестких простынях, в сломанных костях, которые срастались криво. Те, кто должен был их защищать, оказались худшими из чудовищ.       Том помнил липкую сырость стен приюта Вула, тошнотворный запах щелочного мыла и гниющей капусты. Помнил, как дети замолкали, едва заслышав тяжелые шаги в коридоре, как дрожали в ожидании своей очереди на порку. Болезни там не лечили — они были приговором, который исполнялся в тишине. И никто не приходил на помощь. Никакие целители не спускались с небес.       Он помнил, как в бомбоубежищах слушал, как другие мальчишки шептались о Дьяволе, о том, что тени под кроватями могут оживать, что монстры прячутся в подвале, что война — это испытание Бога за их грехи. Но он знал, что настоящие монстры жили не там. Они носили чёрные одежды. Они читали псалмы. Они заставляли их молиться, а потом избивали за то, что молитвы были недостаточно искренними.       Они до одури боялись ада, не понимая, что Том Реддл уже давно в нем живет.       Магия стала не просто даром угасающей матери. Она стала его броней. Оружием. Единственной личной собственностью в мире, где у него не было даже собственного имени. И когда в семь лет он понял, что способен возвращать боль, он нащупал свой шанс на выживание.       Но даже этого было мало.       Август тысяча девятьсот сорокового. Лондон полыхал.       Вой сирен ввинчивался в уши, сливаясь с треском обрушающихся зданий и истошными криками. Том помнил удушливый мрак убежища, где воздух был пропитан пылью и животным страхом. Помнил, как дрожала земля, как сыпалась с потолка штукатурка, оседая на волосах тех, кто судорожно молился в темноте.       Он не молился. Он просто до животного ужаса боялся.       Это был не страх самой смерти, а страх абсолютного бессилия перед ней. Потому что он — юный маг, умеющий ломать чужую волю и подчинять себе змей — оказался жалкой песчинкой перед лицом падающих с неба бомб. От них нельзя было защититься ни заклятием, ни мольбой. Они превращали людей в обугленное мясо, не спрашивая о чистоте крови.       Именно в том подвале Том Реддл осознал: спасителей не существует. Ни Дамблдор в своем нелепом сливовом костюме, ни Министерство, ни сама Судьба не придут ему на помощь. Свое бессмертие нужно вырвать из глотки мироздания собственными руками.       И он нашел способ.       Смерть можно обмануть. Можно расчленить саму суть мироздания, разорвать душу на кровоточащие куски и впаять их в вечность.       Правая рука Тома машинально скользнула к левой, пальцы погладили холодный камень на фамильном перстне Мраксов.       И теперь, спустя десятилетия, когда весь магический мир цепенел от одного звука его имени, когда те самые надменные аристократы ползали перед ним на коленях, целуя полы его мантии, — эта женщина, эта француженка с глазами цвета старого янтаря, одним своим существованием воскрешала в нем забытый страх.       Сомнение. Чувство собственной уязвимости.       Он не собирался этого терпеть. Если в этом мире есть что-то, чего он не понимает, значит, это «что-то» потенциально способно его уничтожить.       Он вывернул магию наизнанку, переписал ее законы под себя, стал самым страшным кошмаром этой эпохи. Но загадка Делаж и ее кристально чистый магический след, не поддающийся ни одному закону Темных Искусств, обращали его обратно в слепого мальчишку.       Самым мерзким было то, что ни ожерелье, ни Делаж не прилагали к этому усилий. Ей не нужно было даже открывать рот. Одной вспышки ее чужеродной, нечитаемой магии было достаточно, чтобы бросить ему вызов.       Его магия начала сгущаться, наполняя кабинет потрескивающим озоном. Том ненавидел себя за то, что попался в эту ловушку. Сначала она заставила его смеяться — пусть даже это был смех над ее дерзостью и жалкими попытками вырваться из клетки. Но это была ее первая победа. Эмоция, которую она из него вытянула.       Том резко поднялся и подошел к распахнутой створке высокого окна.       Ледяной ветер Джуры ударил в лицо наотмашь. Далеко внизу, под черными стенами особняка, бесновался океан. Тяжелые свинцовые волны с яростным грохотом разбивались о скалы, разлетаясь мириадами брызг, которые тут же проглатывала тьма. Небо, разорванное штормом, низвергало потоки воды. Все вокруг было пропитано той же мрачной, клокочущей жестокостью, что кипела сейчас в его груди.       Его руки вцепились в каменный подоконник. Ожерелье. Делаж. Труп Поттера. Фрагменты головоломки сошлись с пугающим щелчком.       Схожесть француженки и артефакта не могла быть просто игрой его разума. Это почерк. Если создатели этой дряни спрятали смертельное проклятие за фасадом невинной чистоты, а Анкея была живым воплощением этого парадокса — они неминуемо связаны.       Губы Волдеморта растянулись в хищной улыбке.       Связаны. Разумеется. Тот, кто создал ожерелье, уже провел эту параллель до него.       Но зачем? Кому могла перейти дорогу Делаж? У нее не было реальной власти, только громкое имя и впечатляющий резерв. Двадцать восемь лет. Для чистокровной ведьмы из высшего общества — возраст, граничащий со скандалом. Неудивительно, что кто-то решил наконец заявить на нее права, забрать этот строптивый трофей в награду за свое больное терпение.       Учитывая ее скверный характер — вполне закономерный финал.       Том коротко рассмеялся, вглядываясь в черную бездну океана. На мгновение ему стало по-настоящему смешно от того, что первой мыслью он попытался приписать эту изящную, патологическую жестокость Дамблдору.       Поттера убили ради неё. Чтобы заставить её всплыть на поверхность. Чтобы она проявила себя. Но зачем? Ради чего? Подчинить? Использовать? Уничтожить? Сделать трофейной супругой? Какой изощренный безумец пойдет на убийство, выстилая путь к какой-то ведьме трупами? Что в ней было такого ценного? Или всему виной банальная, идиотская человеческая «любовь»?       Его пальцы сжались на каменном подоконнике с такой силой, что гранит жалобно скрипнул, осыпаясь серой крошкой. Ситуация оказалась сквернее, чем он предполагал. Если этот неизвестный игрок настолько одержим Делаж, что готов разыграть сложнейшую многоходовку с самоуничтожающимися чарами в качестве наживки — значит, его интерес к ней по-настоящему опасен. И, что раздражало больше всего, абсолютно иррационален. Кто способен обладать гениальностью, достаточной для создания подобной магии, и при этом быть настолько беспросветным глупцом, чтобы тратить этот потенциал на женщину?       Алые глаза сузились, в их глубине вспыхнул расчетливый блеск.       Но если они так жаждут её получить… почему бы не бросить им кость?       Идея оформилась мгновенно, и её математическая простота принесла почти физическое удовлетворение. Если этот «кто-то» пытается выманить её из тени, он сам вытолкнет её на свет. Идеальная приманка. Пусть выходят на охоту. Пусть раскроют свои карты.       А затем он захлопнет капкан. Выжмет из них ответы по капле. Выпотрошит их разум, чтобы понять, что же в ней такого особенного. Женитьба? Какая нелепость. Он лично вышвырнет её за Ла-Манш, лишь бы она перестала вносить хаос в его расчеты. Возможно, даже утопит в нем собственноручно. Просто ради того, чтобы архитекторы этого фарса захлебнулись собственным разочарованием.       Будет ли сопротивление? Попытается ли её тайный воздыхатель огрызнуться? Любое сопротивление он раздавит, стерев их существование из ткани реальности так же бесследно, как исчезли чары с того ожерелья. И тогда он, наконец, сможет вычеркнуть эту француженку из своего расписания и заняться делами.       Тонкие губы изогнулись в предвкушающей полуулыбке.       Следующим утром он аппарировал в поместье Малфоев, намереваясь раздать приказы и запустить этот спектакль.       План был безупречен. Дать Делаж иллюзию свободы. Внушить её врагам ложное чувство превосходства. Пусть она появится в людном месте — в Косом или Лютном переулке, где у третьей стороны наверняка расставлены свои глаза и уши. Пусть кукловоды поверят, что она беспечна и уязвима. Пусть сделают шаг из тени.       И в этот момент Долохов сломает им хребты.       Антонин был его лучшим цепным псом, способным в одиночку выкосить отряд. Наживка сработает идеально: Делаж ничего не заподозрит, ведь русский всегда вился вокруг неё.       Привлекать к охране её брата Том даже не думал — старший Делаж всё ещё ставил кровные узы выше идеалов нового мира. А вот к выходкам Антонина, к его театральности и кокетливой наглости француженка давно привыкла. Если он потащит её выпить или прогуляться, она воспримет это как очередную блажь.       И когда за ними придут — Долохов возьмет их живыми.       Всё было выверено. Логично. Холодно. Это был идеальный план.       Но он не учел одной детали.       Не ожидал встретить её здесь. Этим утром. Выходящей прямо из спальни Долохова в гостевом крыле мэнора.       Они столкнулись почти вплотную.       Доли секунды хватило, чтобы дистанция между ними схлопнулась. И прежде чем Том успел возвести ментальные щиты, этот въедливый аромат — гвоздика, крепкий табак и что-то дурманяще-сладкое — ударил по обонянию. Девушка стояла на пороге расслабленно и естественно, словно этот коридор принадлежал ей, словно это Волдеморт был незваным гостем, нарушившим её личные границы.       Взгляд Тома моментально просканировал сцену.       Раннее утро. Мужская спальня. Делаж — подозрительно взбудораженная, с неестественно расширенными зрачками. Долохов за её спиной — помятый, сонный, небрежно застегивающий манжеты рубашки. Разум безошибочно дорисовал картину.       Они вдвоем. Скомканные шелковые простыни. Её волосы, разметавшиеся по подушкам, сбитое дыхание под грубыми руками Антонина. Ухмыляющийся Долохов, шепчущий ей на ухо свои пьянящие пошлости, зарываясь пальцами в эти русые пряди.       Образ оказался настолько ярким и физически омерзительным, что Тому захотелось вырвать эту сцену из собственного разума. Острый укол ярости мгновенно заледенел, обратившись в кристальное презрение.       Он смотрел на неё, и алая радужка подернулась пеленой тщательно выверенного безразличия.       Она могла сколько угодно играть в недосягаемую загадку, но в конечном итоге оказалась такой же, как и все остальные. Жалкой жертвой примитивных соблазнов, утренней небрежности и дешевых интрижек. Раздражение ледяным ядом разлилось по венам. Похоть. Грязная страсть, сжирающая разум и лишающая контроля.       Смертные так отчаянно в ней нуждаются. Они маскируют свою уязвимость красивыми словами вроде «тяги» или «привязанности», поддаются инстинктам и становятся предсказуемыми, управляемыми кусками плоти. Он давно перерос эту грязь. Расколы души вытравили все плотские потребности так давно, что он даже не помнил, когда именно это исчезло. Четвёртый крестраж? Пятый? Или после той старухи Хепзибы?       И вот теперь, в самом сердце его власти, его люди позволяют себе утопать в этой мерзости. От Антонина он другого и не ждал. Но она? Чистокровная незамужняя аристократка с претензией на исключительность — безупречно вжившаяся в роль легкомысленной девки, покидающей чужую постель на рассвете. Позор.       — Неужели я помешал?       — Всё зависит от того, за чем именно Вы пришли, мой Лорд.       Её тон был возмутительно спокойным, почти сладко воркующим. Том заметил, как чуть дрогнули уголки её губ в полуулыбке.       Когда это всё закончится — он её убьёт. Обязательно.       — Очевидно, не за тем, за чем пришли Вы.       Он насладился моментом. Безупречный выпад, унижающий её одним полунамеком. И тут же нанес второй удар:       — Хотя, должен признать, я удивлен. Вы выглядите вполне сносно, в то время как Антонин напоминает человека, пережившего дуэль со мной. Неужели даже его хваленое мастерство в постели не смогло вас вымотать? Ваш свежий внешний вид — безусловный удар по его репутации.       Драматичный вздох Антонина слегка его развеселил, но Делаж, разумеется, не позволила ему насладиться триумфом сполна.       Она не вспыхнула праведным гневом, а лишь чуть прищурилась, словно разглядывая что-то забавное, но совершенно безопасное.       — Боюсь, я не могу ни подтвердить, ни опровергнуть, насколько Долохов хорош в постели, — протянула она, прямо выдерживая его взгляд. — Так как ночью меня здесь не было.       Том замер.       Пауза длилась микросекунду. В её янтарно-зелёных глазах не было ни лукавства, ни лжи. Только прямая, равнодушная правда.       Но почему она улыбается?..       И в ту же секунду скрученный в груди узел лопнул. Простое, рациональное удовлетворение исследователя. Он не ошибся в ней. Делаж всё-таки не оказалась предсказуемой пустышкой.       Когда она сообщила, что зашла за Антонином лишь в поисках собутыльника, Том едва не рассмеялся вслух. Птичка сама летит прямо в расставленные силки.       — Сейчас семь утра, — произнёс он, плавно вскинув бровь с холодным недоумением. Сама мысль о питейном марафоне в столь невыносимо ранний час казалась нелепой аномалией. — Надеюсь, мне не придётся быть свидетелем пьяного дебоша в поместье? Даже не знаю, кто из вас потенциально опаснее — пьяный русский или пьяная француженка. Убийственная комбинация.       Делаж улыбнулась — легко и безоблачно:       — Ох, определённо нет! Мы с моим дорогим Антонином направляемся в некую «Белую Виверну», поэтому Вам беспокоиться не о чем.       «Белая Виверна». Злачное место в Лютном переулке. Отлично.       Том набрал в грудь воздуха, готовый выдать очередную уничижительную реплику. Но вместо слов он снова вдохнул её.       Гвоздика, терпкий табак и эта пряная нота. Он физически ощутил, как этот запах вплетается в кислород, липнет к коже, вторгается в легкие с такой наглостью, будто имеет законное право быть частью его реальности. Ему захотелось разрушить всё вокруг.       Том издал глубокий, рваный вздох и резко шагнул вперед. Огибая девушку, он двигался с пугающей, почти болезненной стремительностью — словно от физического ожога. Полы мантии взметнулись черными крыльями.       Ему нужно было окно. Нужно впустить холод, который вытравит её присутствие и смоет это чертово ощущение её близости.       Тяжелые створки с грохотом распахнулись от взмаха тисовой палочки. Стылый утренний воздух ворвался в спальню, разбивая невыносимую атмосферу. Дышать стало легче.       Долохов сверлил его хмурым взглядом, но Том проигнорировал русского. Сделав глубокий, медленный вдох, он загнал инородные эмоции обратно под ледяной панцирь окклюменции. И только после этого обернулся.       Она всё ещё стояла в дверях. Наблюдала за ним. Пыталась читать между строк.       Том едва заметно прищурился, небрежно перекатывая палочку между пальцами. Он снова полностью контролировал себя.       — В таком случае, мне, наверное, стоит опасаться за посетителей сей богадельни, которым не посчастливится стать свидетелями вашего пьянства. Мадемуазель Делаж, Вы свободны. Оставьте нас с Антонином наедине, наш с ним разговор не займёт много времени.       Он видел, как её взгляд скользнул по его руке и на долю секунды задержался на побелевших костяшках пальцев. Как она склонила голову в жесте грациозной покорности, но в уголках её губ промелькнула тень торжествующей улыбки.       — Как скажете, мой Лорд.       Её уход был безупречно спокойным. Том смотрел ей вслед не двигаясь, просто запоминая и фиксируя. И с каждым её шагом вдаль, с каждым мгновением, уносящим прочь этот запах, его расчетливая ярость лишь становилась острее.              Том не сразу перевел взгляд на Долохова. Когда он наконец это сделал, русский все еще хмурился, изучая его со слишком проницательным прищуром — так, будто успел увидеть больше, чем ему полагалось.       — Что? — обманчиво тихо, на грани змеиного шипения, процедил Реддл.       — Ничего, — Антонин оказался на удивление краток. Он покосился на распахнутые створки, впускающие ледяной утренний сквозняк, и демонстративно растер плечи. — Просто не замечал, что в комнате стало так… жарко.       Волдеморт проигнорировал укол. Он медленно прошелся по спальне, скользя брезгливым взглядом по её хаосу: смятые простыни, разбросанные фолианты, измятые пергаменты. Визуальные следы ночи, которой на самом деле не было, но которую его собственный разум уже успел детально отрисовать и теперь яростно предавал огню.       Раздражение требовало выхода. Короткий, жесткий взмах тисовой палочки — и разбросанные книги с сухим стуком сложились в неестественно ровную, идеальную стопку на столе. Ему физически необходимо было навязать этому месту абсолютный порядок, чтобы стереть даже намек на недавнюю пошлую картину в своей голове.       — Сегодня ты пьешь, но остаешься в абсолютном рассудке, — бросил Том, не оборачиваясь. — Глаз с неё не спускать. У меня есть все основания полагать, что твоя драгоценная мадемуазель, — он едва не выплюнул этот титул, — истинная причина инцидента с Поттером. За ней кто-то последовал в Британию. Кто-то исключительно одаренный и одержимый. Велика вероятность, что сегодня с ней попытаются выйти на контакт. Если это произойдет — немедленно вызываешь меня и берешь этих идиотов живыми.       — Всё настолько серьезно? — Долохов лениво потянулся, скрипнув суставами. Его поза оставалась расслабленной, но взгляд мгновенно стал цепким и хищным.       — Если бы это была шутка, Антонин, ты бы уже захлебывался собственной кровью за то, что тратишь мое время, — ледяным тоном отозвался Волдеморт.       Пожиратель Смерти благоразумно промолчал, ожидая дальнейших инструкций и наблюдая, как его Лорд беспричинно испепеляет взглядом идеально ровную стопку книг.       Внезапно тишину разрезал вопрос. Тихий. Почти задумчивый.       — Что же в ней такого, Антонин?       Том задал его исключительно в исследовательских целях. Ему нужно было препарировать мотивы этой неизвестной третьей стороны. Понять логику Абраксаса, чье больное сердце так жалко и бесстыдно просвечивало сквозь зрачки каждый раз, когда Малфой смотрел на француженку. Понять, наконец, самого Долохова… хотя с этим животным всё как раз было предельно ясно.       Но Антонин, обычно не лезущий за словом в карман, на секунду откровенно опешил. А затем, разумеется, понял всё совершенно превратно.       В темных глазах русского вспыхнул тот самый азартный, масленый блеск, выдававший в нем неисправимого лицедея. Игрока, для которого слова были не средством коммуникации, а сценой для бенефиса.       — Ах, мой Лорд! Как Вы можете не понимать?! — Долохов всплеснул руками с такой экспрессией, будто обращался к галёрке.       Спрашивать об этом Антонина было грандиозной ошибкой. Худшим тактическим решением за всё утро.       Том прекрасно осознавал, чем чреваты подобные вопросы. Заговори с Долоховым о женщине — тем более об этой женщине — и вместо сухого отчета получишь тошнотворную оду в прозе.       И всё же он спросил. Зачем?       Потому что его холодный, совершенный разум давал сбой. Он искренне не постигал, как чья-то мнимая ценность могла заставить гениального мага убить Генри Поттера ради простой комбинации. Для Тома Делаж не представляла никакой сакральной значимости.       Но расплачиваться за этот миг исследовательской слабости пришлось жестоко. Долохов не мог просто пожать плечами и сказать: «Она красива, умна и опасна». Нет. Он разразился монологом.       Том стоял, скованный собственным вопросом, и слушал. Пять минут. Десять. К концу тирады он потерял счет времени, борясь с непреодолимым желанием спалить эту комнату дотла вместе с её невыносимо воодушевленным обитателем.       Антонин расхаживал перед ним и с цыганским пафосом вещал о том, что Анкея — это «чистое воплощение интриги, изящества и порочной французской чувственности». Он распевал дифирамбы её изысканным манерам, восхищался тем, как виртуозно она превращает светскую беседу в дуэль на клинках. А затем, окончательно потеряв берега, с упоением перешел к описанию её походки, линии ключиц и изгиба шеи.       Когда же Долохов добрался до её бедер и, не в силах сдержать восторга, сопроводил свои слова откровенно непристойным, пластичным жестом рук — терпение Волдеморта лопнуло.       Силенцио сорвалось с тисовой палочки быстрее мысли.       Лицо русского мгновенно перекосилось в немом возмущении. Он открывал и закрывал рот, как выброшенная на берег рыба. Том смерил его взглядом, полным абсолютного, тяжелого презрения к этой кричащей, безвкусной человеческой слабости.       — Если ты позволишь себе подобную неосторожность на задании, — процедил Волдеморт, брезгливо отворачиваясь, — тебя не спасет статус моего лучшего бойца. Я лично скормлю то, что от тебя останется, её взбешенному брату. Если, конечно, к тому моменту я сам не решу пустить тебя на ингредиенты.       Бросив еще пару коротких, безжалостных приказов касательно их предстоящего кутежа в Лютном, Темный Лорд стремительно покинул спальню.       Долохов остался стоять посреди комнаты в унизительном безмолвии. И с очень смутным, но навязчивым подозрением, что сегодня ему следует опасаться не столько неизвестных врагов, сколько того, чья ярость только что едва не выжгла здесь весь кислород.       

***

      Предвкушение, тёмное и холодное, пульсировало в крови, когда Лорд Волдеморт переступил порог «Белой Виверны». Сигнал Долохова, обжегший Метку, обещал зрелище, ради которого стоило покинуть Мэнор.       Окинув взглядом зал, Том едва заметно, удовлетворенно усмехнулся. Сомнительный злачный кабак превратился в живописный алтарь разрушения. Разнесенная в щепки мебель, хрустящее под сапогами стекло и липкие, расползающиеся по доскам лужи крови не оставляли сомнений: бойня была жестокой. Если уж его лучший цепной пес выглядел настолько помятым, едва держась на ногах и прижимая к себе плетью повисшую руку, значит, дичь оказалась на редкость крупной.       Он, как всегда, не ошибся.       Уцелевшие нападавшие встретили его появление с неожиданным для их возраста хладнокровием — попытались дать последний, отчаянный отпор. Похвальная, но безнадежно тупая бравада, учитывая, насколько их измотал Антонин и — что было любопытно — Делаж. Волдеморт позволил себе один ленивый, скучающий взмах тисовой палочки. Тяжелая магия ударила по нападавшим, впечатывая их в стены и оглушая с унизительной легкостью. Он не собирался убивать их здесь, среди дешевого пойла, прогоревших свечей и смрада чужого отчаяния. Для душевных бесед у него имелись куда более подходящие подвалы.       Взгляд красных глаз скользнул по таверне, зацепившись за распоротое, истекающее кровью тело в углу. Почерк Долохова читался безошибочно. Сам же русский сейчас напоминал недобитого инфернала.       — Что за возня со стариками? И это мой лучший боевой маг, которого я натаскивал лично? — ледяным тоном бросил Том, сканируя Антонина диагностическими чарами.       Оценив масштаб повреждений и поняв, что Долохов не сможет аппарировать самостоятельно без риска расщепления, Волдеморт отправил безмолвный приказ Руквуду и Лестрейнджу прибыть на место.       — К моему величайшему удивлению, шкуру мне спасла моя муза, которую натаскивали Вы, — прохрипел русский, с мучительной грацией левитируя к себе уцелевший стул и тяжело на него оседая. Он кивнул в сторону трупа: — Если бы не она, я бы уже составлял компанию этому джентльмену на том свете. Не зря мадемуазель приняли в наши ряды, мой Лорд. Хоть её таланты и не слишком пригодились в столь интимной обстановке, но сдохнуть она мне не дала. Исключительно из любви к командиру!       Спасла Долохова, значит? Какая... самоотверженность. Пожалуй, стоило прибыть чуть раньше, чтобы насладиться этим спектаклем.       Кстати, о ней.       Том прищурился, только сейчас замечая осевшую в дальнем углу француженку.       То, как она выглядела, вызвало в нем жгучее, иррациональное отторжение. И что бесило больше всего — причиной этого жалкого состояния был не он. Вместо дерзкого вызова и ядовитого блеска, которым она привыкла в него бросаться, он видел лишь болезненную слабость.       Самоуверенная, неприступная аристократка, чья ледяная надменность вызывала у него парадоксальное желание одновременно изучать её и ломать, сейчас казалась унизительно хрупкой. Кто-то другой посмел разрушить её безупречную оборону. Кто-то другой заставил её почувствовать ту беспомощность, которую Лорд Волдеморт считал своей личной прерогативой. Холодный гнев смешался с едким разочарованием. Он слишком долго ждал момента, когда сможет прижать её к стене, увидеть сломленной, загнанной в угол, полностью зависимой от его воли. А эти ничтожества посмели украсть его триумф.       Том приблизился к девушке. Пальцы дернулись от острого желания схватить её за подбородок, вздернуть лицо и заставить смотреть на него. Эта чужая, навязанная ей слабость выводила его из себя. Если ей суждено было пасть, то только от его руки. Только он имел право сдирать с неё маску высокомерия.       Но вместо жестокой хватки его длинные пальцы небрежно скользнули по её перепачканной шее, нащупав тяжелый металл. Медальон.       Наконец-то он мог рассмотреть его вблизи.       Вещь была древней и поразительно тонкой работы. Под подушечками пальцев ощущалась филигранная гравировка феникса с распахнутыми крыльями. В центре мерцал рубин, чья идеальная огранка ловила тусклые отсветы магического пламени, переливаясь густым, почти кровеносным блеском.       Потертая латынь по ободку.       «В пламени возрождается, где жизнь находит свой конец».        Семейный девиз? Слишком слащаво. По уровню претенциозности могли бы посоревноваться с Блэками.       Но его внимание зацепилось за другое.       По её коже текли темные струйки крови, однако источник кровотечения оставался невидимым. Кровь словно просачивалась из ниоткуда. Красные глаза опасно сузились, когда пришло понимание.       Чары сокрытия.       Он сталкивался с подобным: тщеславные чистокровные ведьмы часто накладывали на артефакты косметические иллюзии, чтобы скрыть шрамы, увечья или следы проклятий, портящие их идеальную кожу. Кто-то прятал за ними недостатки, кто-то — свое темное прошлое.       Медальон был всего лишь болванкой с набором косметических и скрывающих рун. Банальная безделушка.       Очередная загадка рассыпалась прахом, оставив после себя лишь горькое послевкусие. Уже второй артефакт за неделю оказался пустышкой. Значит, нападавшие пришли не за медальоном. Они пришли конкретно за ней. Идеально.       Он перевел взгляд на её лицо. Янтарно-зеленые глаза, всегда полыхавшие сопротивлением, потускнели, уступая мертвому блеску рубина на груди. Анкея тяжело прикрыла веки и обмякла. Еще одно безмолвное диагностическое заклинание, брошенное уже в неё саму, показало обширные внутренние повреждения. Следы тяжелой Темной магии высасывали из нее жизнь.       За спиной хлопнули хлопки аппарации. Прибывшие Лестрейндж и Руквуд тут же рассредоточились, оценивая обстановку и пленников.       Волдеморт выпрямился, мгновенно стирая с лица любые признаки заинтересованности.       — Стариков — в подземелья Мэнора. Подлатайте их так, чтобы не подохли раньше времени, — он холодно оскалился. — Августус, пока я буду занят, начнешь допрос. И пусть старший Делаж к вам присоединится. Уверен, ему будет крайне любопытно узнать, кто посягнул на жизнь его драгоценной сестры. Долохова и француженку — к целителю. Чтобы к моему возвращению оба стояли на ногах. Ясно?       Пожиратели коротко склонили головы. Лестрейндж бросился к девушке, осторожно поднимая её обмякшее тело с пола.       Том резко развернулся, вышел в промозглый переулок и аппарировал обратно в свой особняк. Ему нужно было забрать то проклятое ожерелье-пустышку. И заодно обновить собственную порцию зелья, скрывающего последствия расколов души.       Разумеется, всё, что касалось этой невыносимой иностранки, шло вразрез с любыми планами.       Как бы ему ни хотелось спуститься в подземелья и лично вырвать правду из разума нападавших, приоритет пришлось отдать её спасению. Потерять единственную зацепку и сильного ритуалиста, так и не разгадав её истинную ценность, было бы непростительной расточительностью.       И вот он стоял здесь, в одной из гостевых спален мэнора. Воздух был пропитан запахом крови, целебных зелий и отчетливым смрадом паники. Где-то на периферии сознания дребезжал голос Вальбурги Блэк, пытающейся найти оправдания некомпетентности своего семейного колдомедика. Но её лепет не интересовал.       Интересовало лишь то, что Делаж всё ещё не приходила в себя, а целитель с посеревшим от ужаса лицом бубнил, что на её теле нет ни единого следа ранений.       Что за горячечный бред?       Он лично сканировал её в таверне. Он собственными глазами видел, как остаточные эманации проклятий сжирали её жизненные силы.       Короткий, небрежный, но безжалостно точный взмах палочки — и магия беспрекословно повиновалась его воле. Над телом француженки вспыхнула сложная голографическая диаграмма. Золотистые линии и рунические срезы прошили её плоть, считывая каждый пульсирующий сосуд, каждый нервный узел, каждый магический канал.       Идеально.       Абсолютно здоровое тело. Никаких повреждений внутренних органов. Никаких микротрещин в костях. Никаких следов некроза от проклятий, которые должны были разорвать её изнутри.       Том медленно выдохнул. Длинные пальцы сцепились за спиной в мертвый замок, хотя лицо оставалось жуткой, непроницаемой маской. Несколько секунд он просто смотрел на сияющую диаграмму, отказываясь верить. Снова взмах. Снова сканирование. И снова система выдала кристально чистый результат.       Раздражение в груди кристаллизовалось в чистую, звенящую ярость.       Идеальное физическое здоровье и такой же стерильно-чистый магический фон! Он что, теряет рассудок? Салазар свидетель, он был бы готов обвинить в этом собственное зрение, если бы не трясущийся в углу колдомедик с аналогичным диагнозом.       Если ей не вливали в горло ударные дозы исцеляющих зелий, то как плоть могла так стремительно регенерировать?       Очередная дьявольская, не поддающаяся никакой логике аномалия. Ему казалось, что он разобрал природу магии до атомов, но эта женщина одним своим существованием насмехалась над фундаментальными законами.       На всякий случай он еще раз просканировал снятый с неё медальон. Тот же результат: мелкие косметические чары. Никакой защиты. Никакого исцеления. Так как она, черт возьми, восстановилась?       Волдеморт замер у изголовья кровати, вглядываясь в бледное лицо Анкеи. Чувство острой неправильности происходящего сверлило мозг.       Она лежала слишком неподвижно, слишком тихо. Выцветшая, обесточенная копия самой себя. Пустая оболочка, лишенная той язвительной, дерзкой энергии, которая неизменно выводила его из равновесия. Том привык к другой Делаж: с гордо вздернутым подбородком, с вызывающим пламенем в глазах, с этим изводящим умением держать удар и разговаривать с ним так, будто они стоят на одной ступени.       А сейчас её лицо казалось чужим мертвым слепком.       Её тело, привыкшее к плавным, почти кошачьим движениям, было сковано неестественной, сломанной неподвижностью. Будто из неё просто вытащили стержень.       И это приводило его в бешенство.       Не потому, что его трогала её боль — ему было плевать на её страдания. Но видеть её такой — пустой, безвольной марионеткой — было оскорбительно.       Она должна быть здесь.       В сознании.       С ними.       С ним.       Она обязана открыть глаза, чтобы почувствовать его холодную ярость. Чтобы увидеть, как он заставит её подчиниться. Как он сам обрушит на неё проклятия в наказание за то, что её тайны заставляют его сомневаться в собственном могуществе. Только он имел право ставить её на колени.       — Что уже пробовали?       Ответ Вальбурги был столь же жалок, как и всё её поведение в последние десять минут. Том почти не слушал, выхватывая из сбивчивого, испуганного лепета лишь ключевые маркеры: «Империус», «зелья», «окклюменция».       И это доводило его раздражение до предела.       Они пытались влить в неё зелья, но даже в беспамятстве её челюсти оставались сжаты, а магия отторгала инородное вмешательство. Тонкие губы Реддла искривились. Разумеется. Даже на грани небытия эта девица умудрялась диктовать свои условия.       Последовавшая череда их действий напоминала фарс: они пытались пробудить её «Эннервейтом», когда девчонка была в магической коме; пытались наложить «Империус» в редкие секунды её полузабытья, но воля француженки, даже раздробленная, не впускала чужаков. А попытки Долохова пробить её ментальные блоки — мага, чья легилименция была на уровне грубого тарана, — и вовсе были обречены на провал. Бездари. Напыщенные, бесполезные бездари.       — Легилименс! — холодное пламя внутри него требовало выхода, но он кристаллизовал его в единый, острый как игла импульс.       Тщетно. Он наткнулся на невозможную стену ментальных барьеров. Такую защиту не воздвигают в бреду. Она была неестественно прочной для человека, который одной ногой стоял в могиле — или, в случае Делаж, уже заглядывал в пасть к самому Дьяволу.       Он надавил сильнее.       Давил, пока её тело не выгнулось в судороге, пока по бледной, почти прозрачной коже не пробежали волны боли, а дыхание не стало рваным, клокочущим. Она сражалась. Даже без сознания она отстаивала право на неприкосновенность своего разума.       — Том, у неё же… кровь!       Его имя.       Из всех слов, что Вальбурга могла изрыгнуть в этот момент, она выбрала это проклятое клеймо.       Ярость вспыхнула в нем алой вспышкой, подобно распахнутым крыльям самой Смерти. Как она посмела? Как она посмела низвергнуть его до этого ничтожного звука в момент, когда он был на грани триумфа, когда он готов был выпотрошить разум этой женщины, лежащей перед ним?!       «Том».       Звук, похожий на плевок в лицо. Прямое попадание в шрамы прошлого, которые никогда не затягивались до конца.       «Том, ты снова пугаешь детей. Том, ты опять украл вещи. Том, что ты за чудовище, раз Господь обделил тебя душой?»       Он не был Томом. Том Реддл умер в кабинете Дамблдора, в приютских коридорах, в подземельях Слизерина. Он сжег этого мальчишку, не оставив даже пепла.       Он — Лорд Волдеморт.       — Не смей. Произносить. Это имя, — его голос прозвучал как удар хлыста. — Вон из комнаты. Я сам разберусь с этими зельями.       Он даже не зафиксировал момент, когда Вальбурга, бледная от ужаса, покинула спальню. Алые глаза были прикованы к Анкее Делаж.       Он стоял над ней, и нечто необъяснимое удерживало его руку. Это было иррационально. Опасно. Он находился в той стадии бешенства, в которой любое живое существо должно быть стерто в порошок, распылено на атомы — но её он не коснулся. Почему?       Оставался последний, самый грязный способ взломать её щиты: довести тело до критического истощения, заставив магическое ядро бросить все силы на выживание, оголяя разум.       Челюсти стиснулись. Внутри него вели спор два голоса. Один — логичный, стальной, уверенный — твердил, что цель оправдывает средства. Что нужно влить в неё зелье, пробудить и вырвать ответы. Другой — темный, вкрадчивый, подобный змее в высокой траве — шептал, что ему не понравится то, что он найдет за её барьерами. Ему хотелось, чтобы она была в сознании, когда он будет выжигать её секреты. Чтобы она видела свой крах.       Ведь именно поэтому палочка дрогнула, когда он направил её на Делаж ещё раз?       Он выдохнул. Медленно. Холодно. Цепляясь за ледяную кромку рассудка, как за единственный якорь.       — Круцио.       Её тело содрогнулось в беззвучном спазме. Каждая жила натянулась, как струна перед разрывом. Она не закричала — у неё не было сил даже на стон. Магические токи вокруг кровати вспыхнули тревожным багрянцем, сигнализируя о критическом разрушении. Отлично. Теперь, когда плоть была сломлена, разум должен был сдаться.       — Легилименс.       Стены рухнули. Магия Анкеи, измотанная болью, отступила внутрь, давая Тому полный, неограниченный доступ. Он поднес флакон к её полуоткрытым губам, заставляя сделать глоток, и занес палочку для окончательного подчинения.       — Импери…       Толчок.              Произошёл коллапс.              Магия схлопнулась, как капкан, защёлкнувшись вокруг его разума, и он, на одно короткое мгновение, оказался втянут в чужое воспоминание.              Тёплая ночь. Летний воздух, пропитанный ароматами трав и далёкой грозы. Мягкая простынь на земле, впитавшая в себя дневное тепло, и двое, лежащие рядом. Мужчина, тёмный, словно само небо над ними, с рассыпавшимися волосами, с губами, оставляющими ленивые поцелуи на её коже. Его голос низкий, обволакивающий, полный чего-то, что Том едва ли мог назвать иначе, чем привязанностью.              Лу? Это ещё кто? Какие, к чёрту, сотни лет? Что за сентиментальный бред?              Потом он увидел её.              Перед ним, в зыбкой полутьме воспоминания, она предстала в той уязвимости, в которой он даже не представлял её увидеть. Лежащая на спине, полностью обнажённая, освещённая мягким лунным светом, она выглядела ещё более покорённой, чем на полу «Белой Виверны». Но это не было поражением, не было насильственным сломом, не было тем моментом, которого он ждал, которого он добивался.              Нет.              Это было чем-то большим.              Она сдавалась по собственной воле.              В её голове не было страха, не было сопротивления. Только тёплая, медленная покорность, которую она даже не осознавала. Спокойствие, от которого у него внутри всё сжалось в нечто ледяное, несгибаемое. Она не боролась. Она не пыталась защититься, не выстраивала стены.              Делаж лежала перед этим человеком, и её нагота не была оружием или вызовом. Это было нечто более откровенное в своей сути. Он видел её слабость. Истинную, первобытную уязвимость, которую люди прячут глубже, чем самый постыдный грех.              Это было другое подчинение.       Другому мужчине.              Не то, что он планировал заставить её испытать, когда она наконец преклонится перед ним. Не то, что он вырвал бы из неё силой, ломая её защиту, заставляя смотреть ему в глаза, пока она стояла бы на коленях в момент осознания своего поражения.              Его магия вспыхнула, взметнулась вихрем ярости, как пламя, внезапно поглощающее всю комнату.              Мгновение — и он вырвался из её сознания.              Челюсти были сжаты до хруста, пальцы на палочке побелели от напряжения.              Он смотрел на неё, лежащую перед ним в реальности — бледную, неподвижную, с рассыпавшимися по подушке волосами, и его злость хлестала по нервам.              Потому что теперь Том Реддл знал, какого уровня подчинения он хотел от Анкеи Делаж. Когда он сломает её, когда заставит её склонить голову, когда раздавит её волю до самого основания — он не остановится.              Он заберёт у неё всё. Включая обнажённый до неприличия и основания взгляд её янтарно-зелёных глаз.       Том не знал, что за чувства крылись в её осторожных касаниях этого незнакомца. Но он хотел их все.       Простой смертью она не отделается.