Альтернативный финал II

Кривицкий стоял между ними какую-то долю мгновения. Сделал вслепую единственный шаг, одно прикосновение… «Гена, останься со мной!!!». К Ире. К зеркалу. К не своей жизни, которая таяла и ускользала, как дым. Если он не останется — сердце его двойника остановится. Он ведь… протянет ещё хоть секунду, увидит, что смерть отступила, что больше не страшно шагнуть от стеклянной границы назад, что душа Иры, полуживая, не бьётся в истерике, слышит его… Шаг от Иры, зовущей спастись и вернуться, — к огню: тот душил его жаром и гарью, отрезав реальность от зеркала. Он не дышал, умирал, оседал, как лишённый опоры и ног, а двойник больше не был на грани: его показатели стали стабильными. Мозг двойника вопреки всем прогнозам боролся — цеплялся за кровь и тепло, а к лицу возвращался естественный цвет. — Вот как… — хрипло сказал он, пока ещё мог. — На двоих — одно сердце… Он слышал ещё один крик: на другой стороне, но такой же отчаявшийся, умоляющий. «Гена, вернись ко мне!». Он обернулся, уже на коленях и около зеркала; не было сил, чтобы как-то откликнуться, чтобы подняться и не отпускать никого. Он не видел зовущую наяву Иру: пожар обнял зеркало алой стеной и отрезал реальность и воздух. Они разделились. — Прости меня, — проговорил он ей сдавленным шёпотом. Через секунду упал без сознания. Чёрные кольца огня и агонии разом сомкнулись над ним, ослепили, убили его — бесконтрольно плясали по коже, а он не дышал и не двигался. Вот он конец, осознал — и тогда облегчённо затих и не мог больше думать. Его больше не было.

***

Жизнь продиралась сквозь тёплый и вязкий туман неохотно, болезненно. Он ощутил, как вдохнул и закашлялся; слабо моргнул; разобрал голоса наверху… и попробовал пошевелиться. Коллеги склонились над ним — он их слышал, смотрел на них, мозг опять функционировал. Просто он был очень слаб, было больно, но это была не смертельная боль. С каждой новой секундой дышать становилось всё легче. Пожар — вот последнее, что он запомнил. Они его вытащили? Он едва не остался там. Где была Ира? Он видел её — то есть их — очень ясно. Обеих. Надеялся, что получилось… за зеркалом. Как там сказала Фаина… душа отделяется около смерти? Всё так же похоже на бред до последнего слова, но… всё-таки дважды она была там, за стеклом. Это не было галлюцинацией, так ведь? И если он… если он не отступил, не ушёл и не бросил несчастную душу — остался там, если теперь он очнулся и, кажется, шёл на поправку, то верно ли, что его выбор был правильным? Если душа Иры соединилась с реальной её оболочкой, вернулась обратно, тогда всё в порядке. У них навсегда всё в порядке. — Геннадий Ильич? Вы нас видите? — снова позвали его. Это был Пастухов. Он вдохнул полной грудью. Моргнул. — Узнаёте нас? Ну разумеется! Он же был в здравом уме. С удивлением удостоверился в том, что и сердце почти отпустило. Два дня без нормального отдыха, полные непростых мыслей и выборов, неудержимые и неспокойные, кончились. — Сожмите мои пальцы. Он выполнил это, пускай не на полную силу, как смог. Пастухов уловил этот слабый рефлекс: — Хорошо. Удивительно: если оставить его истощённость и боль — почему-то в ногах и в ладонях — за скобками, то самочувствие было… условно нормальным. Как будто с души сняли камень, и камень был не фигуральным — физическим. Он не спросил у них самого главного, но догадался, что что-то да произошло. Может, Ира, которая рядом, всё вспомнила, слившись с другой из-за зеркала. Может, другая, которая плакала и умоляла вернуться из комы, нашла то, чего так искала, — а значит, душе, значит, Ире, которая здесь, ничего не грозило. — Вы помните, что с вами было? — опрос продолжался. Он снова кивнул, кое-как прохрипев: — Да… огонь. Я же там… задохнулся. — Но вам повезло, — как-то мрачно ли, горько ответил Неклюдов, стоящий чуть поодаль и наблюдавший за ним. — Вас спасли. — А где… Ира? — он просто не мог оставаться в неведении. Он нуждался в том, чтобы увидеть её, больше собственного исцеления. Это бы значило: всё прояснилось. А если она и не вспомнит — то снова полюбит его, как и он её любит. Последний случившийся их разговор был взволнованно-тёплым, родным и привычным. Как будто и не было странностей и раздвоений, побегов, провалов, как будто всё было как раньше. — Где Ира? — спросил он опять, вложив в голос все силы, поскольку ответом на первый вопрос затянулось молчание. Он мог бы вдруг обнаружить её одиноко сидящей чуть поодаль. Плачущей. Ира молчала бы, будто боясь потревожить его без причины, а слёзы катились бы тихо, одна за другой, и глаза покраснели. Она ничего бы ему не сказала: смотрела бы так же, как смотрят, не зная, как снова дышать. А потом улыбнулась бы, зная, что непоправимого не допустили. Что можно коснуться его, потому что он жив. — Ира? — что ж, оставалось позвать самому, подождать её, если никто из коллег отчего-то не рвался помочь. В тишине было что-то неправильное, неуютное. — Ира? Ты здесь? И она наконец бы сказала одними глазами — одно: — Я всегда… — Её нет, — донеслось до него искажённое, страшное эхо. Не стоило строить иллюзии, что это значит. В глазах потемнело, и он, поправлявшийся и набиравшийся сил, захрипел — отключился за долю секунды.

***

Но всё-таки снова дышал — для чего-то. Проснулся — безвольно, как овощ. В груди, в голове было пусто — ни звука, ни мысли. Наверное, так ощущалось посмертие? Всё, что он чувствовал, — не прекращающийся, разъедающий гул. Он не мог ни смотреть из-за слёз, ни вставать из-за ватных беспомощных ног. На ладонях под слоем бинтов цвели несколько свежих ожогов — он тут же содрал, разодрал их опять, наживую, пытаясь вернуться назад: хоть в огонь, хоть за грань. Здесь ему больше не было места. — Геннадий Ильич, — с ним один за другим говорили какие-то люди. Он не узнавал их, бессильный взглянуть, различить голоса сквозь огромную стену тумана. А мозг не работал — был парализован. — Какое-то глупое… Вы меня слышите? Это не ваша вина. Так совпало. — Совпало? — безжизненно. — Там был огонь. Она бросилась следом за вами, когда перестала вас видеть. Достала, тащила вас, сколько могла. Закрывала лицо, чтобы… Ваше лицо. Вас всего. Чтобы не пострадали. Потом на сигнал прибежали, нашли вас и всё потушили. Как видите, не обошлось без ожогов, но чудо, что вы отравились… не так, не критически. Несколько дней были на ИВЛ, с сердцем тоже не всё хорошо — но очнулись. А ей не хватило… спасти вас обоих. Она же была без защиты. Огонь — по лицу и в дыхательные… там без шансов. Мгновенно. Он вздрогнул. Нахмурился, выхватив что-то невообразимое: — Несколько дней? — сиплый голос почти не был слышен. — Четыре. Всё… сделано, к ней приезжал её сын. Это было вчера. — Я опять опоздал к ней, — бессвязный, беспамятный шёпот. Спазм в горле. — На тридцать лет… или на день. Навсегда. «На двоих — одно сердце…» — Вы знаете, я столько раз находил, что сказать, но сейчас просто… — Брагин, а это был он: очертания стали отчётливее, хотя в этом и не было смысла, — вздохнул, опустил глаза вниз. Это выглядело тяжело и разбито. — Не знаю. Не знаю, что вам говорить и как дальше. Ирина Алексеевна… в этом последнем поступке была она вся. Поправляйтесь, хоть ради неё, а потом будет… — Я не смогу здесь… — единственное, в чём он мог быть уверен. Ни жить, ни работать, ни чувствовать, ни вспоминать, что недавно он счастливо делал всё это, а Ира — жена, не жена, самый близкий его человек, — была рядом. Отталкивая, уходя ли, не веря ему и опять открываясь ему — была рядом. — Держитесь.

***

На кладбище было легко незаметно продрогнуть. Когда ты сюда приходил, то впадал в это липкое оцепенение, глядя на множество чёрных надгробий. На календаре был февраль, на земле — только клочья фальшивого, грязного снега взамен безвозвратно исчезнувшему в декабре. Там со снегом окончилась жизнь. Он стоял здесь потерянно, сгорбленно и одиноко, но не в одиночестве: рядом, с размазанной тушью и в чёрном, — знакомая женщина. Ира была совсем близко, у ног, только не прикоснуться, а где-то вдали — муж Фаины, которая тоже пришла сюда. Если бы не позвонила — Кривицкий уже пару месяцев так и молчал бы; коллеги давно стали бывшими, он иногда говорил только с Джорджи… собачкой. Он не называл её так же привычно и ласково, как это делала Ира. Не мог возвращаться к ней даже в таких мелочах. А она без того была всюду, везде, заполняла собой каждый угол больного сознания. Неуловимая. Как он мог думать о чём-то другом, когда сердце опять было вырвано? Ира жила на могиле не обликом — именем. Он бы не вынес смотреть на неё: и без этого видел в любом отражении или кошмаре. — Так страшно, что это сбылось слово в слово, Геннадий Ильич, — рядом горестно всхлипнули. Он оглянулся назад: — Что — сбылось? — То, что с мужем, — она заикалась, и чёрная тушь растекалась разводами-пятнами только сильнее, — и с ней. Повторилось. «Душа не закрыта, не спит у неё, а пропала!» «И вот он приходит со мной говорить… Но душе безразлично, что мы с ним по разные стороны». «Тело одно, без души, долго не проживёт. Если чья-то душа улетает…» «Они разделяются около смерти». — Вы так говорите, — откуда-то из пустоты взялась острая злость, — что всё было заранее предрешено. Что вы это всего лишь предвидели — не повлекли! Что она не мертва, потому что пошла за мной в этот огонь, потому что я там оказался — за вами! Она умерла, потому что… уже умирала, по-вашему? Я ничего не мог сделать? Фаина заплакала только сильнее, навзрыд: — Что вы… ч-что вы такое… Я… это сбылось, мы не знаем, сбылось бы оно или нет по-другому. Я только добра вам хотела, Геннадий Ильич! Вы же… Я-я же своими глазами смотрела, как… вы говорили там, с зеркалом! Я не придумала, что у неё отделилась душа, если вы… вы ведь правда тогда её видели. Я вам клянусь, что я… Гнев постепенно угас, как волна, оставляя в груди поле выжженной, неизгладимой тоски. В самом деле: он сам согласился идти за Фаиной. Он сам ей поверил. Он сам уронил свечку, даже не осознавая, что сделал. Как в трансе. Он сам шагнул к зеркалу внутрь огня, когда мог бежать прочь, и тогда бы она не пошла за ним, не принесла эту жертву. Он сам виноват в этом больше, чем кто бы то ни было. — Ладно. Простите. Не Ира — хотя бы Фаина могла ещё это услышать. Он ей нагрубил — неоправданно, несправедливо сорвался на ней. Ведь она потеряла не меньше его и уж точно не знала, что предупреждение сбудется, только когда будет сказано, и по причине себя самого. В безуспешной попытке кого-то спасти: они с Ирой зеркально, вдвоём это сделали. Безрезультатно. Душа умерла, да и он тоже… разве он жил? — Вы же можете… можете снова попробовать, — заговорила Фаина, когда они двинулись дальше, вдоль сотен и сотен оконченных жизней. Куда-то, где был её муж, точно так же безвременно умерший. Слёзы не переставали звенеть в её сорванном голосе. — Я только так и спасаюсь: увижу его — не могу наглядеться. Он там как живой. — Вы сейчас понимаете, что говорите? — не зло, только… ошеломлённо. — И после чего предлагаете… — Это единственный способ, Геннадий Ильич, — она вдруг подошла к нему ближе. Взяла его за руки. В тёмных глазах находила пристанище сильная вера во что-то сродни сверхъестественному — не поэтому ли оно существовало? Одно оставалось навеки покрыто завесой тумана: что стало причиной провалов в сознании Иры до смерти. Она не успела ему рассказать. Оставайся она настоящей, женой, не забудь его — не было бы самого разговора с Фаиной, а значит, и пламени, и оборвавшейся в этом огне её жизни. Всё шло по цепочке, последние звенья которой открылись в трагически необратимом конце. Почему эти несколько лет в одночасье исчезли из памяти? Правда ли, как говорила Фаина, что это душа уходила? Но этого не происходит с другими людьми: слишком часто смерть просто мгновенна, её не предвидишь. А если не так, тогда связан ли мир по ту сторону с этим и как он возник, разрушая реальный мир? Эти вопросы зудели внутри, не давая покоя. Он первый её отпустил. Попрощался с ней, не доходя до второй и последней на общей дороге могилы. Наверное, вряд ли был нужен там третьим, чужим; ему было куда — даже если напрасно — вернуться. На кладбище не было солнца, когда бы сюда ни пришёл; он сморгнул пелену в тот же миг навернувшихся слёз, когда вспомнил, как несколько раз за всю жизнь звал её своим солнцем. И если он всё ещё мог поймать блик, отражённый в воде, в этом не было выбора, как и сомнений. Ему оставалось погнаться за тающим призраком.

***

Зеркало с трещиной посередине и пылью повсюду глядело в ответ немигающей бездной. Ещё одна ночь без единой попытки уснуть наступила. Он гипнотизировал старую раму, украдкой смотря сквозь поверхность стекла. Ничего. Образ Иры… Портрет с чёрной лентой — наверное, мужа Фаины — и рядом с ним Ирин портрет. В сердце стрельнуло от безысходности. Это ведь тоже сбылось, так? Ещё один знак, то ли вызвавший гибель в огне, то ли предостерёгший… — Вы что тут устроили? Что ещё за… ритуал? Почему тут её фотография?! Ира на фото была улыбающейся и счастливой. Женой. По плечу и касаясь волос, отрезая их, наискось шла та же самая чёрная лента. Кривицкий с любовью смотрел на портрет каждый день, даже если любовь теперь и разрушала рассудок. Но как там считают — что каждый проходит пять стадий принятия горя? Он вечно застыл и уже никогда не сойдёт с беспредельной тоски. Отпустить и справляться не выйдет, он был реалистом. Дышать до сих пор удавалось с трудом, если он забывался в ней, в жизни с ней, в мыслях о ней. Перед зеркалом был только этот портрет. Ни огня, ни воды, ничего, что никак не поможет ему, а лишь вызовет новый кошмар. Как он понял, он должен был просто поверить. Забыв о реальном, увидеть её через стену, которую не разобьёшь, как ни бей. Он позвал её, как и тогда, в декабре, продолжая надеяться: — Ира? Ты здесь? Нет ответа. — Я очень люблю тебя, — сломанным шёпотом. Главная истина в жизни. По стенам тянулось лишь тиканье стрелок часов. Джордж уснул в его спальне, один на широкой кровати. А зеркало, будь оно проклято, так и молчало, не то не пуская, не то издеваясь над ним, отражая пустую квартиру. Он долго считал, как секунды одна за другой утекают сквозь пальцы, пока не устал, и тогда они стихли, оставшиеся вдалеке. Прислонился к стеклу, иногда опуская глаза к её мёртвому взгляду. — Ты там, — и опять обратился к ней, не понимая, о чём он сейчас говорит, до конца. Это просто рвалось изнутри, собираясь в слова незабытого горя. — Я знаю, что… ты где-то там. По ту сторону. Просто не знаю, что… что с тобой. Я, тот, который был в коме, очнулся? Хотя бы с тобой, в твоей жизни? Надеюсь, я смог тебе как-то помочь, Ир. И помнишь, как ты мне сказала, что… «Я потеряла тебя, а ты… ты меня не потерял. У тебя всё в порядке». — Тебя больше нет. Ты спасла меня — снова. Вот так. Мне хотелось бы, чтобы в пожаре не стало меня, не тебя, Ира. Я потерял там сознание с мыслью, что это конец, а потом… а теперь почему-то стою здесь, не зная, как дальше. Услышишь ли ты или… даже души больше не существует. А вдруг вы с ней… Я не могу больше думать, искать объяснения, как, почему, для чего это. Кто ты. И как мне загладить вину перед вами обеими. Перед собой. Я уволился, Ир, в том же месяце. Дети звонили и… звали к себе, но я вряд ли смогу вот так просто куда-то уйти. Отпустить тебя. Буду жить здесь, где… когда-то жил папа. И где жила ты. Я не… Вздох тише шёпота не померещился — стал для него долгожданным «я слышу». «Я здесь». Он очнулся, вгляделся внутрь зеркала, так и прижавшись к нему и бездумно касаясь ладонями. Вот он её силуэт: он сложился из воздуха только секунду назад. Сквозь неровные светлые пряди, как будто они были наспех острижены самостоятельно, тут или там проступали седые. Она неподвижно сидела, обняв себя, здесь, на полу, в той же самой квартире. Такая родная и близкая… Он опустился к ней, чтобы ничто, кроме этой невидимой грани, их не разделяло. Как будто они были вместе. И в горе, и в… смерти? Он сам догадался — мгновением раньше, чем Ира, несчастная, заговорила с собой: — Не могу без тебя, Ген. И самое страшное — мне показалось, что ты просыпаешься, борешься, что не умрёшь. Что когда я трясла и просила тебя, чтобы ты мне помог… это был переломный момент. Ты услышал и… Даже другие врачи говорили, что риск отступил. Я поверила в чудо, Ген. Заново. Только меня разбудили, к-когда я была у себя в кабинете, спала, и… сказали, что смерть констатировали. Я всё думала, это ошибка, не слушай их. Даже тогда. Я тебя обнимала — ты будто и не изменился. Потом тебя вывезли. Стало быть, Ира — его отражение? Пережила то же самое. Не получилось — нигде, ни за зеркалом и ни в реальности, ни у кого. Он смотрел и смотрел на неё, по щекам текли слёзы — одни на двоих. Даже сердце осталось одним на двоих, но разорванным. Значит — без шансов стать целым. — И Маша, и Лёша с тобой попрощались. Но, знаешь, они как-то смогут жить дальше. А я больше не понимаю. Давно не работаю, просто… сижу здесь одна. Не одна, вместе с Джорджиком, только теперь это слабая радость. И я иногда вспоминаю, как видела… знаю, что это был бред, я сходила с ума от чудовищной паники. Ты был совсем как живой. У тебя было всё хорошо, Гена. Ты где-то там… жил, дышал, любил, чувствовал, существовал. Он смотрел на неё, изумлённый. Она на него не взглянула. Но — помнила встречу сквозь зеркало? Мог ли он снова… «Увижу его — не могу наглядеться». В последнюю очередь он беспокоился, что при общении с мёртвой душой его боль, одиночество и сумасшествие не остановятся, а спрогрессируют. Что безоглядный побег от реальности — вовсе не выход на свет. Что, закрывшись в единственной точке пространства и времени, ты не жилец, потому что однажды не вспомнишь себя. Ира плакала, скорчившись на расстоянии прикосновения и навсегда потеряв его. — Ира! — позвал он, воскликнул, затем закричал с новой силой. Она перестала дышать. — Посмотри на меня. Дай мне силы. Останься. Бессонная ночь продолжалась, а пропасть вокруг не давала пропасть в ней, пока Ира, вскинувшись, не отводила своих полных ужаса и недосказанной нежности глаз от знакомого образа — там, на другой стороне. Он впервые с момента, когда её похоронили, сумел улыбнуться. Она его слышала.