Альтернативный финал III

Кривицкий стоял между ними какую-то долю мгновения. Сделал вслепую единственный шаг, одно прикосновение… «Гена, пожалуйста, просто вернись ко мне, ладно?». За болью в груди он пока ещё слышал её, как и ту, что кричала сквозь слёзы. За зеркалом. Жизнь ускользала, как дым, там и тут. Если он не вернётся — то свалится вниз без сознания. Кто его вытащит через огонь? Он шагнул бы поближе к стеклу, чтобы кома его двойника не окончилась смертью, но чувствовал, что может сам умереть. Вряд ли он здесь протянет… Душа Иры, полуживая, звала его из-за стеклянной границы в истерике. Он так хотел бы помочь ей, спасти её, если бы мог, если всё это не превратилось бы в выбор без выбора. Шаг от измученно мечущейся по ту сторону; прочь из огня, что душил его жаром и гарью, — к реальной. К реальности. Он — человек. И он прежде всего хочет жить. Жить, дышать, видеть, верить, любить. Он в последний момент сумел выйти, пожар за спиной обнял зеркало алым кольцом, Ира встретила на полдороге… Едва дотянулся — и сердце застыло, и он, застонав, осел на пол. В ушах звенел крик той оставшейся в несуществующем мире души. Настоящая Ира со страхом трясла его, но безуспешно: сознание гасло, и перед глазами всё гасло. — Понятно… — сказал он, хрипя и не слыша себя самого. — На двоих — одно сердце… Упав, он не чувствовал даже испуганно не выпускающих рук. Хоть пожар и не тронул его — бесконтрольно плясал по уставшему сердцу, которое два долгих дня билось с тяжестью и нездорово. И вот он конец, осознал — и тогда облегчённо затих и не мог больше думать. Как будто огня больше не было.

***

Жизнь продиралась сквозь вязкий туман его сна понемногу. Он слабо вдохнул, не спеша просыпаться, надеясь понять что-то самостоятельно, и разобрал голоса наверху: это были коллеги. Он слышал их, мозг опять функционировал — значит, всё было неплохо. Пожар — вот последнее, что он запомнил. Они его вытащили? Он едва не остался там. Где была Ира? В порядке ли, не пострадала? Едва приоткрыл один глаз — и мгновенно: — Геннадий Ильич? Вы нас видите? — так его и рассекретили. Просто хотелось узнать, чего ждать, от чего он тут слёг. Он вдохнул полной грудью. Моргнул. — Узнаёте нас? — Гена! Проснулся, да? — а спустя миг родной голос ворвался в туман неизвестности и разогнал его. Солнцем. Прогнал Пастухова, кого бы то ни было. — Да, я сама дальше… Я позабочусь. Спасибо. Спасибо вам. Он наконец посмотрел на неё: настоящую, неудержимую и не разгаданную до последнего слова, но… Разница между женой и забывшей об этом уже окончательно стёрлась. Она села рядом, у ног, и взяла его за руку. — Доброе… утро, — сказал он ей полушутя, хоть и не без труда. — Или… что сейчас? День, ночь? — Проснулся, — услышал опять, невпопад. — Если ты ещё хоть один раз меня так напугаешь, то я… разведусь с тобой. Понял? Она была здесь. Удивительно: если оставить его истощённость за скобками, то, что случилось секунду назад, было счастьем. Как будто с души сняли даже не камень, а целую гору неправильной жизни. Двух жизней. Кривицкий не брался гадать, что там произошло. Может, Ира хоть что-нибудь вспомнила, если сама назвала его мужем. А если и нет, они с ней обязательно справятся. Может, другая сумела спасти его — чудом ли? Верой? Была ли она там, за гранью, реальной? Он не выбирал её: гнаться за призраком — это к несчастью. Помог бы ей, если бы выбрал помочь? Он не знал. Наяву было главное: — Ирка, ты… — взгляд, соскользнувший к их переплетённым рукам, поймал отблеск чужого кольца. Появилось. И: — Сердце шалит, Гена. Неудивительно после таких приключений. А мне ты опять предлагаешь спасать тебя, правда же? Всё прояснялось. Как будто и не было странностей и раздвоений, побегов, провалов — всё было как раньше. Язвительная в бесконечной заботе, готовая ради него хоть и броситься в самый огонь. Отчего-то он знал: Ира так бы и сделала, если бы он не успел к ней дойти. Она вечно так делала. Пусть тот огонь был метафорой, а не реальным огнём, но и правда: нарушить закон или преодолеть неспособность ходить, чтобы так защитить его, не представляло усилий. А следом — ещё одно: — Ир, расскажи мне всё. Всё, что ты помнишь. — Пока ты не встанешь, я буду сидеть и держать тебя за руку. И никаких разговоров. — Звучит как признание, — он усмехнулся, поддев её. Ира вздохнула, бессильная это парировать. В чуть заблестевших глазах был легко различимый ответ. — Ты мне дорог, Ген. Даже когда я об этом не помню… ты очень мне дорог.

***

Как выяснилось, он был прав, пожелав Ире доброго утра: тогда был рассвет, и она провела ночь без сна рядом с ним. Его сердце не выдержало в том пожаре, и он задохнулся от дыма, но всё оказалось совсем не смертельно, хотя она до смерти перепугалась. Анализы были не очень, и их кардиолог рекомендовал пойти к специалисту, который его много лет наблюдал, чтобы не доводить до плохого исхода. Внепланово. Ира со страхом всё выслушала, на глаза навернулись невольные слёзы, но он успокоил её: никакой операции или, тьфу-тьфу, трансплантации на горизонте. Динамика стала неясной, и лучше обследоваться обстоятельно. С возрастом и пересадкой в анамнезе он навсегда в группе риска. Тогда был рассвет. Он проснулся, увидел её — и не мог не пойти на поправку: к полудню бесцельно бродил по палате, раздумывая о природе зеркальных видений, а к вечеру всё-таки вырвался к ней в кабинет. В самом деле, он весь этот день хорошо себя чувствовал! Ира сидела, не двигаясь, тоже о чём-то гадая, смотря в одну точку. — Тук-тук. — Гена! — вмиг подхватилась, нашла его локоть, как будто он мог здесь упасть, и не выпустила, пока не усадила его на диван. — Мы же договорились: до завтра ты… — …чахну в палате на радость всем вам. Это бред, Ир. Я в полном порядке. — Ты мне ещё поговори, — она шикнула. — Завтра к Петрову пойдём, я взяла нам отгулы. Тебе вообще выдам отпуск. Так, надо забрать твою кардиограмму… Он мягко поймал её руки, взлетевшие было в порыве тревоги: — Ириш, перестань суетиться. Пойду за тобой, куда скажешь. Ты только скажи мне, пожалуйста, что с тобой. — Всё хорошо, Ген, — она улыбнулась так ясно, что не было тени сомнения: всё поняла и пыталась себя обмануть. А его — не смогла бы и знала об этом, поэтому и опустила глаза. — Мы должны обсудить это, и чем скорее, тем лучше. В конце концов, даже мой приступ был вызван волнением… — Да? — не без доли сарказма, в котором легко было скрыться, как в раковине, и свернуть разговор. — Он Фаиной был вызван, я знаю об этом. Она больше здесь не работает. Хочешь со мной обсудить, что там произошло? — Ира! — не удержался, воскликнул в сердцах и вскочил. Сел обратно, протяжно вздохнув. — Да, нам надо друг другу сказать ещё сотню вещей. Только нужно с чего-то начать, Ир. С начала — которое я всё пытаюсь узнать эти несколько дней, и от этого голова кругом. Ты… носишь кольцо. Снова. Он подтолкнул её. Неощутимо погладил, любуясь вернувшимся знаком их жизни, любви и семьи. И его после долгого дня процедур и исследований было возвращено на законное место. — Я… утром надела, ты спал ещё, — заговорила она неуверенно. — Я ведь жена твоя, правда? Пойдут ещё слухи какие-то… — Ир. — Да. Я… Ладно, — сцепив свои руки в замок, Ира чуть отодвинулась, чтобы собрать мысли с чувствами вместе. В слова. — Я открыла глаза, это… позавчера было. Утром. И я… была здесь, на полу, то есть… вот перед этим диванчиком. Больно и всё как в тумане, и я даже не поняла, где я… Вышла наружу, в приёмное. Шла кое-как, по инерции. Нина спросила, в порядке ли я… и сказала, что выгляжу как-то не так. Я тогда отмахнулась, взяла пациента — его привезли как раз. Бровь рассекли чем-то острым, но неглубоко. А потом и ещё один, друг его, это какое-то их развлечение было… Нет, я не могу, Ген, — потерянно выдохнула, а на лбу пролегла пара новых морщин. — Что?.. — он не сокращал расстояния, не прерывал её, только смотрел. — Не могу это вспомнить. Провал. Белый лист. Я вернулась к себе, понимая, что, может, с ума схожу. Многое было другим. Кабинет стал другим. У меня была первая мысль, что я так и лежу под завалами снега и брежу. И ты — заглянул ко мне, раз, другой, и обращался ко мне так легко, я могла бы спросить у тебя, что со мной происходит, но… Всё, что я помнила, — мы разошлись, ты же… бросил меня. Я должна была справиться самостоятельно. Но не могла разобраться, пока не увидела дату. Тогда я… хотя бы узнала, что всё, что со мной происходит, реально и я не слетела с катушек. Но вспомнить последние несколько лет не могла, как бы ни концентрировалась. «Потому что я… ты как бы здесь — а твоя настоящая жизнь где-то там, ты не знаешь её, ты не чувствуешь то, что… хоть что-нибудь. Самое страшное — даже не знаешь, а сможешь ли снова срастись с этой жизнью. С другим человеком. Исправить вот эту вот пропасть в своей голове или…» Что ж, он почти обо всём догадался вчера. Покачал головой, одновременно не понимая, как это возможно, и зная, что в этом была она вся: — Почему ты… ни с кем это не обсудила? Пускай это был бы не я, потому что в тебе говорила обида. Любой человек, мы же все здесь врачи. А особенно — Шейнман, который помог бы тебе и обследовал. — Нет, я пыталась связаться с… — и было несложно понять недосказанное. — Как я думала, с мужем. Но не дозвонилась. — Он умер, — ответил он ей осторожно. Она только вскинула бровь, удивлённая: — Умер? — Потом, Ир. Мы поговорим обо всём, обещаю. Едва ли ей стоило знать о причинах той смерти, о том, что она повлекла её, пусть и случайно. О том, как она позвала его, как он вернулся, о том, как до этого он во второй раз уехал в Израиль и как они с ним попрощались, уже навсегда отпуская друг друга. О том, как она продолжала винить себя в смерти Аленикова, как ходила на кладбище, как по дороге назад её сбила машина. Как эта авария стала кошмаром, её инвалидной коляской, депрессией, страхом, бессонницей, как её сын её предал, решая квартирный вопрос, — для неё это было больнее, чем больше не чувствовать ног. Он не мог ей сказать, через что они вместе прошли, как он в третий раз всё-таки не отпустил её, как она снова его полюбила. Как новой весной они с ним наконец стали счастливы. Как друг за друга боялись, как Ира однажды упала и не смогла встать, но вернувшаяся нечувствительность ног оказалась лишь психосоматикой, как он принёс к ней в палату пушистого Джорджика, чтобы порадовать… Целая жизнь — эти несколько стёртых из памяти лет. Эта Ира ещё не прошла через столько травмирующих её разум событий, хотя он уверен был: если она неудачно упала, споткнулась, ударилась — после лечения память должна прийти в норму. И всё же он просто не мог вот так вывалить всё в один миг. Сердце грело одно только слово о том, что он дорог ей, что бы она ни забыла и что бы ни помнила… — Так что я… просто боялась, Ген. Не понимала и злилась. Могла догадаться, ещё когда ты меня поцеловал, а могла бы заметить второе кольцо и сложить два и два. Посмотреть на тебя и услышать. Но я до конца поняла только ночью, когда не попала в квартиру… и ты мне расскажешь, с какой она стати теперь не моя, потому что я просто теряюсь в догадках. А дальше я… знала, что ты во всём прав и что надо держаться тебя как единственного адекватного, просто не… — Не объясняй ничего, — улыбнулся он и наконец потянулся к ней, чтобы коснуться плеча. — Я же знаю, что это был ворох обиды, растерянности, отрицания… самостоятельности, да, Ир? Даже когда нужна помощь. Какая-то странная новая жизнь, в ней едва ли останешься рациональным. Но даже с твоей амнезией спустя пару дней ты жена. То есть ты ей всегда и была, но теперь и сама приняла это. Я это очень ценю. У нас есть фотографии, я покажу тебе дома. А после Петрова мы вместе отправимся к нейрохирургам. — А если уже ничего не исправить? — она волновалась совсем как тогда, когда ей предстояла последняя из операций, а шансы на то, что она опять сможет ходить, были слишком туманными. — Ген, я пыталась. Когда ты вчера отдыхал в ординаторской и когда был без сознания после пожара. Но нет никаких подсознательных образов, даже намёков. И если я так никогда и не вспомню… — То мы это переживём, — он отвёл её руки, в которых она сейчас спряталась. — Да, нам теперь надо вместе лечиться. А что ты хотела, когда приближается старость? — Вот только не надо меня в это впутывать, — он её развеселил и был этому счастлив. — Ко мне ничего ещё не приближается, я же моложе. Гораздо моложе с учётом потерянных лет. Приобнял её и улыбнулся: они столько раз, ещё с молодости, говорили друг другу о возрасте то издевательски, то с выражением полной серьёзности, что это стало их общей — семейной — традицией. Пусть даже Ира не помнила их расставания около дома и встречи в родном-изменившемся парке, где эта поддёвка о старости в тысячный раз вплелась в их диалоги. — Мы справимся, — пообещал он ей. Этой привычки она не узнала бы: «справимся», «преодолеем», «горжусь тобой» шли из забытого и беспросветного времени, где, может, были единственным, что придавало ей сил. Это были слова его веры в неё, и тогда, и сейчас одинаково крепкой. — А ты — это ты, Ир. Ты здесь, и я тоже, и это важнее всего остального. Он недосказал ей об этом несбывшемся страхе: что кто-то из них мог исчезнуть. Чем больше часов проходило с ночного пожара, чем больше он думал о нём — тем яснее казалось, что всё могло кончиться плохо. Ещё это зеркало, спутавшее его собственный разум, и Ира в нём — он ведь почти там остался. В последний момент сумел выбраться к жизни. Спасли бы его? Эти мысли давили на голову, и никакой прояснившийся ум не давал на них чётких ответов. Он только предчувствовал что-то ужасное. — Ген, — позвала его Ира, когда он совсем ушёл в дебри туманных идей, ответвлений ли, снов, отражений. Он вынырнул и посмотрел на неё. Они так и сидели, прижавшись друг к другу. Как муж и жена, улыбнулся он самой естественной мысли на свете. — Теперь это ты расскажи мне. Ты знаешь, о чём я сейчас говорю. Почему ты там был, почему ты с трудом меня слышал, что вызвало этот пожар и какое Фаина имела к нему — и к тебе — отношение. Что за другие миры и пропавшие души… и чем там ещё она бредила. Бредила ли? Хоть реальность осталась реальностью, то, что он дважды увидел за зеркалом, было пугающе ярким. Отчётливым, не размывающимся без следа, пусть теперь и далёким. Он чувствовал, что не вернётся туда: просто незачем, если его Ира здесь, рядом с ним. То, что было вчера, стало некой чертой — так он думал. Единственный выбор, который остался, — ответить ли правдой, в которую, он бы сказал, невозможно поверить. Тогда Ира вмиг убедится, что зря называла его адекватным, и вот она будет семейка: одна и другой с повредившейся памятью и помутнённым рассудком. И кто здесь кого исцелит и спасёт? Или можно уйти от ответа, сказать ей пусть даже не ложь — нечто среднее, сделать акцент на рассудке Фаины, а не на своём. Сделать Иру за зеркалом тайной, а лучше с концами забыть о ней. Ира склонилась к нему ещё ближе, ничуть его не торопя, но смотря проницательно и неотрывно. Они поменялись местами — в бесчисленный раз. Эта схожесть во всём подтолкнула его обернуться, вздохнуть и последовать выбору сердца.

***

В неотложной хирургии института Склифосовского кипела привычная деятельность всех и вся. Стойка регистратуры жизнеутверждающе мерцала развешенными новогодними огоньками — те без перебоев горели, в конце концов кто-то сумел починить их. Вокруг неустанно сновали санитары, за ними — каталки, за ними же — родственники пострадавших; и день был точь-в-точь как вчерашний, как завтрашний, только… — Постой, Ир! — воскликнул Кривицкий, преследуя неуловимую завотделением. То есть жену и начальницу. Гнался за ней, пусть и сердце, изношенное, пересаженное, пострадавшее вновь, барахлило от быстрого темпа. — Куда ты летишь так? Ирина Алексеевна нехотя притормозила, и Нина могла наблюдать за внезапной картиной: супруги Кривицкие остановились у входа, смотря друг на друга с теплом и вернувшейся нежностью, словно той ссоры и не было. Не было, верно? В обычные дни неразлучные, прямо сейчас они и не пытались казаться коллегами: Павлова первой взяла его за руку, с напускной строгостью стала высказывать что-то исполненное необъятной заботы, а он только слушал её и кивал ей со смехом. Хотя сам и был сейчас в отпуске, но каждый день по часам появлялся у них в отделении и направлялся в её кабинет. Нина так и смотрела на не предназначенный ей разговор: что-то все эти дни постоянно вертелось на грани сознания… А! Она вспомнила. Подозвала их: точнее, не их, только Павлову, но они оба шагнули вперёд, к её стойке. — Ирина Алексеевна, я всё хотела спросить: что там с тем пациентом? — С каким пациентом? — к её удивлению, та лишь нахмурилась, будто забыла об этом мужчине — хотя его разве забудешь, с его-то заскоками? — напрочь. — Который ходил разбираться к вам. С зеркалом, помните? Он в него врезался, так и приехал, а вы извлекли его, прооперировали. Всё нормально. И вот он пришёл от нас требовать это несчастное зеркало, так и сказал, — Нина фыркнула. Было кому это пересказать, потому что Кривицкий, похоже, не знал и внимательно слушал подробности. — Он к вам зашёл и ушёл, это было недавно, с утра. Я пустила, ну, он адекватным казался, и вы же его оперировали. Ей не очень понравилось, как они переглянулись. — Казался, — сказала ей Павлова многозначительно. — То есть он просто ушёл, Нина? — Что он другого мог сделать, Геннадий Ильич? Не добился, конечно, возврата имущества. — Это такой же запущенный случай, как твой и Фаины? Он верит в пришельцев… оттуда? — Откуда я знаю, Ир! Я его даже не видел, всё утро возился с другим пациентом. Поэтому ты мне скажи. — Я, по-твоему, помню его? Издеваешься? — Не отстаю от тебя. Зато если подумать, зачем ему срочно сдалось это зеркало и почему он к нему привязался… — Я слышать уже не могу это слово, Ген! Сбитая с толку вконец, Нина и не пыталась поймать нить спонтанного спора. А может, и к лучшему было совсем не вникать в это: чёрт ногу сломит, пока разберётся. Она только видела: Павлова, хоть и ворчала — такой у неё был характер, — не переставала держать его под руку; и, отвечая на выпады в этом же духе и тоне, Геннадий Ильич её не отпускал. Они вместе направились прочь из стен Склифа; снаружи валил густой снег, весь день без остановки. Она только крикнула им: — С наступающим! — этот декабрь кончался. Казалось, что с ним могли кончиться странные вещи, которых в последнее время случалось сверх меры. Никто не знал, почему эти странности были связаны с Павловой или Кривицким (как их за глаза называли: начальством), но то, что они подходили к концу, положительным образом отражалось на всём отделении. В нём царила привычная суматоха, но издали доносились нестройные звуки рождественской песни, и Нина не собиралась успокаивать этих пациентов навеселе, ожидающих доктора с шишками, вывихами и одним переломом. Они создавали тут праздничную атмосферу, затягивая то куплет, то припев вразнобой. Нина вытащила своё зеркальце, чтобы поправить причёску, и вдруг удивлённо заметила: та небольшая царапинка, что пару лет как тянулась от края до края, исчезла. Какое-то чудо, решила она. Этой ночью её ждал Неклюдов (не стоит судить безрассудно влюблённую женщину за тридцать третий подаренный бывшему шанс), и она улыбалась, мечтая о будущей встрече.