Часть 38. Прелести брака

      «Хороший брак — это такой брак, в котором каждый из супругов втайне подозревает, что он заключил сделку выгоднее, чем другой»

      Брак.       Когда-то это слово означало для него ровно ничего. Звук, лишённый веса, такой же чужой, как воскресные псалмы, которые их заставляли бубнить в продуваемой насквозь часовне приюта Вула.       И всё же он помнил, что вкладывали в него взрослые. Те самые, в накрахмаленных воротничках и с молитвенниками под мышкой, что воспитывали в сиротах добродетель кулаком и Писанием. В их устах брак был чем-то средним между долгом и наказанием господним. Священный союз перед Богом. Кольца, фата, нерушимая клятва у алтаря. Покорная жена, что встречает мужа горячим ужином и кротким взглядом, пока тот проливает кровь где-то на материке во имя короля и Родины. Выводок краснощёких наследников долгов, которых надлежит плодить исправно и без удовольствия, ибо удовольствие греховно. Общая фамилия. Семейный очаг. Тихая, размеренная, насквозь маггловская пошлость. Поразительно похожая на чистокровную.       Том Реддл, наследник Слизерина, не находил себе места ни в одной из этих картин.       Не потому даже, что презирал её, хотя презирал, разумеется. А потому, что не находил в ней себя. В мире горячих ужинов, коих в его жизни было и так мало, вязаных салфеток и тихих жён, ожидающих с войны, для него попросту не было предусмотрено места. Он рос с твёрдым, выкованным в одиночестве убеждением, что предназначен для иного, для большего, для вечного, и любая форма быта казалась ему оскорбительно мелкой. Размениваться на герань и фотографию в рамке мог тот, кому нечего предложить вечности. Ему было что.       Так что в собственных стратегических расчётах, простиравшихся на десятилетия вперёд, графа «супруга» неизменно пустовала. Лорду Волдеморту жена была без надобности. Лорду Волдеморту вообще мало кто был надобен. Эту мысль он методично возделывал тридцать с лишним лет, как иные возделывают сад.       Точно так же, как и убеждённость в собственной абсолютной неуязвимости перед плотскими слабостями.       Том не строил иллюзий относительно природы своего тела. Он предполагал, чем расплачивался, выменивая душу на вечность по кускам. Знал и тот самый момент, когда огонь, что обыкновенно сводит смертных с ума и толкает их на восхитительные глупости, окончательно погас в нём, оставив после себя холодную, выжженную пустошь.       Последний раз, когда он снизошёл до того, чтобы пустить в ход собственное обаяние как отмычку, обернулся поучительным фиаско. Старуху Хэпзибу Смит он намеревался всего лишь обворожить, ровно настолько, чтобы выманить из её коллекции чашу Пуффендуй. Просчёт вышел колоссальный. Эта расплывшаяся, увешанная фальшивыми кружевами и удушливыми благовониями гора плоти восприняла учтивость молодого помощника лавки как разрешение и принялась тянуть к нему унизанные перстнями толстые пальцы с такой слащавой, кокетливой настойчивостью, что его едва не выворачивало наизнанку всякий раз, когда она хихикала и склонялась ближе, обдавая его запахом пудры, прогорклых сладостей и старческого пота. Она называла его «милым мальчиком». Она кормила его пирожными с собственной вилки. Она клала свою липкую ладонь ему на колено и трепетала ресницами, воображая, будто оказывает ему великую честь.       К тому моменту, как он наконец выудил у неё чашу и семейный медальон, который эта старая тварь выкупила чуть ли не за кнат (а заодно избавил мир от самой Хэпзибы), всякий теоретический интерес к женскому полу, ещё когда-то теплившийся в нём по молодости, издох в нём тихо, окончательно и, как ему тогда казалось, навсегда. Артефакты он получил. Заодно с пожизненной, въевшейся под кожу брезгливостью ко всему, что хоть отдалённо напоминало вожделение. Вернулся в свою съёмную комнату в Лютном. Помылся раз. Помылся второй. Третий. Пока тело не перестало отдавать сладким смрадом и несуществующими пальцами на спине. Пока кожа не перестала зудеть. Сделка, о которой он не пожалел ни секунды.       Это его никогда не печалило. Напротив, он находил в этом своё превосходство: пока другие пускали слюни и теряли голову, он оставался кристально, оскорбительно трезв.       В юности он и вовсе не понимал, из-за чего весь сыр-бор. Тратить себя на возню потных тел, унижаться до этой животной, скулящей нужды? Когда есть знание, есть сила, есть бессмертие, которое надлежит вырвать у мироздания зубами? А если уж тело совсем настойчиво напоминало о своей досадной биологии, то на этот случай существовали удобно задёрнутый полог кровати и вовремя наложенное Муффлиато. Дёшево, гигиенично, без свидетелей. Он берёг себя для куда более важных вещей и к тридцати одному году так и остался в этом отношении незапятнанным, словно монах. Чистоту он носил как доспех, а не как стыд.       Он наблюдал, как теряли голову его однокурсники, как мужчины крупнее и страшнее его превращались в блеющих идиотов из-за пары женских бёдер, и презирал их с той же холодной брезгливостью, с какой брезгуют плесенью.       Он не нуждался в этом. Он был выше этого.       По крайней мере, так он полагал ровно до того дня, когда её оголённое бедро прижалось к нему на балконе в момент, когда он стал тем самым человеком, открывшим ей правду о её бессмертии. До того дня, когда она жалко вжалась в него в саду, ища спасения от его же змей, и когда он впервые за столько лет узнал, как ощущается голод, не имеющий ничего общего с пустым желудком. Голод, который, к слову, вынудил его потом ещё добрых полчаса наматывать круги вокруг поместья, в тщетной надежде, что мозг перестанет рисовать ему умоляющую на коленях француженку и передавать эту картину члену.       Многолетняя чистота трещала по швам под её хрупкими руками и отчаянной мольбой о спасении от змей. И самое унизительное заключалось в том, что трещина эта его не пугала.       В своё оправдание Том мог привести лишь одно: вчерашний день оставил между ними непростительно много незавершённого. Развратная выходка в кабинете, её галлюцинации, ванная, спальня, тихая истерика — всё оборвано на самом интересном месте. Слишком мало удовольствия в том, чтобы смотреть на голую женщину в слезах и соплях. Пусть даже на такую, чей образ он давно приноровился откладывать в памяти всякий раз, когда свет — лунный ли, свечной — ложился на неё непозволительно удачно. Наклон шеи в полумраке кабинета. Она в его руках у обрыва под ночным небом. Серебро на скуле, помятой подушкой. Он собирал эти картинки с терпением коллекционера и пересматривал, как пересматривают трофеи, зная: к витрине больше не будет допущен никто.              Одно отравляло коллекцию.       Он, кажется, не был её первым зрителем.       Чужая память до сих пор услужливо подсовывала то, что он однажды вырвал из её разума.       Тёплая ночь, запах трав и далёкой грозы, простыня, впитавшая дневное тепло. И некто неторопливо водил губами по её коже и сравнивал её со звёздами с самодовольством человека, у которого за душой ни одной свежей мысли. Оды по сиклю за штуку. Вега. Альтаир. Комета, оставляющая горящий след. Третьесортная лирика, зачитанная с таким видом, будто каждая строчка несёт в себе предсказание. «Я — одинокий странник, не допускающий сближения», — вещал этот отшельник, деловито изучая её тело обеими руками. Восхитительная последовательность. Аскет со стоящим членом.       После откровений её братца сомнений не осталось: звездочёт был настоящим. Каким идиотом надо быть, чтобы влезать в память ребёнку, чьё магическое ядро и так нестабильно и формируется? Раз их тётка перекроила девчонке воспоминания, как она кидалась на мёртвые тела матери и отца, то и эта ночь — не лихорадка истощённого рассудка. Слишком связный, слишком телесный кусок памяти, на котором её сознание по какой-то причине захлопнулось.       Стёрли? Сам монах? Кто-то ещё? Вытеснила сама?       Вопрос «почему» Том намеревался однажды задать лично. Фигуранту воспоминания. В формулировках, максимально далёких от дипломатического протокола.       «Неужели за сотни лет ты так и не научился делать женщинам обычные комплименты?»       Её слова, её голос, её ленивая усмешка. Сотни лет. Шутка? Ирония в адрес завравшегося поэта? Или она знала о нём что-то, что делало эту реплику простой констатацией? Разница, между прочим, принципиальная: в первом случае перед ним смазливый шарлатан с задатками декламатора, во втором — существо, дожившее до седых столетий и почему-то коротавшее их на простыне с его женой. Если верно второе, оставалось лишь поаплодировать: у Анкеи, надо признать, феноменальный нюх на бессмертных монахов. И каким образом он столько прожил? Тоже крестражи? Что-то ещё? Было ли это бессмертие?..       Дальше — хуже. «Почему мы снова здесь, в Хуанъяо?» Снова. «Легенда велит Альтаиру раз в год встречать свою Вегу». Раз в год. Не случайная ночь, не оплошность уставшей путешественницы — заведённый ритуал, паломничество, традиция. Сколько лет? Сколько таких ночей осело в её захлопнувшейся памяти, недоступное даже ей самой?       Что, в будущем этот старик тоже объявится? Отлично. Том подождёт его. У него тоже много времени в запасе.              И — самое занозистое. Сириус, который «вспыхивает, горит и неизбежно взрывается, перерождаясь». Перерождаясь. Том снова готов был списать всё на дешёвую лирику, если бы не одно обстоятельство: слово было выбрано слишком точно для человека, не знающего, к кому его применяет. Китаец знал о её природе? Видел её кровь в деле? Тогда возникал вопрос, от которого у Тома сводило челюсть: почему о собственном бессмертии она впервые услышала на балконе Уилтшира — от него, от Тома, — а не от этого ценителя созвездий, судя по всему годами водившего пальцами по её шрамам, до которых ему ещё не удалось добраться, как по священному тексту? Либо тот ничего не понял — и тогда он идиот, недостойный дальнейшего анализа. Либо знал — и промолчал. Оставил её блуждать в потёмках собственной вечности.       Зачем? Что он с этого имел?       Ответов не было. Была только зудящая ярость от того, что везде — на её коже, в её памяти, под её небом — этот блядский звездочёт успел раньше. Везде, кроме главного. Имя ей расшифровал Том. Природу ей открывает Том. Просыпается она — рядом с Томом. Она — его. Пусть подавится своими одами.       Зато вчерашний вечер окупился сполна: гипотеза, которую Том вынашивал не одну неделю, подтвердилась с первой же пробы. То, что изменено и заперто в её голове, вполне способно выйти наружу. Когда она чувствует. Много, сильно, телесно. Он видел это собственными глазами: по окклюментным барьерам ползли трещины, пока она вспоминала минувшие дни. Разглядеть образы сквозь них и протиснуться дальше не удавалось — слишком узки, слишком рваные края, — потому он и вложил ей в пальцы перо. Гениальное в своей простоте решение: пусть сознание само выведет на бумагу ту версию событий, в которую верит. Оно и вывело. Прилежно, до последнего штриха, с усердием отличницы.       Занесла лилию над телом отца. Как же.       Тётка поработала на совесть: на бумаге Анкея не солгала ни единой линией. И вот это вызывало у него отвращение особого, коллекционного сорта. Ментальная магия — тончайшее из искусств. Ею вскрывают разум, как часовщик — механизм, помня цену каждой шестерне. Эти же правили память собственному ребёнку с грацией деревенского коновала, вгоняющего вывих на место сапогом. Восхитительная порода — чистокровные: столетиями молиться на кровь и первыми же пускать её под нож, едва та становится уязвимостью. На кой чёрт стирали реальные воспоминания о телах? Легилименция травмировала её ещё сильнее. Он в четырнадцать разбирал с приютскими завалы после ночных налётов и досыта насмотрелся, что бомбы оставляют от соседних кварталов; позже разглядывал тела и с куда более близкого расстояния — собственного, так сказать, производства. И ничего: вырос человеком трезвого рассудка и завидной цельности натуры. А девчонке подменили пару картинок в детской голове — и извольте: три десятка лет спустя она бросается на всех подряд, не помня, судя по всему, половины собственной жизни. И разгребать это наследство, разумеется, ему. Считай, приданое. Хоть родословная занимательная — и на том спасибо.       Впрочем, халтура их не спасла. Подменённые картинки держались намертво, но запах, ощущение в теле, дрожь в руках и чернила на них же протаскивали истину назад — по капле, контрабандой, в обход самоуправной ментальной защиты. Чувства, подпитанные обидой и магическим всплеском, взламывали изнутри то, что не брала легилименция снаружи. Вывод напрашивался сам и был восхитительно удобен: чтобы достать из неё звездочёта со всеми потрохами (любопытную правду про мать и отца он уже выудил), её нужно заставить чувствовать. Сильнее, чем она чувствовала тогда.       Что ж. Это он мог устроить.       А заодно — наконец разобраться, что произошло с Долоховым. Потому что там что-то произошло: об этом твердило чутьё, которому Том был обязан жизнью не единожды и которое, в отличие от людей, ещё ни разу его не подвело. Анкея всё-таки созналась, что подправила Антонину воспоминание об их дуэли. И сделала это, стоит признать, чище тётки — до реальных событий Том так и не добрался. Правда, не по её вине: его тогда куда больше занимало другое воспоминание Антонина — его заботливое, почти отеческое предупреждение Абраксасу. Вот и вся разгадка той внезапной отстранённости, о которой обмолвился её братец.       Дальше — дело техники. Под эгидой наказания Абраксаса за вольности, свершённые и в особенности помышляемые, Том изящно перекроил расстановку сил. Долохову достался короткий ментальный удар с предельно внятной моралью: проницательность — добродетель ровно до тех пор, пока не перерастает в болтливость о вещах за пределами его понимания. А вот трусливые метания Малфоя вызвали отвращение уже ледяное, без примесей. Чистокровный сноб, зажатый в тисках собственных страхов и традиций, в жизни не осознал бы истинную ценность Анкеи: запер бы неогранённый алмаз колоссальной мощи в золотую клетку и любовался бы им по четвергам, между портвейном, воспоминаниями об умершей жене и жалостью к себе. Нет уж. Выдержать и направить её дар был способен единственный масштаб личности — и Том встречал его в зеркале каждое утро. Подпускать посредственностей к своему лучшему, ещё не завершённому творению он не собирался. Спасибо Антонину — вовремя напомнил, что Абраксасу есть что терять.       Переезд на Джуру в этой партии стал ходом безупречным: разом отрезал её от любого тлетворного влияния и заодно закрыл её трогательную проблему «женского одиночества». В стерильных условиях полной изоляции не осталось чужих глаз, способных неверно истолковать его мотивы — свести их, чего доброго, к банальной, жалкой человеческой привязанности.       Оставался вопрос, от которого свербело. Откуда, во имя Салазара, у неё проклятия, которые они с Антонином создали ещё в Хогвартсе? Он научил? Чушь. Том перерыл его воспоминания о её тренировках до последней минуты: ни этих проклятий, ни техники — той самой, что так неуютно походила на его собственную. Да и дуэльный уровень у неё не тот, чтобы воспроизводить подобное в драке. И тем не менее: она атаковала — а он словно фехтовал с юной версией самого себя. Экая сила брака. Внятного объяснения не нашлось, так что кольцо он на всякий случай снял и дважды перепроверил чары — не сделалась ли связь, часом, двусторонней. К его разуму допуск не выдавался никому. Даже по большой любви.       Ладно. Порылась у Долохова в голове — с кем не бывает, дело, можно сказать, семейное. Но зачем копать до самого детства? Что она там искала? И главное: если целью было замести следы и подтереть память, то каким стратегическим гением надо быть, чтобы раскрыть собственную диверсию, атаковав Тома его же арсеналом? Продемонстрировать украденное лично пострадавшему — до такого ещё надо было додуматься.       Возможно, голову ей повредили не только в детстве, но и во всех её скитаниях — с её-то фильтрацией сказанного оставалось лишь удивляться, что прибывшие за ней в Британию охотники хотят её крови, а не язык. А возможно, это просто женская — или лично её, статистики для выводов у него не имелось — особенность: кидаться на мужчин, объявивших о намерении взять её в жёны.       Ну ничего. В следующий раз он будет провоцировать её, держа наготове палочку и верёвки. Эмоциональная женщина — далеко не самое страшное из того, что с ним случалось. А если её эмоциональные всплески помогут окончательно пробить барьеры — тем лучше: он наконец посмотрит, чем она занималась все эти годы. Хотя, зная её, вместо чего-нибудь полезного она вспомнит парочку прошлых воплощений, в которых была пиратом. Или гриндилоу.       И если цена этим знаниям — палочка под подушкой, чтобы любимый кинжал супруги не отправился ему в грудь во сне (вот бы она удивилась, обнаружив, что овдоветь к тридцати у неё не выйдет при всём старании), — что ж. Он был не против. В браке, говорят, важно уметь уступать.       Почему же тогда во рту оставался привкус пепла?       Покорные губы. Ладонь на его члене — наглая и хозяйская даже в усталости, отчего становилось только невыносимее. Тело было безупречно: красивое, тёплое, податливое. Но то была покорность утопающей, что цепляется за протянутую руку, не разбирая чью. Возьми он вчера больше — она отдала бы всё. Именно поэтому брать было нечего. В её слабости не было выбора.       А без выбора нет и дара.       Тогда же, под чужими звёздами, она не сдавалась — она снисходила. Улыбалась, оттягивая мгновение, смакуя его. Протянула руку и по-хозяйски провела пальцами по чужой шее, проверяя мужчину на подлинность. Дерзила, браковала комплименты, требовала лучших — и раскрывалась не потому, что деваться некуда, а потому что хотела. Её никто не завоёвывал. Она пришла сама.       Вот чем владел этот ублюдок, не имея ни обетов, ни колец, ни права.       Её «да», сказанным раньше вопроса.       Что ж — пункт второй.       Опыта у звездочёта, надо полагать, имелось больше: сотни лет, если верить её же усмешке, на что-то да ушли. У Тома опыта не было вовсе. Ноль. Величина, которой он не стыдился ни секунды: стыдиться математики — удел посредственностей, а телесные удовольствия всю его сознательную жизнь проходили по разряду поводков, за которые водят ничтожеств. Но Том ещё не встречал дисциплины, которую не осваивал бы с первой попытки лучше признанных мастеров. Дуэли. Легилименция. Он победил даже саму Смерть! Постель едва ли устроена сложнее Тёмных искусств.       И потому план был прост и нагл, как всё гениальное. Он разложит её под открытым небом — не под китайским, под своим, над Джурой, где ветер с океана и чернота до самого горизонта, — и возьмёт её так неторопливо и безжалостно, что новое воспоминание ляжет поверх старого, как его кольцо легло на её палец. Чтобы при слове «звёзды» её память отныне выдавала только его. А если от переизбытка чувств в её барьерах заодно треснет и Хуанъяо со всем содержимым — тем лучше. Два вопроса, один метод. Он всегда ценил эффективность.       Сегодня Том наконец позволил себе довести начатое до конца — с безупречно чистой совестью. Формальности соблюдены: обеты принесены, кольцо на пальце, законная супруга. Нужная литература изучена — «Искусство соития: практическое руководство для благородных семейств» из библиотеки Абраксаса он одолел за ночь, пока она спала. О том, как добиться, чтобы жена умоляла в постели, а не в саду посреди рептилий, авторы благоразумно умалчивали.       Бесполезная макулатура. Что ж. До всего остального в этой жизни он дошёл сам — дойдёт и до этого.       И стоило ему, отбросив последние принципы, всецело вознамериться исправить это любопытное упущение в собственной биографии и, так уж и быть, исполнить супружеский долг, как его умная, коварная, бесконечно изобретательная леди перехватила инициативу.       Анкея провернула всё с изяществом, достойным отдельной главы в учебнике по тёмным искусствам обольщения (и где она нашла его? В библиотеке Малфоев он его не видел). Едва он оттащил её в Мэноре от двух полумёртвых свидетелей — как же она рвалась вскрыть им черепа, кровожадная гарпия, — и выпроводил под благовидным предлогом: не ёрзать под рукой и навестить её ненаглядного отпрыска Малфоя, обязательно минуя всех прочих уже вставших; едва закончил с бумагами, после которых Анкея Делаж оказалась вписана и в дом в Литтл-Хэнглтоне, и в особняк на Джуре, как обнаружил её у парадных дверей: с сигаретой в зубах, ковыряющей носком туфли каменную кладку и что-то напевающей себе под нос. Люциуса поблизости не наблюдалось, зато сама она выглядела до неприличия довольной и какой-то облегчённой.       Вот тогда ему, пожалуй, и стоило насторожиться.       Как только они вернулись домой (он всё ещё не понимал, что чувствовал, когда она произносила это слово), новоиспечённая жена немедленно заманила его в кабинет под безупречно деловым предлогом: продолжить, дескать, изучение её дара, благо утро только разгоралось, а обсудить им было что. Внезапно снова извинилась за нападение. Также внезапно почему-то извинилась за вчерашнюю истерику. Плотские утехи благополучно отошли на второй план.       Усадила его за стол.       Заговорила зубы какой-то витиеватой чушью про свою бабку, канувшую в небытие. И он, тридцатиоднолетний Тёмный Лорд, наследник Салазара Слизерина, повёлся. Повёлся, как мальчишка, которому помахали перед носом редчайшим фолиантом — ведь кто в своём уме будет пытаться остановить поток информации изо рта бессмертной женщины?       Поначалу Том слушал внимательно. Правда пытался.       А потом, когда он, пытаясь уловить связь в потоке хаотичных рассуждений, подметил, что она уже забрызгала слюной и его, и мебель, а новой информации он так и не узнал, эта гарпия внезапно скользнула к нему на колени, обвила руками шею, прижалась всем своим тёплым, податливым весом, и весь научный энтузиазм обеих сторон мгновенно перетёк в нечто значительно менее академическое.       Поцелуй. Второй. Тонкие пальцы, неторопливо высвобождающие верхнюю пуговицу его рубашки, а затем и все остальные.       Да, он не сопротивлялся. А кто стал бы? Том ведь просто пытался понять, было ли в её касаниях то, что получал тогда звездочёт. Он просто прощупывал почву. Он просто прощупывал... жену.              Самым досадным было осознание, что он не мог этого понять.       Зато ещё вчера понял, что всю жизнь ошибался.              Тепло её рта, гвоздичная горечь её дыхания, тихий звук, что она роняла ему в губы, когда забывалась, — всё это отзывалось в нём не постыдной дрожью, а чем-то ясным и острым, похожим на торжество. Святые отцы из часовни, пожалуй, удавились бы на собственных чётках, узнай они, что грех ощущается не как падение, а как восхождение. Плевать где — ковёр, кровать, кресло.       Знали ли они? Если да, то почему, антихристы, лгали?       Тридцать один год воздержания. И он добровольно, почти торжественно собрался расстаться с этим достижением. Под собственной женой. В собственном кабинете. А ночью — и под звёздами. После, так сказать, тренировки.       Что могло пойти не так?       Всё.       Путы он заметил, когда было уже непростительно поздно.       Том лениво перевёл взгляд на тугие магические узы, бесшумно возникшие из ничего и пригвоздившие его запястья и щиколотки к креслу, а грудь — к спинке. Работа была аккуратной. Изящной даже. Связка держалась не на верёвке, а на сцепке из нескольких заклинаний, наложенных одно поверх другого с той скоростью и точностью, которую он, помимо воли, отметил с чем-то подозрительно похожим на одобрение. Его умница и впрямь умела быть опасной. Жаль только, что демонстрировала это исключительно в моменты, наименее для него удобные.       Он откинул голову на бархатную спинку кресла и тихо, почти беззвучно рассмеялся в потолок.       Положение усугублялось одной досадной физиологической деталью, которую брюки уже не вполне трудились скрывать и которую возня на его коленях отнюдь не облегчала. Тело, годами хранившее образцовое равнодушие к подобным вопросам, теперь навёрстывало упущенное с рвением новообращённого. И всякий раз, стоило ему поднять взгляд на сидящую на нём женщину, становилось только хуже.       Потому что вид у неё был непозволительно хорош.       Растрёпанная. Раскрасневшаяся. Пряди свежей седины — расплата за вчерашнее, о которой она пока не догадывалась, — липли к влажной шее, цветок всё ещё нелепо торчал в русых волосах, прошитых серебром, а в янтарно-зелёных глазах плескалось то самое сияние, ради которого иной мужчина согласился бы и не на такое унижение. Сияние власти. Чистого, упоительного торжества от мысли, что она, и только она, ухитрилась поймать в силки опаснейшего волшебника столетия.       Сияние это ей чертовски шло. Интересно, вывернув эту эмоцию до максимума, оно создало бы прорехи в барьерах?       Том мог бы освободиться. Без труда. Её узлы, при всём их изяществе, не были рассчитаны на мага его калибра, а беспалочковой магией он владел задолго до того, как она впервые взяла в руку свою. Да и одного направленного усилия воли хватило бы, чтобы поднять против неё магию всего особняка.       Он не стал.       И, разумеется, не собирался ставить её об этом в известность, как и о том, что магия дома теперь была подвластна и ей. Ситуация забавляла его слишком сильно, чтобы обрывать её на самом интересном. Было нечто почти медитативное в том, чтобы сидеть смирно и наблюдать, как она упивается своей крошечной, иллюзорной победой, не подозревая, что вся эта победа держится ровно до тех пор, пока он сам великодушно её дозволяет. Пусть. Пусть потешится.       Он, в конце концов, мог позволить себе ещё одну щедрость по отношению к собственной жене.       Особенно к жене, привязанной к нему теперь куда крепче любых верёвок.       Обеты они принесли там же, в подземельях, сразу после ритуала. Условия согласовали быстро: оба слишком хорошо знали цену слову, чтобы торговаться. Она поклялась не раскрывать факт их брака ни единой живой душе — до тех пор, пока он сам не объявит о нём первым. Хорошая клятва. Полезная. С рождественским сюрпризом, зашитым прямо в формулировку. Поклялась никогда не пытаться снять кольцо по собственному намерению (даже в попытках отрезать себе конечности) и не выдавать ни его дарителя, ни происхождение, ни свойства, о которых, по счастью, имела весьма смутное представление.       И, наконец, поклялась хранить молчание обо всём, что он сам сочтёт нужным однажды открыть ей о человеке по имени Том Марволо Реддл: о его происхождении, его прошлом, его планах. Том же дал ей обещанную клятву: что причинить ей боль он позволит себе лишь тогда, когда того потребует прямая необходимость, как было с легилименцией для изучения её замысловатого разума или с Круциатусом во время магической комы. Границы «прямой необходимости», разумеется, определял он сам — эту прореху в формулировке он оставил себе сознательно, а его невеста, к его тихому удовольствию, то ли не заметила её, то ли почему-то сделала вид. Иными словами, он торжественно поклялся беречь её от самого себя, как мадам и хотела. Попыталась просить неприкосновенности своего братца — отказался он резче, чем стоило бы.       А вот пункта, воспрещающего супруге привязывать законного мужа к мебели в его же собственном кабинете, в обетах, к глубочайшему его сожалению, не оказалось. Досадное упущение в формулировках. Но, разглядывая из-под ресниц её довольное лицо, исправлять его он отчего-то не торопился.       Том снова усмехнулся.       Пожалуй, и магглы, и чистокровные действительно ничего не смыслили в браке.       Этот вариант устраивал его несравнимо больше.       — Ну что, mon amour, — промурлыкала супруга, обхватывая припухшими от поцелуев губами свою отвратительную сигарету. — Теперь, когда ты никуда не денешься, может, ответишь жене на пару вопросов? Или так и будешь сидеть с лицом, будто это я тут на привязи?       — Прошу прощения, — уголок его губ дёрнулся синхронно с членом под её бёдрами, когда она выдохнула ему в лицо гвоздичный дым. — В следующий раз постараюсь изобразить подобающий ужас. Подскажешь, как именно должен выглядеть напуганный пленник? Боюсь, по эту сторону верёвок у меня катастрофически мало опыта.       Она нарочно качнула бёдрами, вызвав у него шумный выдох, и затянулась снова, указывая рукой с сигаретой на его пах.       — Точно не так. Попробуй изобразить раскаяние.       — Его в моей душе отродясь не водилось. Что же ты хочешь знать такого, чего я не рассказал бы тебе и так? Номер моей ячейки в Гринготтс? Где лежит ключ? Не кажется ли тебе, что это плохое начало нашей супружеской жизни?       Анкея мяться не стала. Затушила сигарету, слезла с колен и бесцеремонно уселась на край стола, лениво глядя на него сверху вниз. Белая юбка сарафана задралась, когда она закинула одну ногу на другую.       Прелестный вид. Можно ещё потерпеть. Если раздвинет ноги.       — Разве это плохо, что я хочу узнать своего мужа получше? Я читала, что смена динамики иногда очень хорошо влияет на отношения.       — А у нас что, есть с этим проблемы? Не замечал. В детских сказках нынче дают советы по домострою? Или в «Ведьмином досуге»?       По тому, как сильно она замялась, было понятно, что источником мудрости была она сама.       — С каких вопросов начнём: с простых или сложных? — фыркнула она, прикуривая новую сигарету от огонька на ладони. — Или, может быть, хочешь толкнуть речь о себе, как ты любишь, авось она закроет пару из них?       — Со сложных, разумеется, — Том вытянул шею, разминая затёкшие мышцы. — К чему мелочиться. Хотя должен предупредить: рассказчик из меня выходит куда лучше, когда руки свободны. Жесты, понимаешь ли. Драматургия.       — Перебьёшься, — отрезала Анкея, качнув ногой. Туфля свисала с кончиков пальцев. — Руки оставим на десерт.       Любопытно.       — Я весь внимание.       — Ты вообще кто?       — Прошу прощения? — он издевательски вскинул брови.       — Том Марволо Реддл, — с интересом протянула Анкея имя, что он пытался похоронить все эти годы. Из её уст оно звучало приемлемо. — Кто это такой? Расскажи мне о себе, ведь я знаю только твоё полное имя и то, что ты остался сиротой, как и я, — её губы скривились в сочувствии, от которого Том едва не закатил глаза. — Конечно, я пойму, если ты не захочешь…       — Я их убил, — спокойно ответил он и склонил голову, наблюдая за изящной щиколоткой. — Отца и его родителей. Всех троих, в один летний вечер.       Повисла тишина.       Эмоция сочувствия спала с лица Анкеи и аккумулировалась в забавной складке между бровей. Он подавил смешок, когда она закусила губу, не зная, как реагировать на это откровение.       — За что?.. — лишь тихо спросила она.       И тут его дёрнул бес.       — Не хочу это обсуждать, — Том притворно вздохнул, придав лицу выражение глубочайшей скорби, и томно отвёл взгляд к окну, за которым серое море грызло скалы Джуры. — Слишком... личная тема. Душа моя по сей день тоскует по утраченному семейному очагу. Эх. Помню, как отец учил меня летать на метле тёплыми вечерами. Как бабушка, утирая слезу, собирала мне чемодан в школу и пекла имбирное печенье в дорогу. Идиллия. Просто слёзы наворачиваются.       Магические путы взвились мгновенно. Тугая петля прянула вдоль его шеи и резким, бесцеремонным рывком развернула его лицо обратно к жене. О, она была в ярости от спектакля.       В этот раз улыбку он даже и не пытался скрыть. Незаметно проверил её барьеры — недостаточно.       — Ты что, издеваешься?!       — Возможно, — он провёл языком по губе, тяжело дыша от стянувшей горло петли, которая отозвалась не только там. — И что ты сделаешь? Полезешь в мою голову?              — Не уходи от ответа!       — Прошу прощения, аврор Делаж, — он склонил голову набок, насколько позволила петля, изображая образцового несговорчивого арестанта, — но мне нужны определённые гарантии. Сами посудите: если я стану сотрудничать со следствием, выкладывать чистосердечные признания, сдавать подельников, то мне ведь причитается некое снисхождение, не так ли? Смягчение приговора. Свидание с супругой. Что-нибудь в этом роде. Иначе какой мне резон развязывать язык?       Анкея сощурилась, и петля на его шее ослабла.       — Снисхождение, значит?       — Исключительно в рамках процессуальных норм, — невозмутимо продолжил Том. — Я предлагаю честную сделку. За каждый правдивый ответ ты снимаешь по одной верёвке. Простая, честная коммерция. Ты получаешь свою драгоценную правду, я постепенно возвращаю себе руки. К концу нашей содержательной беседы мы оба останемся при своём. Что может быть справедливее в браке?       Анкея смотрела на него долго. Затем кивнула.              — Тогда повторю вопрос, муж мой. За что ты убил отца?       Улыбка наконец спала с его лица. Том на мгновение задумался.       — Он бросил мою мать беременной. Без гроша. Она умерла, дав мне жизнь, а её драгоценный супруг в это самое время преспокойно потягивал бренди в наследном особняке на холме, в окружении любящих родителей, и не вспоминал о ней ни единой секунды. Я просто восстановил, скажем так, справедливость. Несколько запоздало, но с лихвой. Этого, полагаю, более чем достаточно для приговора.       Большего она не получит.       Он не собирался выкладывать ей остальное. Не собирался посвящать её в жалкую, унизительную хронику того, как последняя в великом роду, полубезумная от голода и одиночества волшебница, опоила маггловского щёголя приворотным зельем, ибо иначе такие, как она, не способны были удержать рядом даже деревенского красавца с пустой головой. Как тот, очнувшись от дурмана, брезгливо стряхнул её с себя, словно налипшую к сапогу грязь, и ушёл, не оглянувшись на раздутый живот. Как она, гордая наследница Слизерина, испустила дух в маггловском приюте через час после родов, не наскребя магии даже на то, чтобы выжить ради собственного ребёнка. Успела лишь нацарапать ему имя ничтожного папаши и сдохнуть.       Анкея слушала его... сокращённую версию, и складка между её бровей разглаживалась, уступая чему-то иному. Он наблюдал за этой переменой с холодным любопытством.        — Сколько тебе было? — тихо спросила она.       — Шестнадцать.       — Мерлин... — она закрыла лицо руками, покачав головой. Её совершенно не смущал моральный аспект произошедшего — лишь то, что теперь она являлась соучастницей.       — Не вмешивался. — Том дёрнул уголком рта. — Где твоя первая верёвка, жена? Уговор есть уговор.       Анкея спохватилась. Лёгкий взмах ладони, и он смог нормально вздохнуть, когда путы исчезли с шеи.       — Видишь, как легко, — мягко заметил он. — Сотрудничество вознаграждается. Запомни этот принцип, он пригодится тебе в нашем браке.       — Следующий вопрос, — она проигнорировала замечание. — Ты сказал, что убил отца и его родителей. А мать? Её ты... тоже?       И вот оно.       Том стиснул зубы. На долю мгновения, едва уловимо, но эта женщина с её проклятой наблюдательностью наверняка засекла даже это.       — В каком-то смысле. Умерла при родах.       Анкея замерла. Снова о чем-то задумалась, затушив сигарету.       — А кровь Салазара...       — По матери.       — А отец?       — Маггл.       Это признание ему далось с трудом.       Анкея резко подняла шокированный взгляд на него, и ему потребовалось собрать всю волю в кулак, лишь бы не сорваться с кресла раньше времени: он не понимал, на что был направлен её шок.       — Ты… полукровка? Значит... мать была из Мраксов?       Он кивнул.       — Я смотрю, кто-то успел прошерстить пару фолиантов о Салазаре.       — А я-то гадала, почему ты не похож на продукт кровных связей Мраксов... — протянула она задумчиво. — Повезло, что у твоей матери хватило ума не мешать кровь внутри родословной дальше. Твой отец, надо полагать, был тем ещё красавчиком... — на этом он действительно чуть не сорвался со стула. — Как думаешь, за тобой с таким характером последовали бы люди, если бы ты был менее красив? Или ты стал таким из-за своей внешности? Хотя это как гадать, что появилось раньше: курица или яйцо.       Возможно, ему всё-таки стоит перейти на сторону ищеек Гриндевальда. Захотелось отправить её прямиком к их предкам.       — Как думаешь, если я отрежу тебе язык, твой дар регенерирует его?       Её глаза расширились в ужасе, и Том закатил глаза. Она что, восприняла это всерьез?       — Так это про тебя он тогда говорил! — внезапно выпалила Анкея и нервно прикурила новую сигарету, склонившись к нему ближе. — Мерлин, ты не с того человека обет молчания взял. А если они узнают?!       — О чем ты? — процедил он, совершенно сбитый с толку.       — Дед Абраксаса с портрета! Как его там… Септимус! Он же мне тогда сказал, мол, — она подняла руку с сигаретой в воздух, — в Мэнор пустили сначала полукровок, а потом проституток! Это он про тебя что ли говорил?       Том шумно выдохнул и расслабился.       — Ну на проститутку я как-то не похож, — взгляд жены, спустившийся к его голой груди и на удивление всё ещё стоявшему после разговоров о его мёртвой родне члену, заставил на секунду засомневаться в этом. — А что до полукровки… Да, Анкея. Это он про меня.       Путы с правой ноги исчезли. Он вальяжно закинул её на другую.       Анкея же сидела и раздражённо сверлила его переносицу, почёсывая нос.       — Я не собираюсь отрезать тебе язык, — утомлённо цокнул он, спина уже начала затекать. — Что ты на меня так смотришь?       — Если ты действительно оказался полукровкой, то это не значит, что я — проститутка! — декларировала она. — Мерлин, Том, а если он расскажет кому-то?       Даже во время собственного допроса он потерял нить происходящего.       — Кому? Ты опять сейчас слюной всё забрызгаешь.       — Всем! Абраксасу, Долохову, остальным пожирателям… они же чистокровные… они же не… — Анкея нервно затянулась сигаретой и запаниковала, ковыряя швы на юбке.       Его взгляд смягчился. Она уже вовсю вошла в роль любящей жены? Как романтично.       — Они знают, Анкея. Все, кроме Лоренса. И очень давно. Маггловская кровь папаши перестала их смущать лет шестнадцать назад. Опережу твой вопрос: да, мы все давние… приятели. Однокурсники со Слизерина.       Он с удовольствием пронаблюдал, как за янтарно-зелёными глазами со скрежетом перестраивается картина мира. Как она пересчитывает в голове его ближний круг, прикладывая к каждому школьную мантию. Как открывает рот — и закрывает, проглотив какой-то вопрос целиком, будто горячую картофелину. Том лениво отложил наблюдение в дальний ящик, к прочим её оговоркам и заминкам, — и вернулся к занятию куда более достойному: изучению того, как декабрьский свет из окна ложится на её приоткрытые колени. Серый, скупой, шотландский — и всё равно непозволительно удачный. Ещё один экспонат в коллекцию.       — А Вальбурга? — светским тоном поинтересовалась жена, разглядывая тлеющий кончик сигареты. — Ты с ней тоже учился?       — Со всеми, — он пожал плечами, насколько позволяли путы. — Иногда разница была в пару курсов, но факультет один. Слизерин исправно поставлял мне будущие кадры, сам того не подозревая.       — Понятно, — кивнула она.       Пауза. Дым. Качнувшаяся туфля.       — У тебя с ней что-то было?!       Вопрос вылетел, как пробка из бутылки — громко, резко и совершенно не по этикету допроса. Том моргнул. Его застали врасплох. Он ожидал чего угодно: раскопок про фамилию, про школу, про что угодно. Но чтобы его невозмутимая, смертельно опасная жена, способная перекроить человеку сознание голыми руками, ревновала его к чужой супруге?..       О, это надо было смаковать.       — Так-так, — протянул он, откидывая голову на спинку кресла и позволяя себе самую медленную из своих улыбок. — Аврор Делаж, я улавливаю в вопросе личную заинтересованность. Кто бы мог подумать. Ах, кого только не подозревают в любви ко мне... Поразительно, не правда ли, как стремительно чистота крови теряет значение, когда речь заходит о красивом и могущественном мужчине? Впрочем, твоё нынешнее положение — прямое тому подтверждение. Не так ли, мадам?       — Отвечай на вопрос, — процедила она, и кончики её ушей порозовели.       — Нет. Ничего не было, — смилостивился Том. — Вальбурга — умная женщина. Она довольно рано и трезво оценила, что будущего со мной у неё не светит, и не стала тратить ресурсы на безнадёжное предприятие. Редкое для женщины качество, между прочим. Как и её дуэльные навыки — при всей своей сдержанности Вальбурга сильна в поединке. Пожалуй, одна из сильнейших ведьм нашего выпуска.       Вот теперь порозовели не только уши. Анкея выпрямилась на столе, как струна, и посмотрела на него так, словно прикидывала, какая из верёвок лучше ляжет обратно на его шею. Том сделал мысленную пометку: комплименты посторонним женщинам действуют на его супругу эффективнее Круциатуса. Инструмент дешёвый, безотказный — грех не внести в арсенал.       — Восхитительно, — прошипела она. — Может, стоило жениться на ней?       — Может, и стоило, — задумчиво согласился он, наслаждаясь тем, как раздуваются её ноздри. — Увы. Мне было неинтересно. Слюни по ней пускал Долохов, а Вальбурга в это время томно вздыхала в мою сторону. Занимательная пищевая цепочка, в которой я, как видишь, не участвовал. Верёвку.       Анкея сверлила его взглядом ещё секунды три — а затем раздражённо дёрнула ладонью. Путы соскользнули с его левой ноги. Том с наслаждением вытянул обе, скрестив в лодыжках, и как бы невзначай задел её свисающую туфлю. Туфля качнулась. Она пнула его в ответ. День определённо налаживался.       — Следующий вопрос, — она стряхнула пепел, не глядя, в его чернильницу (он мысленно внёс чернильницу в список безвозвратных потерь). — Где ты был ночью?       Мышца на его челюсти дрогнула прежде, чем он успел это проконтролировать.       Так.       Ответ «в библиотеке Абраксаса» был правдой. Ответ «в библиотеке Абраксаса, за конспектированием пособия по супружескому соитию, с закладками» был правдой почти исчерпывающей — и не подлежащей разглашению ни под Веритасерумом, ни под пытками, ни на смертном одре, ведь он провёл ночь накануне собственной свадьбы за штудированием уродливых гравюр, на которых женщины не имели с Делаж ничего общего. Величайший тёмный маг столетия — с пером в руке над главой «О надлежащем расположении супруги». Ночь. Свечи. Конспект.       А когда на выходе он пересёкся с ошарашенным Руквудом, который только вернулся с Министерства, чуть по привычке не снял с него баллы факультета за нахождение вне гостиной ночью.       И всё — из-за женщины, что сидела сейчас на его столе и болтала ногой.       Если бы кто-то год назад описал ему эту сцену, он убил бы рассказчика из одной только брезгливости.       — Возился, — ровно ответил Том. — С бумагами. И со свидетелями.       Технически — безупречная правда. Бумаги были. Свидетели тоже были — он и впрямь потратил на них часть ночи, хотя «повозиться» пришлось недолго: два опустившихся волшебника из рыбацкой деревни на большой земле, из тех, что пропивают палочку раньше совести, — подобранные за час, оглушённые за минуту. Ровно столько собственной магии и сознания, сколько требует клятва, и ни каплей больше. Лохмотья пришлось трансфигурировать под некогда дорогое сукно: гриндевальдовские ищейки не ходят в обносках. Никакие, разумеется, не ищейки. Но испуганная женщина, увидевшая в мрачном подземелье «охотников за собой», прижимается к спасителю сама, добровольно и надолго — а это стоило и лжи, и сломанных ног, и утреннего манёвра с Люциусом: подпусти он её легилименцию к их черепам хоть на вдох, вся кропотливая постановка рассыпалась бы прахом. Сами же свидетели, исчерпав процессуальную ценность, получили Аваду. Абраксас разберётся.       — Со свидетелями, — медленно повторила Анкея, и взгляд её снова стал целительским, рентгеновским. — Всю ночь. И поэтому у тебя утром тряслись руки?       Руки. Разумеется, она заметила. Третье дело той ночи — то самое, о котором он не собирался вспоминать даже наедине с собой, — шевельнулось за рёбрами глухим холодом, и Том аккуратно задвинул его глубже.       — Ты задала вопрос — я ответил. Про руки будет отдельный вопрос? Учти, верёвок меньше, чем твоего любопытства, — он кивнул на собственную грудь. — Расплачивайся.       Она фыркнула, но ладонью повела. Путы сползли с торса. Том с хрустом расправил плечи, повёл лопатками — и с холодным удовлетворением отметил, как её взгляд сам, без всякого принуждения, скатился по его обнажённой груди вниз и поспешно вернулся к его лицу.       Запоминай, дорогая. Пополняй свою коллекцию.       — Десерт, — Анкея затушила сигарету, слезла со стола и подошла ближе. Том предусмотрительно развёл ноги в стороны, чтобы она встала между ними. Она слегка склонилась, чтобы рассмотреть его глаза, и вырез сарафана при этом совершил нечто, окончательно похоронившее его интерес к процессуальной стороне допроса. — Последний вопрос. Кто я теперь по документам? Только не говори, что ты вписал туда «Леди Волдеморт», я не переживу.       — Анкея Делаж, — ответил он, с трудом поднимая взгляд туда, где полагалось находиться её глазам.       Она моргнула.       — Ты... оставил мне мою фамилию?       — А ты всерьез полагала, что я позволю какой-то канцелярской крысе зафиксировать наш союз? К чему эти маггловские формальности? Министерство — это проходной двор, полный продажных чиновников и бумагомарателей. Любая запись в их реестрах — это потенциальная зацепка для любого, кто умеет читать. А учитывая, что люди Гриндевальда нюхают воздух вокруг Британии куда активнее, чем мне хотелось бы, пока у меня под боком трётся Дамблдор с Конфедерацией, я не собираюсь оставлять им след, ведущий прямо к нашей постели. Официально нашего союза не существует, Анкея. Для меня документы — пустой звук, пыль, которую ветер сдует при первом же серьезном потрясении. Мы скреплены магией, а не штампами в чернильных книгах. Этого более чем достаточно, чтобы ты никуда не делась, пока я жив, — он усмехнулся. — Что касается собственности — в частных архивах Гринготтса, где гоблины охраняют тайны надежнее, чем министерство свои задницы, есть лишь одна запись о совладении поместьями. Там ты числишься как Делаж. Это единственная точка соприкосновения наших имён, которую я счел приемлемо безопасной. Кстати, о наследстве. Поздравляю: ты теперь совладелица дома, в котором я убил отца и его семейку. Можем заглянуть на огонёк, полюбуешься портретами ненаглядного папаши. Прелестный особняк на холме, Литтл-Хэнглтон. Отличный сад. Кладбище с их могилами рядом. Правда, соседи до сих пор шепчутся.       Анкея издала звук, который не значился ни в одном определителе человеческих эмоций — нечто среднее между воем и всхлипом.       — Один подарок лучше другого.              — Вот такой вот я щедрый. И в этот особняк вписана тоже. Ну так что, когда мне ждать мой подарок на свадьбу? Про змею предложение в силе?       — Ещё чего! В этот… — она осеклась и обвела взглядом кабинет, серое окно, море за ним, будто впервые осознав, что понятия не имеет, где провела последние недели своей жизни, — все прежние попытки выяснить это разбивались о его невозмутимое «где тебе безопасно». — Погоди. А где мы вообще находимся?       — Остров Джура, — сказал Том. — Шотландия. Внутренние Гебриды. Двести человек населения, шесть тысяч оленей и ни одной живой души на мили вокруг этого дома. Скалы, на которых расположен этот особняк, магглы не видят. Для них везде равнина.       И небо, — добавил он про себя, скользя взглядом по её возмущённому лицу. Ночами над Джурой не горело ни единого огня — только чёрная вода океана и такая россыпь звёзд, что все китайские храмы с их расписными балками могли удавиться от зависти. Он выбирал этот остров за уединённость и охранный периметр. Но с недавних пор — с одного конкретного чужого воспоминания — пункт «открытое небо» переехал в этом списке существенно выше.       Будут ей и Вега, и Альтаир, и весь Млечный Путь — правда, смотреть на него у неё вряд ли получится. Он планировал занять весь её обзор собой.       — Шесть тысяч оленей, — тупо повторила Анкея, видимо, прикидывая, чем снова занять себя в свободное время, если не пытками мужа.       — Верёвку, — вкрадчиво напомнил Том. — Последнюю. Я ответил на всё, аврор Делаж. Уговор есть уговор.       Она посмотрела на него. Потом на его связанные запястья. Потом снова на него — и, кажется, впервые за утро произвела в уме подсчёт, который следовало произвести значительно раньше: ноги свободны, торс свободен, дистанция — полметра, а выражение лица супруга уже минут десять не имело к допросу ни малейшего отношения.       — Может, обсудим амнистию... — начала она, отступая на шаг.       — Поздно, — сказал Том, к её ужасу, невербально и легко снимая с себя последние путы. — Приговор вступил в силу.       Он резко поднялся — кресло с грохотом отъехало назад, ударившись о стену, — и мир для Анкеи Делаж стремительно перевернулся: ладони сомкнулись на её талии, разворот, и вот она уже снова сидела на столе, а он стоял между её колен, перехватив её запястья за спиной одной рукой. Симметрия восторжествовала. Он всегда питал к ней слабость.       — А теперь, — произнёс Том, свободной рукой неторопливо вытягивая плюмерию из её волос, — раз признательные показания получены… поговорим о компенсации. Не волнуйся, правила тебе знакомы: за каждый честный ответ я тоже буду что-нибудь снимать.