Часть 12 Стены

Следующие дни слились в одно тягучее, серое полотно. Время вязло, тянулось бесконечной чередой, где ни одно мгновение не выделялось среди прочих. Казалось, я тону в болоте — дышать тяжело, а сил вырваться нет. Одноклассники разделились на три лагеря. Первые меня боялись и избегали. Не просто старались не контактировать — даже взгляда моего страшились. Иногда я ловила их неуверенные, скользящие по мне, будто случайные, но на деле настороженные и любопытные взгляды. Как если бы я была опасным животным за стеклом. Вторые были откровенно враждебны. Они быстро поняли, что я не стану отвечать, и потому без малейшего стыда превратили меня в куклу для битья. Кто-то видел во мне "опустившуюся элиту", презирал за мнимую высокомерность. Кто-то — дочь злодейки. Кто-то — девочку с грязным, аморальным квирком. Некоторые — все сразу. Но хуже всех были третьи. Они не испытывали страха и не проявляли агрессии. Они просто игнорировали. Отводили взгляды, когда кто-то из второй группы меня доставал, так же, как люди не смотрят на бездомных или инвалидов — то ли стыдясь своей пассивности, то ли испытывая брезгливость. Во-первых, для меня тогда была важна любая реакция, внимание, неважно негативная или положительная, я просто хотела кто-то знал что я тут, я все еще существую, а эти дети заставляли меня, итак лишенную привычного круга общения, чувствовать себя еще более одинокой, словно вокруг меня был прозрачный пузырь, через который я все вижу и слышу, а окружающие меня нет. Нет! Уж лучше бы меня доставали. Конечно, это было обидно и больно, но также давало и ощущение жизни, словно доказывало, что я еще здесь, я существую, казалось что-то стоит всем отвести взгляд, и я пропаду, обращусь в ничто. Во-вторых, я ненавидела их, потому что видела в них себя. Мне было страшно признавать это, но будь я на их месте, я, наверное, поступила бы так же. Предпочла бы не ввязываться в чужую борьбу. Сделала бы вид, что не заметила, лишь бы меня не задело. Говорят, больше всего мы презираем в других то, чего стыдимся в себе. Они были моим кривым отражением — и оттого мне было еще больнее. - Привет, Фурукава-чан! - фальшиво елейным, сладким и липким, как мед, голоском поприветствовала меня Миура, именно так, как я выяснило звали чешуйчатую, которая разбила мой телефон еще в первый день. Она села на землю рядом со мной и положила голову поверх моего скетчбука, который я держала в руках, оказавшись со мной лицом к лицу, прожигая меня взглядом своих мутновато зеленых больших рыбьих глаз, которые, при иных обстоятельствах, сделали бы ее в моих глазах воплощением очарования и невинности. Я мысленно отметила, что еще несколько лет и парни будут готовы пойти на все, стоит ей похлопать глазками. - Привет! - как-то вяло и уже предчувствуя неприятности промямлила я. Черт, а я ведь надеялась, что им будет лень лезть на крышу школы, чтобы поиздеваться надо мной. Мне казалось я нашла место, где я могу хоть немного передохнуть. Я ошибалась. Они ни за что что не отстанут от ставшей любимой игрушки. - Ой, ну что же так неприветливо? И вообще, Миура старше тебя, прояви должное уважение: встань на колени, поклонись и повторяй: «Приветствую вас, госпожа Миура-сан!» Ну же! Быстрее! - вторая девушка, Тиба, блондинка смуглой кожей и слишком вульгарным для ее возраста макияжем, неподобающий на мой взгляд вид, притопнула ножкой. Стоящий чуть поодаль молчаливой, словно каменной, громадой парень с рогами посмотрел на меня мельком, но ничего не сказал, лишь немного нахмурился и отвел взгляд в сторону. Он никогда особо не принимал участия в их издевательствах, чаще всего старался даже не смотреть в нашу сторону, пока его подруги делали свое дело, он просто там был, за компанию. Мне не хотелось этого делать. Это было унизительно. Я ведь на самом деле была старше их всех! Но почему-то я ничего не могла ответить этим наглым малолеткам. Я слушалась их. Казалось, что на мне висят какие-то тяжелые цепи. Кто же на меня их надел? Теперь я понимаю, что сама это сделала, жила в клетке, которую выстроила своими же руками. Я отложила блокнот и начала медленно подниматься. Затёкшие ноги плохо слушались, голова, которую и так напекло под жарким летним солнцем, немного закружилась. Я почувствовала прилив тошноты — то ли от перегрева, то ли от утомления, то ли от всего сразу. Встав на колени, я поклонилась. Боже, как же это было унизительно. Не сам факт действия, а мое бездействие. Моя неспособность и нежелание остановить это. — Приветствую вас, госпожа Миура-сан! Я почувствовала удар носком туфли под ребра. В глазах помутилось. Я закашлялась, во рту мгновенно появился солоноватый привкус крови, усилив тошноту. Конечно, в тхэквондо я получала удары и посильнее, но этот пинок бил не физически, а морально. В зале это была битва на равных, честный бой. А здесь? Здесь меня просто били, пока я, как безвольная тряпка, позволяла это делать. «Ну же, скажи что-нибудь! Встань! Ударь её! Используй квирк! Сделай хоть что-то! Тряпка! Ненавижу!» В прошлой школе, когда всё было хорошо, я думала, что сбежала от старой себя, стала сильнее. Но стоило ситуации измениться, и она вернулась. В спину впился каблук, кто-то придавил меня ногой к земле. Я немного повернула голову и увидела рогатого парня. На миг наши взгляды пересеклись. В его глазах мелькнуло что-то—сочувствие? Досада? Презрение? Но он быстро отвернулся, лишь немного скривив нос и нахмурившись. Может, ему было не по душе происходящее? Может, он и не хотел здесь быть? Но он оставался. Не вмешивался. А сверху продолжал литься горячий, обжигающий поток ударов и оскорблений. Высокомерная. Удар в подбородок.
«Встань же!» Слабая.
 Удар в грудь.
 «Сопротивляйся!» Тупая.
 Удар по голове.
 «Борись, тряпка.» Жалкая.
 Удар по коленям.
 «Ответь им, дура! Я ведь могу!» Ничтожная.
 Удар по шее.
 «Ну же, Шизука, пожалуйста!» Мерзкий квирк.
 Удар по рукам.
 «Ты такая жалкая, что даже отвратительно!» Кровь преступницы.
 Удар по запястьям.
 «Как же больно!» Злодейка. Солнце слепило глаза, мешая даже просто смотреть перед собой. Горячий воздух забивался в лёгкие, а пыль, взметнувшаяся от их движений, царапала горло. Я задыхалась. Мир вокруг рассыпался, растворялся в шуме. В собственном бессилии я стремилась удержать все вместе, но у меня не получалось. Мир расплывался, голоса стали глухими, будто доносились сквозь воду. Всё, что я могла чувствовать — это пульсирующую боль по всему телу и гнетущее, удушающее чувство бессилия. Я не плакала. Слёзы не лились, голос не срывался в хрип. Только дыхание становилось всё более сбивчивым, а сознание сжималось до крохотной, еле тлеющей точки. В какой-то момент удары прекратились. — Эй, она там вообще жива? — с ноткой раздражения в голосе спросила Тиба, отбрасывая прядь светлых волос за спину. — Ещё бы. Такие, как она, живучи, — лениво протянула Миура, поднимаясь. — Ну, Фурукава-чан, ты же нас не подведёшь? Мы же ещё не закончили. Она шагнула ближе, наклоняясь, её рыбий взгляд буравил меня насквозь. Я подняла голову. Из горла вырвался хриплый смешок. Неужели я правда думала, что это когда-нибудь закончится? Дура. «Так вот ты какая, настоящая Шизука: жалкая, слабая, бесполезная, бесхарактерная и глупая», — промелькнуло в голове. Я не героиня, не борец, не бунтарь. Я просто позволяла этому происходить. Раз за разом. Раздался спасительный звук шагов — кажется, кто-то сюда поднимался. — Нас тут нет! Ты тут одна! Усекла?! — шикнула Миура прежде, чем все трое поспешно спрятались за выступом крыши. Мне пришлось сесть и делать вид, что ничего не произошло. Сделать вид, что это всего лишь жара, что я просто устала, что это не кровь на рукаве, а, скажем, размазанный фломастер. На крышу вышла одна из моих одноклассниц. Невысокая, слегка пухленькая, с типичной азиатской внешностью. Она замерла на пороге стоило ей увидеть меня, в глазах мелькнуло узнавание, тут же сменившееся страхом. — Прости! — пропищала она и тут же развернулась, быстро уносясь прочь, испугавшись, словно я была чем-то заразной. Я даже не успела открыть рот. То ли она не хотела связываться и предпочла нарочно не заметить, то ли была слишком напуганная чтобы обратить внимание на ссадины на моих руках, кровь, пропитавшую воротник формы. А я ведь… честности ради, глупо, знаю, но надеялась, что она сделает хоть на что-то. Что она заметит. Что расскажет учителям. Просто проявит участия, задав вопрос, что со мной, Но нет. Девочка просто убежала, оставив меня саму разбираться со своими проблемами. Или, вернее сказать, тонуть в них. С матерью отношения также не особо налаживались. Из плюсов было то, что она стала немного приходить в себя и вновь принялась за поиски работы, опять проходя через череду собеседований, потому она была вынуждена меньше пить. Однако, ее все также везде ждали неудачи. Не то чтобы ей не хватало квалификации, напротив, она была умна, имела престижное образование и большой опыт, но, к сожалению, ей не доверяли, боялись брать на работу, вдруг она и на их компанию навлечет беду или того хуже обкрадет их. Напрямую, конечно, большинство ей этого сказать не смели, но всегда находили нелепую причину отказать, несуразную настолько, что сразу было понятно, что это лишь отговорка. Обо всем этом мне и рассказывала мать каждый вечер, словно видя во мне психотерапевта. От меня не требовалось особого сочувствия, лишь кивать и периодически соглашаться. Они, Шизука, сказали, что у меня видите ли хватает опыта в той программе, но ведь она мне на этой должности и не нужна, они ее даже в списке требований не указывали! Бред! Врут! Наверняка из-за этого тупого дела брать не хотят! Думают я их обворую! Идиоты! Трусы! Я нерешительно заговорила, старая как можно аккуратнее подбирать слова. - Мне кажется, что… Мать стукнула кулаком по столу. Мое сознание тут же захлестнула волна ее гнева и моего подкатившего страха вперемешку. Я тут же пожалела, что открыла рот. — Молчать! Мне плевать, что тебе там кажется! — её глаза полыхали. — Неужели так сложно посочувствовать собственной матери?! — Нет, что ты… — пробормотала я. — Я просто… — Просто! Просто! Просто! — передразнила она. — Легко тебе говорить, когда ты сидишь у меня на шее и ни о чём не беспокоишься! И она еще очень долго сидела и жаловалась, то на меня, то на работодателей, а мне приходилось все это слушать часам, не смея шелохнуться, смирясь с тем, что после этого мне опять придеться делать уроки всю ночь и идти в школу не выспавшись, да и ужин приготовить и поесть я теперь вряд ли успею. Чем больше она говорила, тем противоречивее становились мои чувства. С одной стороны, в груди застрял липкий, тошнотворный ком вины — я чувствовала себя бесполезной, бездействующей. Но глубоко внутри, в самой тёмной, непризнанной части души, тлел гнев. Гнев на то что она все время перекладывала вину на меня и окружающих, отрицая свои ошибки, что она жаловалась на весь мир, хотя должна была уже понять, что сама виновата в подобном к себе отношении, на то, что вместо того, чтобы делать свои дела я вынуждена сидеть тут и часами слушать ее нытье. Почему у нее всегда виноваты все кроме нее самой? Почему я всегда должна испытывать это чертово чувство вины? В ту ночь я опять сидела за кухонным столом тихонько делая уроки, подсвечивая тетрадь телефоном. Перед сонными глазами итак все плыло, и тусклый мерзотно желтый свет фонарик отнюдь не помогал ситуации. Мозги плохо воспринимали и переваривали информацию, словно в них, да и в принципе во все тело, у меня была набита вата, отчего спина упорно отказывалась держать вертикальное положение. Сквозь занавески просачивался грязно-жёлтый свет фонаря, делая мир ещё более сонным и гнетущим. Иногда за окном проезжала машина, и по стенам пробегали блики фар. Я вздрагивала, потому что в этих тенях мне мерещились лица, звери, призрачные фигуры. Любой звук, любое движение отвлекало, делая учёбу медленной и изматывающей. Конечно, я могла все бросить и лечь спать, в конце концов мать давно перестала следить за моей успеваемостью, но для меня мои оценки все еще были важны, казалось, что они единственное через что я могла сейчас почувствовать хоть какую-то уверенность, возможно даже превосходство, доказать себе, что я не абсолютно бесталанна и бесполезна. Поэтому, даже когда буквы сливались в одно серое пятно, даже когда пальцы дрожали от усталости, я продолжала учиться. Я всё больше отстранялась от Мэй. Безусловно, она была доброй, внимательной, поддерживающей — но порой мне казалось, что она меня не слышит. Её советы раздражали, казались оторванными от реальности, ненужными. Чёрт, да мне вообще не нужны были советы! Я просто хотела, чтобы меня выслушали, приняли мою боль, дали почувствовать, что я не одна. Сейчас я понимаю: возможно, в тот момент я вела себя так же, как моя мать. Если не хуже. Я тонула в жалости к себе, погружаясь в неё всё глубже, не пытаясь ничего изменить. Я словно вязла в болоте, видела протянутую ветку, но упрямо отказывалась за неё схватиться. Не потому, что не замечала её — а потому, что не верила в спасение. Мэй постепенно перестала реагировать на мои бесконечные жалобы. Вместо этого она осторожно, но настойчиво направляла разговоры в прежнее русло — рассказывала о своих изобретениях, о новых конкурсах, о том, что её вдохновляло. Я злилась. Мне казалось, что она ведёт себя эгоистично, словно избегает темы, которая для меня была важнее всего. Но если быть честной, эгоисткой, скорее всего, была я. Я требовала её полного внимания, хотела, чтобы весь наш разговор крутился вокруг моей боли. Мне было мало сочувствия, мне хотелось, чтобы и она утонула в этом вместе со мной. — …И вот, представляешь, я наконец доделала ту модель! — оживлённо говорила Мэй, водя руками в воздухе, словно перед её глазами действительно летали чертежи. — Мне пришлось переработать весь механизм, но теперь он работает без перебоев! Ты бы видела, как он двигается, это же просто… — Мэй, — перебила я её, скрестив руки на груди. — Мне хреново. Она на мгновение замерла, потом чуть сбавила пыл, но по глазам было видно — её мысли ещё там, среди схем и деталей. — Ох… Эм… Прости. Что случилось? — Да всё! — выдохнула я раздражённо. — Мать опять сорвалась, весь вечер выносила мне мозг. Наорала, потом жаловалась, потом снова наорала. Весь день насмарку. Мэй нахмурилась, но вместо того, чтобы спросить что-то ещё, вдруг сказала: — Знаешь, я тут читала про стрессоустойчивость. Может, тебе попробовать… — Мне не нужны советы, Мэй! — в голосе мелькнула злость, и я резко замолчала, сжав кулаки. — Я просто хотела, чтобы ты… ну… просто послушала. Она кивнула, но в её взгляде скользнуло что-то неуловимо отстранённое. — Поняла. Да, это ужасно… Я ждала, что она скажет ещё что-то. Что-то важное, что заставит меня почувствовать себя легче. Но вместо этого Мэй закусила губу, задумалась, а через секунду оживилась: — Блин, а что, если добавить стабилизатор к шарниру… Я недоверчиво моргнула. — Ты серьёзно? Она посмотрела на меня. — Что? — Я тут… делюсь этим дерьмом, а ты просто… переключаешься? — Я не специально! — Она выпрямилась, явно не понимая, почему я завожусь. — Просто у меня в голове крутится идея, и… — Вот видишь? Ты даже не слышишь меня, Мэй. — Ну извини! — огрызнулась она. — Просто, может, мне тоже не хочется всё время тонуть в чужом негативе, особенно когда этот кто-то отказывается слушать советы, что-то менять и… Она неосознанно потянулась к деталям, лежащим на столе, и начала машинально перебирать их пальцами. Взгляд её уже снова скользил по схемам, губы чуть поджались в напряжённой сосредоточенности. Она даже не заметила, как оборвала свою же фразу на полуслове, потерявшись в мыслях. Я сжала зубы и резко встала. — Ладно. Не буду тебя больше отвлекать. Ответа не последовало. Только лёгкий металлический звук — Мэй уже крутила в руках винтик, её глаза перебегали от одной детали к другой, губы беззвучно шевелились, проговаривая что-то техническое. Я постояла в дверях пару секунд. Ждала, что она опомнится, скажет хоть что-то… Но нет. Я развернулась и вышла. Она даже не заметила. Тогда мне казалось, что тишина, встретившая меня за дверью, была тяжелее, чем обычно. Как будто я шагнула в заброшенный дом, где когда-то горел свет, но теперь осталась только пыль да затхлый запах несказанных слов. Я думала, что злюсь. Но нет. Гнев – это огонь, он вспыхивает мгновенно, обжигает, но быстро угасает. А во мне тогда разливалось что-то другое. Вязкое, липкое, похожее на болотную жижу, в которую я медленно погружалась, даже не пытаясь выбраться. "Ты даже не слышишь меня." Эти слова звучали в голове снова и снова. Тогда мне казалось, что они больше не наполнены злостью или требованием быть услышанной. Только осознанием. Я стою, я говорю, я выворачиваю себя наизнанку, а меня просто… нет. Как будто я прозрачная. Как будто мои слова можно легко перескочить, не заметив, что я вообще здесь. Я чувствовала, как слабость разливается по телу, будто из меня вынули стержень. Тогда мне казалось, что я буквально теряю форму, что если сейчас не зацеплюсь за что-то, не сожму себя изнутри, то растаю в воздухе, исчезну. Как же мерзко. Я ведь не просила многого. Просто услышать. Просто чтобы кто-то взял мои слова и не переиначил их в очередную инструкцию к "исправлению". Не надо говорить мне, что делать. Не надо пытаться подкрутить, отладить, починить меня, как сломанную игрушку. Мне просто хотелось, чтобы кто-то был рядом и сказал: "Да, это хреново. Я здесь." Но Мэй не была рядом. Она осталась там, за стеной, в мире схем и деталей, где все работало по законам логики и механики. Где любой сбой можно было исправить, если знать, какой винтик затянуть. Но я – не механизм. Тогда мне казалось, что во мне просто не было этого стабилизатора, который удержал бы меня на плаву. Я закрыла глаза и попыталась дышать ровнее. Тогда мне казалось, что улица, город, люди – всё это глухо пульсировало где-то далеко, как будто я отошла слишком далеко от реальности. Внутри меня был только гул.