Выбор первый

В неотложной хирургии института Склифосовского кипела привычная деятельность всех и вся. Стойка регистратуры жизнеутверждающе мерцала развешенными новогодними огоньками — ведь, по словам Нины, те придавали пациентам морального выздоровления и бодрости духа. Вокруг неустанно сновали санитары, за ними — каталки, за ними же — родственники пострадавших; и день был точь-в-точь как вчерашний, как завтрашний, кроме единственной вещи…  — Постой, Ир! — воскликнул Кривицкий, преследуя неуловимую завотделением. То есть жену и начальницу. Гнался за ней, пусть и сердце, изношенное, пересаженное, барахлило от быстрого темпа. — Куда ты, ну в самом-то деле? Ирина Алексеевна нехотя притормозила, и Нина могла наблюдать за внезапно случившейся и обострившейся склокой. Супруги Кривицкие редко когда были в ссоре и врозь после свадьбы; наверное, что-то случилось. Она торопливо зарылась в бумаги под брошенным искоса взглядом, холодным как лёд и весьма раздражённым.  — А субординация здесь не для вас, да, Геннадий Ильич? — та мгновенно вспылила. — Какая я вам ещё «Ира»! Вы что здесь устроили?  Сцена в обычные дни неразлучных коллег привлекала внимание. Вон и Фаина прибилась поближе, пока что оставив контроль за другими медсёстрами (то, что она перестала быть старшей, тут было всего лишь досадной формальностью; кто же ещё проследит за рабочим процессом? Опять вездесущая, наглая Инна? Ну нет, не дождётесь, решила Фаина когда-то).  — Да что с тобой? Ты же весь день как сама не своя… — Ты не слышишь меня? — возмущённо; но вдруг механически сбившись за ним. — Вы — не слышите? Если продолжите бегать за мной и орать, то получите график дежурств в новогодние праздники. Каждую ночь. Персональный. — Ну знаешь… — теперь и Геннадий Ильич был на взводе. Да чем он, скажите ему, провинился? — Ещё. Одно. Слово.  А Нина украдкой заметила странную вещь: что на Павловой не было главного символа нескольких месяцев, а фигурально — и нескольких (нескольких ли?) прошлых лет её жизни. Кольца — обручального, непринуждённо блестящего золотом и теплотой настоящей любви. По глазам её мужа, а в этот момент — оппонента, она поняла то же самое снова. И вот что ещё было странно: сегодня у Павловой не было ни операций, ни даже осмотров… Куда же оно могло деться? — Прошу те… прошу вас. Ирина Алексеевна, — заговорил тот негромко, когда они оба шагнули подальше от стойки, от взглядов случайных людей, и остались практически наедине. Только Нина ни слова не разобрала, потому что Фаина — представьте! — её отчитала. Одно в этом месте, где каждую долю мгновения что-то да происходило, ничуть не менялось.  Кривицкий продолжил, нахмурившись и безуспешно ловя родной взгляд, неприветливый, полный какого-то яда:  — Я просто не знаю, Ир, что мне и думать. Скажи, что не так. Что случилось. Мы справимся, что бы там ни было, верно? — Сказать? Ты несёшь несусветную чушь, — вот и снова её долгожданное «ты», только очень далёкое, полное сколотых граней и острых углов. — Дай пройти и отстань от меня. Я останусь тебе безгранично признательна.  Что было делать? Секунду спустя Ира выскользнет с этой бессмысленной, необъяснимой обидой, которая выскочила между ними двумя без причины и стала стеной. Как когда-то.  Он тихо вздохнул. Вероятно, ему сейчас стоило…