Глава 37. Леди Волдеморт

Ты говоришь, что нет любви во мне. Но разве я, ведя войну с тобою, Не на твоей воюю стороне И не сдаю оружия без боя?

Вступал ли я в союз с твоим врагом, Люблю ли тех, кого ты ненавидишь? И разве не виню себя кругом, Когда меня напрасно ты обидишь?

Какой заслугой я горжусь своей, Чтобы считать позором униженье? Твой грех мне добродетели милей, Мой приговор — ресниц твоих движенье. В твоей вражде понятно мне одно: Ты любишь зрячих, — я ослеп давно.

Шекспир. Сонет 149

      Колени горели. Анкея горбилась у низкого резного постамента с видом человека, который изо всех сил изображает смирение, не имея к нему никакого природного расположения.       За изогнутыми карнизами храма Хуанъяо монотонно шумел мелкий южный дождь. Она давно заметила эту закономерность: главные решения её жизни неизменно сопровождались запахом сырости и необходимостью нарушать чужие строгие запреты. За плечами остался весь этот живописный паноптикум — раскалённый песок Алжира и торги с ифритами, бетон и холод северных лесов, горные демоны, из-за которых ей пришлось покидать собственное тело.       Покидать собственное тело, Мерлин! Кто вообще додумывается до подобного добровольно?       Пепел и кровь — вот из чего в итоге сложилась её магия. Арабские талисманы, некромантия, северное чернокнижие, балканские практики. Внушительный список. Совершенно бесполезный список, если речь шла о единственной тайне, ради которой она сейчас стояла на коленях под холодным китайским ливнем.       Над головой терялись во мраке потемневшие балки, расписанные выцветшими звёздами. Между лакированными красными колоннами плавал плотный слой сизого дыма — сандал, горький на языке, въедающийся в волосы намертво. Тонкие струйки благовоний тянулись к чёрным табличкам с золотыми иероглифами. Прихожане приходили сюда с прозаичными просьбами: здоровье, удача, деньги, благосклонность предков. Разумные люди с разумными желаниями.       Анкея тоже молилась. Но не богам — и не о разумном.       Её молитва сводилась к одному: чтобы никто не заметил, как она пялится на участок стены слева от алтаря. За массивным столбом, покрытым защитными символами, каменная кладка выглядела неестественно неровной. Если слухи с чёрных рынков не врали — а они врали примерно в половине случаев, что, в принципе, неплохая статистика для чёрного рынка, — за этой стеной находился скрытый проход. Не к выхолощенным нравоучительным свиткам для послушников. К подлинному, пугающему, тому, что стояло на стыке жизни и смерти.       Ради этого она терпела затёкшие колени, духоту и унизительную необходимость изображать благочестивую паломницу.       Справа монотонно шептала молитву пожилая женщина. Другой прихожанин исступлённо кланялся, касаясь лбом потёртой подушки. Влажную тишину нарушал сухой стук бамбукового цилиндра — кто-то тряс сосуд для гадания, пока деревянная палочка не выпала на камень с коротким щелчком.       Большинство её ровесниц предпочитали выбирать ленты для волос и читать письма поклонников. Она же стояла на коленях в пропахшем дымом храме, ища способ вытащить мертвеца из небытия. Ну и кто из них распоряжается временем разумнее — это ещё вопрос.       Со двора послышались шаги по воде. Тихие, размеренные, не нарушающие ритм дождя.       — Если Вы будете и дальше так пристально смотреть на стену, — раздался над ухом спокойный мужской голос на безупречном английском, — она, пожалуй, оскорбится и откроет свои секреты кому-нибудь менее настойчивому.       Вот и всё.       Анкея замерла.       Светлое одеяние даоши. Высокий мужчина — несомненно китаец — с осанкой человека, которому в голову никогда не приходило сутулиться. Бледное лицо без тени снисходительности. Длинные чёрные волосы, тяжёлые от влаги, собраны на затылке; несколько прядей прилипло к скулам. В очень красивых карих глазах читалось именно то, что Анкея терпеть не могла в незнакомцах: спокойная уверенность человека, который видит тебя насквозь и при этом не торопится об этом сообщить. Над правой бровью — тонкий белый шрам.       — Я думала, у меня получается куда убедительнее, — хрипло отозвалась она, поднимаясь с затёкших колен.       Уголок его губ едва заметно дрогнул.       — Для иностранки — весьма впечатляюще. Для волшебницы, которая изо всех сил старается не глазеть на заклятую кладку, — чуть хуже. «Книги Перемен» здесь Вы не найдёте. Вас обманули. Возвращайтесь домой.       Анкея скользнула взглядом по толпе молящихся. Она с нарочитой небрежностью воткнула зажатые в руке тлеющие благовония в ближайшую курильницу, освобождая пальцы, и нервно поправила сползающий рукав. Волшебная палочка привычно скользнула в ладонь. Голос незнакомца не таил угрозы, и именно это настораживало. Угрозу она умела парировать. Тихую уверенность — нет.       — Значит, фарс окончен. Извините.       — Окончен, — миролюбиво согласился тот.       — И что меня выдало… помимо палочки в рукаве? — хмыкнула она. — Только не говорите, что я неправильно держала эти проклятые благовония.       — Вы держали их безукоризненно, — он коротко взглянул на тлеющие кончики. — Правда, в точности как волшебную палочку. Большой палец наготове всегда выдаёт волшебников с головой. Но не корите себя: Вы далеко не первая. Того, что Вы ищете, здесь давно нет.       — Да сдалась мне Ваша «Книга Перемен»! — сухо отрезала Анкея и вздрогнула, когда руку с палочкой обдало внезапным теплом. — Я пришла не за ней.       Мужчина с интересом склонил голову.       — За чем же? — спросил он тише. — Ответьте честно. Если намерения чисты — укажу путь.       Её намерения не имели ничего общего с чистотой. Но выбора не оставалось.       — За «Чускими строфами».       Порыв ветра забросил под карниз порцию дождевой воды, окатив ноги холодом. Мужчина плавным движением раскрыл над её головой широкий бумажный зонт. Молчал, ожидая продолжения.       Анкея непонимающе перевела взгляд с купола зонта на его лицо и упрямо, по слогам, произнесла:       — Чу-ски-е стро-фы. «Чу цы».       — Я Вас услышал, — мягко прервал он. — Но и этих текстов здесь нет. Тайной библиотеки не существует несколько столетий. Древние бамбуковые свитки давно украли и распределили по частным коллекциям. Мне жаль.       Вот и всё, значит.       Она поджала губы, с шумом выдохнула и отступила назад, выходя из-под зонта во влажную морось. Мужчина не стал следовать за ней.       — Я не удивлена, — произнесла она с невольной горечью. — Благодарю за время. Торговец на рынке меня обманул.       Она посмотрела на серое небо и шагнула к мокрым ступеням. Даоши внезапно заговорил ей вслед:       — Легче дыхания, но тяжелее судьбы. Слышит молитвы, не зная мольбы. Её не коснуться рукой или сталью, но именно ей ты покроешь, как шалью, того, кто не видит в бессмертии зла, с кем ты повенчаешь меня навсегда. О чём я?       Анкея резко остановилась. Развернулась, не обращая внимания на хлещущий по плечам дождь.       Изощрённое издевательство над человеком с затёкшими коленями и разбитыми надеждами — вот что это такое.       — Любовь? — скептически спросила она, озвучив первое, что пришло в голову.       Даоши ответил светлой и одновременно немного печальной улыбкой.       — Разве любовь бывает легче дыхания? Или тяжелее судьбы?       — Не знаю, — поморщилась Анкея, пряча озябшие руки в карманы. — Спросите меня об этом, когда я рискну её испытать.       Пауза затянулась. Даоши пристально изучал её лицо, словно этот циничный ответ оказался именно тем ключом, который он искал.       — Договорились.       Ливень за пределами карниза усилился, образуя сплошную водную стену. Храмовый двор окончательно погрузился в полумрак. В золотых письменах на табличках, казалось, тлели угли. Из глубины дворов донёсся низкий протяжный звон колокола.       Мужчина учтиво поклонился и шагнул вперед, снова накрывая её куполом зонта.       — Меня зовут Лу Тяньжэнь.       Анкея замерла. Раздражение исчезло — куда-то разом, без предупреждения — и на его месте осталась пустота и внезапный, ничем не объяснимый интерес к человеку, который явно не собирался её прогонять.       — Анкея, — тихо ответила она. — Анкея Делаж.       Он бережно повторил её имя. Посмотрел на серое небо. Улыбнулся без лишних слов — тепло, как будто знал её уже достаточно долго, чтобы не тратить время на вступления.       — Идёмте, Анкея. Вы проделали долгий путь — было бы жестоко оставлять Вас на улице в такую погоду, — Лу перевёл взгляд на её спрятанную в кармане руку с палочкой. — Особенно под чужим присмотром.

***

      Пробуждение выдалось тяжёлым. Зрение долго отказывалось собирать мир в единую картинку, и минуты две Анкея лежала, просто разглядывая потолок и мысленно составляя список людей, виноватых в её самочувствии, а заодно и разминая правую руку, на которой, судя по покалыванием в пальцах, она пролежала всю ночь. Список получился коротким. Том занимал в нём первые три строчки сразу. На прикроватной тумбочке заботливо блестел флакон с тем же зельем, что спасло её перед сном. Она потянулась к нему, осушила до дна и откинулась обратно на подушку, дожидаясь, пока противно сладкий привкус на языке начнёт своё медленное милосердное дело.       Ненаглядного в спальне, разумеется, не было. Простыни на другой половине кровати давно выстыли, не сохранив даже призрачного тепла его кожи. В комнате безраздельно властвовал солоноватый бриз — одно из окон оказалось распахнуто настежь, впуская внутрь промозглую сырость хмурого и ещё тёмного утра.       Сколько было времени? Часов пять? Шесть? Поспала, так поспала...       Всё ещё путаясь в реальности, Анкея скинула одеяло и лихорадочно рванула к сундуку. Неожиданный сон о мужчине из Китая — том самом, что являлся ей во время магической комы, — требовал немедленной фиксации. Выудив дневник и перо с чернильницей, она устроилась прямо на широком подоконнике. Перо торопливо зацарапало по страницам: она до одури боялась упустить малейшую деталь. Черты лица китайского даоши казались знакомыми до спазма в горле, но Анкея, как ни старалась, не могла нащупать его образ в своей реальности. Она не помнила ни этого храма, ни самого диалога, хотя поиски «Чуских строф» действительно были изматывающей страницей её экспедиции в Азию восемь лет назад.       Но теперь у призрака появилась фамилия.       Лу Тяньжэнь.       Она написала её дважды, разглядывая оба варианта, словно ожидая, что один из них окажется правдивее другого.       Списать этот сон на воспалённую фантазию или нервный бред было бы верхом идиотизма. Особенно после того, что случилось с Долоховым. Но Антонин был осязаем. Антонина она знала лично, здесь и сейчас. Его раны она исцеляла своими собственными окровавленными руками. Последовательность её дара была кристально чистой: чужая боль, исцеление, откат.       Она пролистала к прошлым заметкам. Да, всё верно.       Но некий Лу всё ещё оставался аномалией. Если его прошлое явление в коме можно было с натяжкой списать на грубое вмешательство Тома в её разум и последствия Круциатуса, то сейчас никаких внешних факторов вроде как не было.       «...именно ей ты покроешь, как шалью, того, кто не видит в бессмертии зла, с кем ты повенчаешь меня навсегда».       От складывающейся картины по спине пробежал липкий холодок. Даоши говорил о ней. Иначе и быть не могло. Возможно, Лу Тяньжэнь был всего лишь проекцией — причудливым воплощением Тома, которого её подсознание зачем-то нарядило в белое одеяние и вложило ему в уста загадки. Сон пугающе идеально ложился на происходящее: Анкея была — при всём здравомыслии — бессмертна, глобального зла в этом она не видела (максимум — животный страх остаться в конце один на один с вечностью), а что до венчания... так оно буквально было на повестке утра.       Круг замыкался. Логика работала. Это был просто нервный бред?       Звучало разумно.       Анкея тяжело выдохнула, нервно потёрла виски и, закурив сигарету, угрюмо уставилась в открытое окно на бьющиеся о скалы волны.       Нет.       Списывать всю эту чертовщину на совпадения она отказывалась. Имена в её сознании никогда не возникали из ниоткуда. Так уже было со Слизнортом. Значит, некий Лу действительно мог быть реален. Но где и когда? В чьей жизни? В своей собственной она этого мужчину не помнила.       Девушка раздражённо швырнула бычок в окно и с силой захлопнула дневник. Взгляд метнулся к двери. Она закинула дневник обратно в сундук и зависла, придерживая крышку.       Ещё не хватало посвящать свои мысли постороннему мужчине в тот самый день, когда кольцо на её палец наденет сам Лорд Волдеморт. Наверное, Том с превеликим удовольствием повенчал бы её со Смертью, узнай он, кто именно ей снова снился. Особенно учитывая его собственническую реакцию на балконе в прошлый раз.       Хотя...       Анкея замерла, сжимая крышку. А была ли его реакция такой уж странной?       Что бы сделала она сама, узнай, что Тому снится какая-то посторонняя, ласкающая его голая женщина? Да ещё и не первый раз!       Мозг совершенно непрошенно тут же предложил кандидатуру — и не абстрактную, а вполне конкретную.       Вальбурга Блэк, например.       Вальбурга, которая каждый раз, когда оказывалась в одной комнате с Волдемортом, отводила взгляд чуть позже, чем это считалось уместным, а если не отводила, то смотрела так, что неловко отводить взгляд приходилось Анкее. Вальбурга, которую Том называл по имени, тогда как к самой француженке долгое время обращался на «Вы» при всех остальных. Вальбурга, которой Антонин когда-то пытался нравиться и потерпел поражение по причине, которую Волдеморт счёл слишком простой и глупой, чтобы произносить вслух.       Интересно, что именно он имел в виду.       Вал была красива той выверенной, дорогой красотой, которая не нуждается в подтверждении и давно перестала искать чужого одобрения. Безупречная осанка, волосы как смоль, взгляд, способный прибить к стене одним движением длинных ресниц. Вполне в его вкусе, если вообще допускать, что у него есть вкус, а не просто прагматичная инвентаризация полезных человеческих ресурсов. У неё-то, в отличие от Анкеи, кожа была гладкой, без единого изъяна, да и седины не предвиделось, что уж говорить о вредных привычках — за всё время, проведенное на собраниях, она ни разу не притронулась к бокалу, лишь кидая на него печальные взгляды, когда его опустошал Розье.       Анкея с силой захлопнула сундук и запечатала его.       Не хватало ещё корчить из себя ревнивую жену в день, когда она технически ею станет. Между Томом и Вальбургой — если там вообще было что-то, кроме политического союза и взаимного уважения людей, одинаково хорошо умеющих молчать, — давным-давно стоит Орион Блэк и безупречная репутация «Священных двадцати восьми». Вальбурга не стала бы рисковать этим ради мужчины, сколь угодно красивого и сколь угодно опасного.       Анкея это знала. Это было рационально, логично и совершенно не мешало тому, что внутри неё что-то сжималось с противным скрипом, когда она об этом думала.       Тьфу.       А что теперь? Теперь её будущий муж испарился на рассвете (а спал ли он вообще с ней?), оставив её один на один с гудящей головой и подступающей паникой. Впрочем, чего она ждала? Романтического завтрака в постель? Сентиментальных клятв после вчерашней неловкой близости?       Соблазнила... так соблазнила. Разревелась под ним голая. Технически он сделал её мокрой дважды. Браво.       Желудок уже сводило болезненными, голодными спазмами — нервы сжигали остатки энергии. Быстро приняв душ, она влезла в платье, которое хоть как-то напоминало наряд невесты: светлый, почти белый, но подчёркнуто строгий сарафан. Накинув зимнюю мантию, девушка почти бегом спустилась на первый этаж, одержимая единственной мыслью: впихнуть в себя хоть немного еды, чтобы её банально не вырвало от истощения прямо на мантию жениха.       В столовой её ждал завтрак, предусмотрительно доставленный эльфом Малфоев в такую рань. На то, чтобы варварски смести со стола изысканную сервировку, у неё ушло ровно три минуты.       Времени на рефлексию оставалось ещё меньше. Трактовать многослойные манипуляции Тома, анализировать его вчерашние ласки и брошенные в полумраке фразы — на это у неё просто не было ментального резерва. Зато мозг теперь лихорадочно просчитывал, как именно она будет вскрывать память родного брата, чтобы вытащить информацию о Дарах Смерти, и представится ли ей вообще такая возможность. Ни одна из выстроенных логических цепочек, к сожалению, не доходила до финала, обрываясь в глухом тупике.       Жонглировать в мыслях сразу тремя мужчинами оказалось сомнительным удовольствием.       Но... всё-таки интересно, у него с Вальбургой что-то было?       Держал ли он когда-то её так, как держал вчера Анкею?       Эта мысль была тем более отвратительной, что пришла совершенно отчётливо и по-хозяйски расположилась за завтраком: вот Вальбурга в той же спальне, в тех же простынях, и его ладонь с той же собственнической ленцой лежит под её лопатками. Целовал ли он её с той же намеренной, изматывающей неспешностью, пока Орион заседал где-то на собраниях Визенгамота? Или это всё было значительно проще — без всякой неспешности, без всяких вчерашних «плюмерия», зато с той же формальной точностью, с которой Том делал всё остальное в своей жизни?       Анкея промокнула губы салфеткой. Яйцо пашот с крупной солью и чёрным перцем вместе с обжигающим кофе определённо оказались лучше пищи для размышлений. Но живот всё ещё предательски урчал — теперь от злости. Девушка бросила задумчивый взгляд на двери. Интересно, насколько вопиющим нарушением этикета будет, если она перед венчанием заглянет на второй завтрак к Абраксасу?       — Ты сейчас всё платье замараешь и не дождёшься главного блюда.       В дверном проёме выросла фигура предполагаемого «главного блюда». Том стоял, небрежно опираясь плечом о косяк. Безупречно скроенные чёрные брюки, такая же чёрная мантия, ослепительно-белая рубашка. Ни единой пылинки. Лишь тяжёлые зелёно-золотые запонки поблескивали на манжетах, будто змеиные глаза во тьме. Кольца на его пальце не было. Зато несносное эго окутывало его непроницаемой бронёй, будто и не было вчерашней ночи, будто не он хрипел обвинения в том, что она смеет использовать его тело.       — Я давно не ела, — огрызнулась она и поспешно выпрямилась, чтобы не воплотить его пророчество в жизнь. — Молодому...       — ...организму требуется энергия. Я в курсе, — закончил он и двинулся к столу, чтобы налить себе кофе. Сделав глоток, он едва заметно прищурился.       В глубине алых глаз, которые сейчас будто стали ещё более насыщенными, мелькнуло нечто нечитаемое. Вглядевшись в Тома получше, она подметила, что сегодня он выглядел как-то болезненно: кожа была посеревшей, а чашка в тонких пальцах едва подрагивала от несвойственного ему тремора рук.       Волновался, что ли? Очень мило, но настораживающе.       — Кто-то не выспался. Что же помешало? — в его голосе она также подметила хрипотцу.       Анкея фыркнула.       — Не Ваше дело.       — Готов поспорить.       Пока девушка угрюмо допивала остатки остывающего напитка, она чувствовала, как его полыхающий взгляд буквально препарирует её. Скользит по лицу, по растрёпанным волосам, которые она в спешке забыла уложить — зеркало в ванной затянуло влажным паром, и ей не хватило терпения дождаться, пока оно прояснится. Его взор задержался на кружевах воротника, спускавшихся вдоль пуговиц на груди, и Анкея поёжилась.       Дождавшись, когда её чашка опустеет и она перестанет оттягивать неизбежное, Том обогнул стол. Он взмахнул палочкой и небрежным пассом уложил её волосы. Непослушные русые пряди мягко свернулись в элегантный узел на затылке; лишь по бокам две из них он специально оставил свисать у висков, почему-то спустя мгновение всё равно поспешно заправив их за ухо.       — Мантию оставь здесь. Она тебе ни к чему, — он поднял взгляд от её платья к уху. — Тебе идёт белый.       Анкея едва заметно кивнула, подавив жалкий порыв запахнуть ворот поплотнее под его изучающим взглядом, и послушно вложила ладонь в его протянутую руку. Очевидно, защитные чары особняка имели исключения для аппарации хозяина. Пространство кухни сжалось в воронку, и уже в следующую секунду их обдало промозглым уилтширским ветром и снегом. В одном лёгком сарафане Анкея мгновенно окоченела, пока они быстро шагали по подъездной аллее к парадным дверям Малфой Мэнора.       — Кто-то уже знает? — аккуратно спросила она, когда они ступили в холл. — Ну, о нас... Лоренс, Абраксас...       — О нас? Нет, — ухмыльнулся Том и повернулся к ней. Огонёк предвкушения в его глазах заставил её вздрогнуть. — Рождественский сюрприз от меня лично. Лоренс не будет нашим свидетелем. Никто не узнает.       — Как? Но почему? — Анкея остановилась и вскинула брови. — Это мой брат! И вы же сами сказали...       — Твой брат больше не примет ни одного решения, которое может хоть как-то коснуться твоей жизни, — хлёстко отрезал он и как-то поспешно огляделся, прислушиваясь. — Пойдём, у свидетелей осталось не так много времени.       Анкея и представить не могла, какое именно место в поместье для ритуала выберет Том, и о каких свидетелях вообще шла речь. Розарий? Главный зал? Кабинет? К чему вообще эта спешка? С каких это пор Лорд Волдеморт ходил быстрым шагом?       Что ж, жених не переставал удивлять.       Они спускались в подземелья.       И дурное предчувствие подсказывало, что два бесчувственных силуэта на каменном полу и были теми самыми свидетелями.       Её точно стошнит.       — Пожалуйста, скажите мне, что венчать нас будут не инферналы, — проскулила француженка.       Она зябко повела плечами, наблюдая, как Том скользит по периметру. Повинуясь скупым взмахам его руки, во мраке вспыхивали факелы, отбрасывая на своды подземелья пляшущие тени.       Под тусклым оранжевым светом она смогла получше рассмотреть двух мужчин, но близко подходить не решилась — слишком боялась уловить запах гниющей плоти. У незнакомцев, конечно же, были сломаны ноги, их кожа уже отдавала зеленью, а некогда, вероятно, дорогая одежда превратилась в лохмотья и пропиталась кровью, хотя явных открытых ран на телах не виднелось.       — Кто это такие?       Её без пяти минут муж тем временем невозмутимо накладывал чары конфиденциальности у тяжёлой калитки подземелья, словно не замечая её брезгливой дрожи.       Какая параноидальная конфиденциальность. Это было чертовски приятно — осознавать свою ценность для него, — и одновременно обидно оттого, в каких декорациях разворачивался этот триумф. Хотелось зрителей, чтобы посмотреть на их реакцию.       Желательно на Малфоя. Или...       — Достал свидетелей прямо из преисподней. Что, знакомые лица? — хмыкнул он и повернулся к ней. — Инферналы не могут выступать свидетелями клятвы, потому что в них нет собственной магии и сознания, чтобы закрепить её. В Ильверморнии об этом не рассказывали, или ты спала на лекциях? Они не мертвы, просто без сознания. Перед тобой очередные гриндевальдовские шавки, прибывшие в Британию. Считай, ещё один подарок.       — Спасибо. Очень трогательно. Великолепные свидетели. Вы превзошли все мои ожидания. Эйвери их прихватил в довесок к побрякушкам? — фыркнула Анкея, склонившись к телам чуть ближе. — Так вот, куда Вы улизнули ночью. Где Вы их вообще выловили?       Она вглядывалась в их беспечные лица, словно те могли подсказать, к какой именно поисковой группе мужчины относятся: к той, что пытается схватить её саму, или к той, что ищет Дары. Иронично, но она молилась, чтобы к первой — стирать память прямо под носом у Тома ей категорически не хотелось.       — Не подходи к ним.       В следующее мгновение её запястье оказалось в стальном захвате, и мужская рука властно, но без грубости дёрнула её назад, прижимая спиной к твёрдой груди.       — Мне стоит оскорбиться, — его горячее дыхание обожгло висок, — что тебя так волнуют чужие мужчины в день, когда ты должна смотреть только на меня? Или тебе просто не терпится распаковать свой кровавый подарок?       Анкея ошарашенно посмотрела на его бледные пальцы, сжимающие её руку. Они были до невозможности ледяными! Том, словно поймав себя на излишней откровенности эмоций, нехотя разжал хватку и сделал шаг в сторону, бросив на пленников настороженный взгляд.       Когда они снова встретились взглядами, он напрягся ещё сильнее.       Мерлин, настолько сильные маги попались? Или думал, что и она заразилась от них чем-то?       Или узнал про Дары?..       — Уже допрашивали? — осторожно уточнила Делаж и, в попытке смягчить его нрав, теперь осторожно обвила его запястье в ответ. Хватка получилась какой-то постыдной и отчаянной.       Он, хоть и выглядел удивлённым внезапному порыву нежности, не отступил. Не выдернул руку.       Напротив.       — Можно... и так сказать, — изумлённо протянул Том, спустя мгновение учтиво шагая навстречу француженке, чтобы она не тянулась вперёд, и отвёл её чуть дальше от тел. — Думал, это понятно по сломанным ногам. Пришлось вернуться, потому что ты проснулась.       Приучила, видимо, фестрала к своим касаниям. Ну, раз сейчас от них он не шарахался, значит, ничего из того, что ему не нужно было знать, из допроса не узнал.       Хотела ли она знать, как Том узнал о её пробуждении? Абсолютно точно нет.       — Единственная романтичная вещь за сегодняшнее утро, — улыбка вышла более искренней. Она подавила порыв дальнейшей сентиментальности.       — Ещё не вечер, — усмехнулся маг. — Полагаю, как проходит ритуал, мне объяснять не нужно? Моя умница и так всё знает?       Анкея предательски зарделась. Том непонимающе склонил голову.       — Д-да... Свидетельствовать будут под Империусом?       — Думаешь, тебя бы мне кто-то отдал без? — взмахом древка пленники были пробуждены, а затем из палочки вылетело заклятие контроля. Его глаза буквально вспыхнули в темноте от использования Непростительного, и девушка почувствовала, как он пошатнулся, когда обхватил её талию и подвинул ближе к себе. — Готова?       Анкея кивнула и с трудом сглотнула вставший поперёк горла ком. Да что это было с ним? Заболел? Или они его так поколотили? Теперь она нервничала ещё сильнее.       Два изломанных силуэта вытянулись по невидимой струне, а затем тяжело рухнули на колени; кости отвратительно хрустнули в могильной тишине подземелий. Их остекленевшие глаза теперь бездумно смотрели прямо на неё и хозяина, покорно исполняя роль марионеточных стражей чужого таинства.       В этом было что-то глубоко больное и оттого по-своему поэтичное: их союз, рождающийся во мраке стылых подземелий, скрепляли те, кто пришёл за ней, те, чья жизнь уже не стоила и ломаного кната.       Том вынул их отобранные палочки из кармана мантии и вложил им в руки. Анкея подавила подступивший приступ тошноты, силой заставив себя отвести взгляд от несчастных и смотреть только на тяжело вздымающуюся грудь мужчины напротив. В конце концов, она сама приняла правила этой игры, где до сокрушительного триумфа оставался всего один шаг.       — Полагаю, магия брака не терпит масок, — отрешённо произнёс Том, и его пальцы сильнее сомкнулись на древке.       Он не повысил голоса. Ему это не требовалось — тот самый тембр, которым он на собраниях завораживал зал, сейчас лился тихо, хрипло, только для неё одной. Весь мир сузился до него одного.       — Взгляни на них, Анкея, — лёгкий кивок в сторону двух изломанных силуэтов на коленях. — Эти двое искали тебя по Шотландии не для беседы. С такими, как они, у тебя нет ни прошлого, ни будущего — лишь тот сценарий, который однажды уже разыграли в комнате с твоей матерью. Только, в отличие от неё, о смерти тебе можно будет только молиться. А теперь взгляни на меня.       Он сделал крошечную паузу, давая словам осесть, и аккуратно приподнял её подрагивающий подбородок второй рукой, оглаживая скулу ледяным большим пальцем.       — Мои мотивы прозаичны и давно тебе известны, в них не было ни капли лжи: я хочу понять тебя. А сделать это, Анкея, можно только тогда, когда ты рядом. Не в подземелье, не на привязи — рядом, в моих руках. Так, как сейчас. Так, как вчера, — подушечка очертила её нижнюю губу. — Часы над твоей кровью и родословной должны были помочь уяснить разницу: их интерес к тебе, к несчастью для них, кончается на твоём трупе, мой — только начинается с твоей сути. И я не уверен, что ему есть предел.       Светящаяся нить дрогнула на кончике его палочки, не спеша срываться. Анкея не смела прервать его речь.       — Ты умна, поэтому не стану оскорблять тебя сантиментами. Тебе это выгодно ровно настолько же, насколько и мне. Без меня ты останешься тем, чем была всю жизнь, — женщиной, что бежит сквозь континенты от собственного прошлого к нему же и не знает даже, кто она. Со мной ты наконец получишь ещё больше ответов. И защиту. От них, — уголок его губ едва приподнялся. — И, как мы условились, от меня самого.       Его взгляд на мгновение оторвался от её лица и скользнул куда-то поверх каменных сводов, будто там, за ними, ему уже виделся весь содрогающийся мир.       — Подумай, чего мы добьёмся, идя рука об руку. Я оберегаю своих людей, Анкея. Каждого, кто склонил передо мной голову. Так вообрази, чего я не пожалею для той, кого ставлю не ниже себя, а вровень. Не подле трона. Рядом с ним.       Магическая нить наконец потянулась к ней — тонкая, ослепительно-белая и (Делаж была готова поставить всё состояние Лоренса) совсем не такая, как его душа.       — Ты сделала верный выбор, когда прибыла ко мне. Не заставь теперь меня пожалеть о своём.       Эта светящаяся магия покачивалась между ними, осязаемая, живая, и Анкея с некоторым удивлением обнаружила, что дышать получается через раз.       Вот же мерзавец.       Самое унизительное заключалось не в том, что он сейчас нагло манипулировал ею — этого она как раз ожидала и почти уважала. Унизительным было то, что он манипулировал ею правдой. Каждое слово, обёрнутое в этот его бархат, било точно в цель не потому, что было красивым, а потому, что было правдивым. Она действительно всю жизнь бежала. Действительно только с ним начала познавать, кто она. И действительно — Мерлин, помоги — находила в часах, проведённых с ним над её собственной природой, куда больше удовольствия, чем готова была признать вслух даже под Веритасерумом.       Мировое господство, рухнувшая к ногам Британия и Конфедерация, содрогающийся мир за каменными сводами — всё это оставило её до отвращения равнодушной. Пусть забирает свою родину. Пусть ставит на колени хоть весь земной шар. Короны её никогда не прельщали; чужих тронов она сторонилась, а власть над толпами безликих людей считала утомительной.       А вот «той, кого ставлю вровень»...       Вот здесь у неё некрасиво ёкнуло где-то под рёбрами.       Он предлагал ей не власть. Он предлагал ей перестать прятаться и расправить плечи — и при этом не быть за это наказанной, но понятой.       Грязный приём. Безупречно грязный.       Она скользнула взглядом по его бледному лицу, по этой надменной линии скул, по губам, всё ещё хранившим тень той самой усмешки. Любопытная штука: ещё пару месяцев назад одна мысль оказаться связанной с этим человеком навечно вызвала бы у неё желание утопиться в первом попавшемся озере. Тогда было проще. Тогда был чистое, незамутнённое раздражение пополам с не менее чистым, постыдным влечением — тем самым, от которого вспыхивала кожа, когда его тёплые (отвратительно тёплые) пальцы смыкались на её горле на балконе. Влечение было понятным. С влечением она умела жить и даже справляться по ночам.       То, что подменило его теперь, пугало куда сильнее.       Потому что вчера она рыдала в его мантию, выплёвывая яд собственного прошлого, — и он не оттолкнул. Не поморщился. Не воспользовался её слабостью, хотя имел тысячу возможностей. Потому что это его руки вытащили её из кровавого бреда, его пульс — всегда ровный, безжалостно спокойный — стал тем единственным, к чему можно было прижаться, когда мир в очередной раз сорвался с петель.       Она кажется доверилась ему. Сама. Без Империуса, без зелий, и это испугало её больше любого проклятия.       Не любовь. Нет, до любви ей было ещё бесконечно далеко, и она цеплялась за это «ещё», как за последнюю соломинку приличия.       Но что-то новое, тихое и цепкое, уже свило гнездо под сердцем. Привязанность. Доверие к тому, кому доверять было верхом идиотизма. То, что не выжигалось ни сарказмом, ни здравым смыслом, ни памятью о двух мёртвых телах на полу.       Она глубоко выдохнула, отпуская последние сомнения, которые, признаться, и держались-то на честном слове.       В конце концов, другого мужчину на его месте она уже не могла ни вообразить, ни вытерпеть. В мире просто не существовало никого, кто впивался бы в её жизнь с такой пугающей, собственнической настойчивостью — не то зубами, не то губами, она так и не разобралась. И самое скверное: ей это нравилось. Её, привыкшую быть ничьей, кто-то наконец захотел сделать своей — целиком, со всеми трещинами и приступами безумия. И отказаться от этого было выше её сил.       Её связь, сплетясь с белой, скуёт и его самого — и эта мысль разлилась внутри с злорадным удовлетворением. Главное, что этот жестокий, гениальный, невыносимый человек отныне будет принадлежать и ей. До конца его дней. С каждой тайной, с каждым шрамом, с каждой каплей сумасшествия.       Пусть берёт свой содрогающийся в агонии Альбион. Пусть ставит на колени других Лордов и министерства. А там, в сокровенном мраке их спальни, преклонять колени на помятых простынях будет уже он сам.       Это её вполне устраивало.       — Что ж, — усмехнулась Анкея, но собственный голос показался ей чужим и осипшим. — Постараюсь не разочаровать. Начинаем.       Она наконец вскинула свою палочку. Золотая нить рванулась навстречу, жадно и властно оплетая его свет.       — Я... — начал было он клятву, но вдруг остановился и вскинул брови. — Мне льстит твой настрой. Не терпится отдаться мне полностью?       — Думала, я уже давно дала это понять. Главное блюдо, как ни как, — парировала Анкея, и её голос приобрёл ту самую сладкую интонацию. — Продолжай клятву, любовь моя. У нас ведь так мало времени.       Его палочка впервые явно и заметно дрогнула. Кажется, он физически ощутил, как её взгляд изменил плотность, из робко-испытующего став глубоким, словно осязаемо погладившим его по лицу. На его бледных скулах резко обозначились желваки, пока он собирал внутреннюю силу для решающих слов.       И начал.       — Я, Том Марволо Реддл...       Реддл?       Нет.       Не может быть.       В голове со свистом завертелись невидимые шестерёнки, вытаскивая на поверхность табличку, которую она увидела во время своего недавнего визита в Хогвартс.       «Том Реддл. За особые заслуги перед школой. 1943».       Ей пришлось до крови прикусить внутреннюю сторону щеки, чтобы судорожным вздохом не выдать своего потрясения. И в этот же момент в голосе Тома, произносящего эти слоги, промелькнула такая скрытая ненависть, когда он уставился на неё, от которой по спине Анкеи пробежал ощутимый холодок.       Взгляд его глаз, приковавший её к месту, был пронзительным и карающим. На что была направлена эта мимолётная вспышка ненависти? На неё саму? Он заметил её реакцию? Горло сковал леденящий страх: неужели он знает? Знает о её тайном визите в замок, о её разговоре с Альбусом и проверяет?       Прежде чем паника успела пустить корни, её мысли совершили крутой вираж, наткнувшись на непреодолимое противоречие.       Заслуги перед школой, значит.       Какого рода заслуги мог совершить этот человек для цитадели светлой магии? Тот самый, кто сейчас стоит в полумраке подземелий и цинично удерживает под Непростительным проклятием двух магов, превратив их в безвольное мясо ради собственной прихоти? Какое чудовищное лицемерие скрывалось за той старой наградой? Какие грехи он спрятал под маской прилежного ученика в сорок третьем году?       И вслед за этим, словно прорвав плотину, сознание затопила вторая, ещё более сокрушительная волна осознания.       «Скоро загадка станет всей твоей жизнью...»       Какая глупость. Какая абсолютная слепота.       Она едва сдержала безумный, истеричный смешок, застрявший в груди. Лу не говорил метафорами. Он произносил его фамилию. Загадка сейчас буквально стояла прямо перед ней: красивая, облачённая в чёрную мантию, с палочкой в бледных пальцах, произносящая клятву.       «Знаешь, я, пожалуй, тоже дождусь официального заключения брака, прежде чем расскажу тебе об этом. Должна же в мужчине оставаться хоть какая-то загадка?»       Мерлин, ну как она раньше не додумалась? Он буквально сам ей намекал на это!       А значит... Лу Тяньжэнь и впрямь существовал.       И знал Тома.       Или её будущее?       А что, собственно, было хуже?       — Беру тебя, Анкею Делаж, в свои законные жёны, — его голос, совершенно не сочетающийся со взглядом, обрёл гипнотическую глубину, превращая традиционную клятву в тёмную литургию. — И обещаю быть верным нашему союзу. В радости и в горести. В триумфе и в поражении. В здравии и под гнётом темнейших проклятий, — чеканил он каждый слог, пока светящаяся лоза затягивалась туже, пульсируя в такт биению их сердец. — Обещаю разделять с тобой магию и плоть во все дни нашей жизни.       Анкея смотрела в это безупречное, пугающе красивое лицо и, поддаваясь мороку ритуала, начала произносить свою часть.       — Я, Анкея Делаж, беру тебя в свои законные мужья... — её голос дрогнул, но тут же налился отчаянной решимостью. — И обещаю быть верной тебе. В радости и в горести. В здравии и под гнётом проклятий. Разделять с тобой магию и судьбу во все дни моей жизни.       Каждое слово вплавлялось прямо в кровоток и отрезало им пути к отступлению, сковывая цепями судьбы. Сердце и её магия забились сильнее. Оставался последний рубеж. Абсолютная печать, замыкающая таинство.       — И хранить этот обет, — голос Тома понизился до пробирающего до самых костей шёпота. Он смотрел прямо в её расширенные, янтарно-зелёные глаза, не моргая. Ненависть уступила место ответной решительности, его нить запульсировала сильнее. — Пока смерть не разлучит нас.       На последних звуках этой вековой клятвы он едва заметно усмехнулся.       — Пока смерть не разлучит нас, — эхом, едва слышно выдохнула Анкея, чувствуя, как магия с невидимым щелчком замыкает капкан их общей судьбы.       — Свидетельствуйте, — не оборачиваясь, бросил Том в сторону сломанных фигур.       — Свидетельствуем, — мертвенным хором выдохнули куклы под Империусом.       Сияющий жгут мгновенно стянул их свободные запястья. Магия безжалостно толкнула их друг к другу, заставляя переплести пальцы; другой рукой он предусмотрительно придержал её за талию. Свет вспыхнул, ослепляя на секунду, а затем осыпался на каменный пол пеплом остывших искр, впитываясь в их невидимую связь.       Под сводами подземелья повисла тишина. Том не спешил отпускать её руку. Его большой палец очертил выступающие косточки на её запястье.       — Для этой стадии свидетели нам не понадобятся, моя леди, — произнёс он, смакуя каждый слог.       От этого обращения, сорвавшегося с его губ, у Анкеи внутри что-то сжалось — неприятно и до одури будоражащее одновременно.       Значит, не миссис Реддл. Никакой мещанской прозы.       Леди Волдеморт.       По документам, надо полагать, тоже? Сменила одну французскую фамилию на другую. Удобно.       Из глубокого кармана его мантии плавно выплыли две бархатные коробочки. Первую Анкея узнала безошибочно. Тёмный бархат раскрылся, обнажив мерцающую изумрудно-золотую чешую змеи. Девушка инстинктивно подалась назад, слишком хорошо помня, чем закончилось их прошлое знакомство с этой игрушкой, но длинные пальцы Тома лишь крепче сжали её руку и приподняли рукав сарафана.       — Думала, мы уже пережили этап ошейников, — протянула Анкея, от нервного напряжения до хруста стискивая его руку в ответ. — Надеюсь, на твоём кольце запорный механизм не хуже?       Его губы скривились, но он ничего не ответил. Свободная рука скользнула по её предплечью, медленно разглаживая тонкую кожу там, где в прошлый раз из чешуи выскользнуло лезвие.       Раздалось шипение парселтанга. Змея ожила, но на этот раз без прежней безжалостности: её тело мягко взобралось по запястью, обвило предплечье до самого локтя и улеглось ровными витками. Голова с рубиновым венцом спокойно устроилась на фаланге. Том наблюдал за этим с академическим спокойствием, словно не он сам совсем недавно опасливо снимал с неё этот самый артефакт.       И самое странное: вместо холода металла по коже разлилось приятное и знакомое тепло. Ни угрозы, ни той ледяной хватки, что недавно перекрыла ей кровоток. Только что-то почти ласковое, успокаивающее, льнущее к ней, как кошка к ладони. Наверное, после произошедшего он наложил поверх какие-то стабилизирующие носителя чары. Очень кстати.       — Что, не страшно возвращать игрушку? — Анкея демонстративно покрутила кистью. Золото сидело как влитое, словно и не покидало её плоть. — Вдруг снова поколочу тебя?       Он потянул её руку на себя, поднося к лицу. Губы коснулись кожи в обманчиво невесомом поцелуе, совсем рядом с увенчанной рубином головой рептилии. И, к её тихому потрясению, змея отозвалась на ласку «хозяина» новой волной тепла, прокатившейся от запястья к плечу.       Ну, хоть не лезвия в вены, на том «спасибо».       — Как соберёшься, будь добра предупредить заранее, чтобы я успел поднять щиты.       О, ждать придётся недолго. На законных правах супруги она планировала запереть этого блистательного лорда в первой попавшейся комнате, привязать к стулу и устроить допрос с пристрастием. Что с ним сегодня происходило? Что теперь с её документами? Каков их супружеский график на ближайший год? И, во имя Мерлина и Морганы, откуда вообще взялась эта фамилия — Реддл? Ни в каких «Священных двадцати восьми» она не значилась даже мелким шрифтом на полях.       Наследник прославленного Слизерина с неизвестной фамилией. Любопытно.       Вопросов накопилось на полноценный трибунал, и она намеревалась вытрясти из него все ответы до последней капли. В том числе и про Вальбургу.       Видимо, её слишком хмурый, аналитический взгляд, устремлённый на предплечье, выбивался из образа трепетной невесты. Том вопросительно изогнул бровь.       — Ничего не забыла?       — Ох. Действительно.       Анкея медленно облизнула пересохшие губы и потянулась ко второй коробочке. На чёрном бархате покоилось то самое массивное золотое кольцо с тёмным камнем, с которым он никогда не расставался.       — Забавно, — протянула она, перекатывая тяжёлый металл между пальцами. — Ещё недавно я была свято уверена, что ты глубоко женат. Всё смотрела на это кольцо и гадала: кто же та лишённая инстинкта самосохранения женщина, решившая делить с тобой постель?       Свет факелов тускло блеснул на неровной поверхности внутри камня. То ли глубокая трещина, то ли высеченный герб Слизерина — разглядеть в этом мраке хоть что-то не удавалось.       — А оказалось, что это я.       Том опасно сощурился.       — Анкея. Не испытывай моё терпение.       — Что, не терпится отдаться мне полностью? — театрально передразнила она в ответ.       Шутку он не оценил. Мускул на его челюсти дёрнулся. Не дожидаясь, пока он действительно выйдет из себя, она плавно надела кольцо на его длинный палец.       — Даже рассмотреть не дал, — притворно возмутилась девушка. — Ну ладно. Дома изучу.       — Да, — он опустил руку, сжав её в кулак, словно запечатывая что-то внутри, и произнёс уже задумчивее: — Дома.       Осознание свершившегося факта замужества почему-то не обрушило на них водопад внезапной романтики. Стаи белых голубей не выпорхнули из сырых углов подземелья, лепестки роз не посыпались с замшелого потолка, а вместо торжественных фанфар тишину нарушало лишь хриплое дыхание всё ещё стоящих под Империусом мужчин.       Роскошная церемония, нечего сказать.       Жених тем временем просто стоял напротив. Его взгляд, цепкий и до жути самодовольный, скользил по её лицу, снова собирая какие-то многослойные комбинации в своей недосягаемой голове.       — Что, даже захудалой розы не подаришь? — Анкея склонила голову, саркастично выгнув бровь.       — Оставлю эту пошлую традицию Малфоям. Если, конечно, ты не оставишь их без цветов, решив в порыве внезапного гнева вновь напасть на брата и уничтожить им сад.       Анкея возмущённо ахнула — ведь именно это она и планировала сделать чуть позже, правда, не в саду. Но Том, чьи слова оказались лишь шуткой, а не разглашением её секретных планов, хрипло рассмеялся и сделал короткий взмах древком. Заклинание, державшее её волосы в узле, распалось, и светлые пряди тяжёлой волной скользнули по плечам. Ещё один небрежный пасс, и в воздухе, прямо перед её лицом, соткался из магии бледно-жёлтый бутон плюмерии. Его пальцы бережно подхватили цветок и медленным, нарочито интимным жестом заправили ей за левое ухо.       Он отстранился на полшага, оценивая результат. Взгляд мага потемнел, скользнув сначала по золотой змее на её руке, затем по линии шеи прямиком к цветку, а кадык дёрнулся от тяжёлого сглатывания.       Где-то внизу живота у Анкеи разлилось тягучее предвкушение. Судя по тому, как Том раздражённо повёл плечами, ослабляя воротник белоснежной рубашки, равнодушным он тоже не остался. Опускать взгляд ниже линии его ремня она благоразумно не стала — рисковала растерять всю свою хвалёную дерзость ещё до вечера.       Он перехватил её правую руку и снова что-то прошипел.       Змея откликнулась мгновенно, но лезвий не последовало. Изумрудный хвост у локтя дрогнул и пополз вверх, втягиваясь виток за витком; тело, ещё секунду назад облегавшее всё предплечье, потекло к запястью, послушно собираясь само в себя. Голова с рубиновым венцом плавно соскользнула с фаланги к основанию пальца, чешуйки втянулись, перетекли, и вот уже вместо тяжёлого парадного панциря на её пальце сидело изящное кольцо: золотая змеиная голова, а под ней единственный аккуратный виток хвоста, обхвативший палец у самого основания. Лёгкое. Невесомое. Будто его и не было в половину руки.       И всё это время от металла не исходило ничего, кроме того же ровного, льнущего тепла.       Анкея уставилась на украшение, забыв закрыть рот.       — Я видел, как ты двигала рукой, пока с восхитительной и трогательной самоотдачей пыталась меня убить. Подумал, что сражаться с такой тяжестью на предплечье тебе будет неудобно. Нравится? — в голосе Тома сквозила неприкрытая ребяческая гордость мастера за свою работу.       Он чуть повернул её кисть, любуясь результатом, как ювелир — огранкой.       — Я научу тебя имитировать команду на парселтанге, — он бережно очертил большим пальцем кольцо. — Оно преобразует украшение из парадного в боевое и обратно. Полная форма — для приёмов и для сбора крови. Эта — на каждый день. Чтобы ничто не мешало тебе при следующей попытке свести со мной счёты.       — Как предусмотрительно с твоей стороны, — съязвила она, хотя внутри что-то тихо потеплело от этой абсурдной, выкрученной наизнанку нежности.       Её цветочная метка сладко пахла свободой и прошлым, перебивая запах крови и гнили настоящего. А кольцо на пальце грело так, словно было живым и отчего-то очень радо там оказаться.       — Нравится. Спасибо, — едва слышно выдохнула она, неуверенно касаясь бархатистых лепестков. — А... что теперь?       Том едва заметно улыбнулся, склонился к ней так, что его слова зазвучали прямо над её губами:       — А теперь, душа моя, пара Непреложных обетов. У меня ведь тоже есть свои условия. Так... для твоей же безопасности.