Глава 1

Гавейн

Искать Зверя с каждым разом становится все труднее. Гавейн тормозит коня у лесной опушки; животное пыхтит и крутит головой, явно не радуясь неожиданному решению всадника. Топчется на месте, мелкие ветки и прочий лесной мусор трещат под копытами, но вскоре конь замирает, и Гавейн прислушивается к грохочущей тишине. Ни птицы, ни дикие твари — никто не издает ни звука. Лес ощущается вымершим, а значит, он на верном пути. Главное — не позволить Зверю застать себя врасплох. В последний такой раз он лишился коня и едва не лишился ноги, на которую и завалилась грузная туша с распоротым горлом. Впрочем, конь — это еще не самое страшное, что можно потерять при встрече со Зверем. Сумерки сгущаются, но глаза давно привыкли и не болят от нехватки солнечного света. Гавейн не ведет коня на саму опушку: если Зверь и правда неподалеку, в чем он почти уверен, незачем раскрывать свое местоположение раньше срока. Какое-то время ничего не происходит. Даже ветер — и тот затихает. Неужели ошибся? Треск сухой ветки. Из-за дерева в другом конце опушки показывается лапа, а затем между деревьями мелькает что-то черное и покрытое мехом. Гавейн со всей силы бьет пятками со шпорой по бокам коня, тот взвизгивает и срывается с места. Не четко на черную мохнатую фигуру, но намного левее. Крик животного привлекает внимание Зверя намного лучше, чем если бы Гавейн закричал или начал размахивать руками. Теперь для коня главное — пережить погоню. Прямоходящий Зверь, похожий и непохожий одновременно на волка и какого-то уродливого медведя, кидается прямиком за всадником. Скорее всего он не видит разницу между сидящим в седле мужчиной и лошадью, но Гавейну некогда задаваться вопросами об устройстве сознания монстра. Ему нужно загнать Зверя обратно в замок: туда, где за каменными стенами и закрытыми воротами, он больше не будет представлять угрозы для жителей соседних деревень. Пускай временно, пускай до следующего обращения. Все лучше, чем ничего. Он пересекает лесную опушку и намеренно устремляется мимо дороги в самую чащу. Между деревьями и надеясь, что по пути не попадется внезапная яма, из-за которой конь споткнется. Подобная случайность может обойтись ему несколькими переломами, а коню — смертью. Вряд ли Зверь голоден, да и кровь животных никогда не была ему по вкусу, но порвать на части он может. Передвигающийся на двух массивных лапах, Зверь продолжает преследовать его. Гавейн понимает это по рычанию и громким ударам, с которыми тот задевает сухие ветви деревьев. Оборачиваться ему без надобности — даже не становясь на четвереньки и не передвигаясь массивными прыжками, Зверь все равно не отстанет. Не было еще случая, чтобы он прекратил погоню. Чтобы отказался от жертвы, попавшейся ему на глаза. Некоторым рыцарям это стоило жизни, и Гавейн старается не вспоминать их лица хотя бы сейчас. До крепостных стен далеко. Пришлось рыскать по лесам в поисках обезумившего и вырвавшегося на свободу Зверя, когда он понял, что в городе тот не показывался. Держать его в амбаре больше не получится. Гавейн боится узнать число раненных и разорванных на части горожан, решивших вдруг выйти за стены по своим делам. Петлять в сумерках по лесу получается плохо. Конь в мыле, конь почти в панике, когда огромная дикая тварь едва ли не хватает за хвост. (Отрезать длинные хвосты и гривы. Не оставлять Зверю возможностей.) Гавейн резко дергает поводья, заставляя коня под собой повернуть. Глухой удар, треск дерева. Он оборачивается на пару мгновений и замечает, как Зверь отталкивается от сломанного ствола крепкого дуба. Это дает совсем небольшое преимущество, но даже небольшое лучше, чем никакого. Он должен дотянуть. Даже если загонит коня до смерти, все равно должен вывести Зверя из леса. А там уже его встретят. Там ему помогут и скуют разъяренную тварь. Лес становится все гуще и гуще, за ветками и кроной деревьев стелется темнота, и в какой-то момент бегства Гавейну начинает казаться, что он заблудился. Троп нет, местность он не узнает, а Зверь ревет и продолжает погоню, не испытывая ни усталости, ни боли от того, как бьется о стволы деревьев, как ломает их всякий раз, стоит Гавейну резко уйти в сторону. Кажется, будто выхода из леса нет, а приближающаяся ночь не сулит ничего хорошего. Гавейн не суеверен, но всякий на Авалоне знает, что ночью в лесу делать нечего. Главный кошмар следует за ним с завидным упорством, скалится и клацает зубами, заставляя понукать коня и бить пятками по бокам, раня до крови и подгоняя. Постепенно деревьев становится все меньше и меньше, уставший и обливающийся потом Гавейн выдыхает с облегчением, когда замечает сначала выход из леса, а затем и стены замка вдалеке. Не заблудился. Не останется один на один со Зверем в лесу. Секундная вспышка ярости сменяется отчаянием. Тварь вдруг опускается на четыре лапы и следует за ним широкими прыжками. Конь взвизгивает, несёт, Гавейн хватается за гриву и оборачивается. Им не уйти. Конем придется пожертвовать. Мысль настолько четко формируется в голове, что он смиряется с ней, как с данностью. Горевать и жалеть некогда. Он пытается совладать с напуганным животным, наконец возвращает себе управление и направляет коня к выходу из леса. Петлять становится проще, но и Зверь следует за ним быстрее. Массивные лапы сокрушают стволы деревьев, обращают их в щепки, и гул в ушах стоит такой, что этой ночью Гавейн точно не уснет. Впрочем, все на острове плохо спят с тех пор, как эта тварь начала рыскать в поисках добычи. Вдруг конь взвизгивает, что-то тянет его назад. Спотыкается, летит на землю. Гавейн вылетает из седла и едва успевает сгруппироваться. Падение отдается болью, но его внимание привлекает не это. Зверь, разодравший коню бедро и вцепившийся в него мертвой хваткой, с легкостью удерживает тяжелое животное. Его глаза блестят в опускающейся на остров темноте, и Гавейн поднимается на ноги, вытаскивая кинжал из ножен. Меч бы был сейчас кстати. Но меч и тяжелая броня делают его не таким маневренным. С ними намного сложнее быть незаметным. Конь воет от боли, брыкается, но Зверю он не интересен. Зверь никогда не может удовлетвориться стекающей по его когтям кровью животных. Они ведь пытались. О, сколько раз они пытались! Все бестолку. Ни бычья, ни овечья, ни кроличья кровь не пришлась ему по нраву. А туши он разрывал на части, раскидав потроха, и не выказывал никакого интереса. Зверь ставит лапу-руку на горло лошади, наваливается, и Гавейн слышит громкий хруст. Хруст, после которого конь перестает шевелиться и вопить. Он осматривается, надеясь не увидеть горожан, возвращающихся из леса. Из-за наступившего голода многие уходят туда, чтобы поставить капкан на мелких зверьков или собрать те немногие грибы и ягоды, что лесные духи милостиво взращивают. Зверь медленно ступает по туше убитого им животного, вымачивает лапы в крови и снова встает на задние лапы. Снова идет так, как и всегда. Кинжал против него бесполезен, лишь раззадорит, но другого варианта у Гавейна нет. До замка слишком далеко, чтобы рассчитывать, что он сможет добежать, не попав в сильные и цепкие лапы Зверя. Тупая боль в боку, на который он упал, вылетев из седла, напоминает о себе совсем не вовремя. Сломанное ребро? Несколько? Гавейн отступает медленно: шаг за шагом, шаг за шагом. Зверь наклоняет голову набок и следует за ним тем же неторопливым шагом. Будто понимает и даже узнает. Ну давай же, думает Гавейн. Давай, думай! Не может быть, что звериное взяло верх над человеческим. Но Зверь принюхивается, глядит четко перед собой. Гавейн понимает: кинется. Вот-вот, и кинется. Он сжимает кинжал покрепче в руке, надеясь не сдаться просто так. Внезапный женский крик заставляет обернуться. А Зверь моментально бросается в сторону кричащей. Горожане. Нет, никого же не было! Гавейн кидается вслед за Зверем, кричит, размахивает руками и всячески пытается привлечь его внимание. Зверь не слышит и не видит его. Другая добыча — пропитавшаяся страхом и паникой — привлекает его намного больше. — Нет… — шепчет Гавейн, когда девушка падает, когда расстояние между ней и Зверем становится все меньше и меньше. — Нет, вернись сюда! — орет он во весь голос, но Зверь никогда никому не подчинялся. И этот день не становится исключением. Его ноги короче, он бегает не так быстро. С собой, кроме кинжала и пары ножей, ничего нет. Лук бы пригодился. Несколько стрел точно привлекли бы внимание твари, но никаких стрел с собой у него нет. Женский крик становится все истошнее и отчаяннее. Зверь рвет ее когтями, кусает за плечо, и девушка визжит так, что хочется заткнуть уши. Гавейн бежит что есть сил. Кусок плеча повисает на сухожилии, морда Зверя запачкана кровью, крик наконец смолкает. Но не потому, что он отпускает жертву. Гавейн бьет кинжалом в лапы, бьет кинжалом в спину, и лезвие входит в плоть, прорывая толстую шкуру, но ни вскрика боли, не другой реакции не следует. Зверь продолжает рвать тело: на когтях повисла кишка, живот вспорот, а крови вокруг столько, что ее запах распространяется и перебивает все иные. — Прекрати! — ревет Гавейн, снова бьет кинжалом в спину, и Зверь оборачивается, издавая низкий, утробный звук. — Хватит! Мирные жители ни в чем не виноваты! Он вытаскивает кинжал, и Зверь ведет плечом, словно какая-то мелкая мошка его задела, а не острый клинок. Вместо крови на лезвии нечто густое, вязкое и темное. Гавейн глядит Зверю прямо в глаза; смотрит на собственную смерть, с которой смирился еще в тот момент, как наблюдал за смертью коня, и выплевывает совершенно бессмысленное: — Да когда ты успокоишься? Нервный крик выходит слишком громким. И странно, что после такого Зверь не кидается. Лишь поворачивается к нему полностью, вид изуродованной девушки, случайно попавшейся на пути чудовища, Гавейна должен удивлять, шокировать. Он видел подобные разорванные тела слишком много раз. Слишком часто он опаздывал. Опоздал и сегодня, позволив Зверю наброситься на людей, которых сам же клялся защищать, когда его посвящали в рыцари. В лесу были два изуродованных тела. У одного совсем не было верхней части туловища. — Огонь! — слышит он грубые мужские голоса, а потом глухие удары лошадиных копыт о землю. Град стрел обрушивается на Зверя. Тот, отмерев, ревет, кидается на атакующих его рыцарей. Но его берут в кольцо, он кидается от одного к другому. Гавейн узнает уставших, но все еще отчаянно сражающихся мужчин, появившихся словно из-под земли. Силы начинают покидать, и он едва не роняет кинжал. Один из рыцарей выпускает пару арбалетных болтов, один попадает зверю в шею, другой впивается в лапу. Судя по ощущениям, проходит бесконечно долгое время прежде, чем он пошатывается и оседает, затихнув. Один из трех рыцарей, самый младший, подъезжает к Гавейну и протягивает руку, предлагая взобраться в седло. — Ты полный псих, если думал, что справишься с ним сам. Гавейн тяжело выдыхает, вытирает кинжал об и без того грязные штаны, убирает в ножны и крепко цепляется за предложенную руку, чтобы усесться на коня позади седока. — Как вы вообще меня нашли? — Случайно, — отзывается арбалетчик, спешивающийся и направляющийся к затихшему Зверю. — Обычно вопли всегда приводят к нему, — он кивает в сторону чудовища и принимается обвязывать толстой веревкой задние лапы. — А где он, там и ты, — насмешливо отзывается самый младший. — Заткнись, Гахерис, — фыркает Гавейн, но приваливается к его спине и прикрывает глаза. Усталость наваливается такая, что все тело ощущается невыносимо тяжелым. — Будешь и дальше так рисковать, закончишь как Кей, — мрачно произносит арбалетчик и завязывает очередной узел. — Или как Персиваль, — подхватывает третий, подъезжает к тому и протягивает еще веревку, висевшую у него на поясе. — Не порвется? — Не ссы, мальчик. Порвется — полбеды, а вот есть тварина очнется — тогда нам всем не поздоровится. — Ты как? — тихо спрашивает Гахерис, чтобы не привлекать внимание двух других рыцарей. — Не ранен? Гавейн тяжело выдыхает, заставляет себя сесть ровно и не приваливаться к брату. — Знаешь, вообще-то это моя обязанность — заботиться о тебе, — устало произносит он. — Что поделать, если это ты вечно лезешь к монстру в пасть, — посмеивается Гахерис и легонько пихает его локтем. — Кто, если не я, — меланхолично произносит Гавейн себе под нос, но его фраза так и остается никем не замеченной. — Куда ты держать собрался! — возмущается арбалетчик, привлекая к себе внимание. — К седлу привязывай, к седлу! — Что, Борс, силенок не хватит тащить Зверя? — подначивает тот, что помоложе, но все же слушает и конец веревки, оставшийся в руке, начинает вязать крепким узлом. Сначала продевает через металлические крепления седла, а потом затягивает поплотнее. Гахерис подводит свою лошадь ближе и перехватывает конец другой веревки у Борса. — Ваши отцы еще пешком под стол ходили, когда я такие вот туши возил, — заявляет арбалетчик хмуро, и Гавейн невольно улыбается, несмотря на ужасную усталость. Пускай и крепкий, и опытный, а голова почти вся облысела, лишь небольшие седеющие волоски опоясывают лысину. Испещренное морщинами лицо Борса служит верным напоминанием о том, что вся их молодость конечна, а седые — скорее темно-серые — усы больше бы подошли дородному вельможе, а не рыцарю в летах, что служит Авалону и королю. — Ну такую, — подначивает Гахерис и передает веревку Гавейну, сидящему на конской пояснице, — ты точно не возил! Все трое смеются, а Борс качает головой и проверяет крепость узлов на лапах Зверя. Они для него мальчишки, думает Гавейн, пока вяжет узел. Даже Бедивер — второй лучник, уже успевший накрепко привязать свой конец веревки к седлу, — и, наверное, король. Ему никогда не приходило в голову спрашивать у Борса точный возраст, но в нынешнем мире это больше не имеет никакого значения. Какой смысл отмечать очередные именины, когда любой день может стать последним, а солнце больше не поднимается над горизонтом. Обойти городские стены не получится: то болота, то топи, то дремучий лес. Но тащить Зверя по главной улице прямиком в замок тоже нельзя. Гавейн продумывает возможный путь, хотя и знает, что теперь, когда он не один, за него все сделает Борс. Он не должен нести на себе все. Ноша слишком тяжелая для одного — братья родные и по оружию столько раз это твердили, но он все равно продолжает мысленно выстраивать маршрут. Горожане не должны знать, что чудовище и Камелот связаны. Дождаться ночи кажется самым надежным выходом, но Борс командует ехать, напомнив, что болтов не так много, а усыпляющий эликсир вечно действовать не станет. Гахерис зевает и шепотом говорит брату: — Вот бы нам такой эликсир, а? Хоть бы по ночам спокойно спали. Гавейн неопределенно хмыкает, но разговор не поддерживает. Лишь время от времени оборачивается и смотрит на тушу Зверя, собирающую всю дорожную пыль и кочки с камнями. Гахерис пытается заговорить с ним еще несколько раз, потом переключается на Бедивера, едущего совсем рядом. Но основную часть пути рыцари проезжают в полной тишине. К замку они подъезжают в кромешном мраке и не со стороны главных ворот. Двери, через которые обычно везут провизию, открываются в полной тишине. Слуги не смеют зажечь ни одного факела, лишь ключник держит небольшую свечу. — Думаешь, это было разумно? — спрашивает Гавейн, едва успевая слезть с лошади, и Борс хмурит широкие брови. Передает поводья коня подоспевшему оруженосцу и направляется к чудовищу, крепко связанному веревками. — Что именно? — Везти его через город. Нет, — поправляется Гавейн, и в голосе его слышно глубокое почтение, — я не сомневаюсь, что если ты утверждаешь, будто улицы были пусты, то они и в самом деле давно никем не заселены. Но кто-то мог услышать нашу странную процессию, какой-нибудь ловкий мальчишка. А там, сам знаешь, будет шептаться целый остров. Борс цокает языком и качает головой. Есть в его поведении нечто статное. Однажды Гавейну посчастливилось увидеть тяжеловозов с северных земель. Странные такие: челюсть широченная, копыта мощные, а сами идут медленно. Но, говорят, тащить на себе могут веса раз в десять больше собственного. Нечто подобное проскакивает в повадках старого рыцаря, когда он глядит на Зверя, проверяет, не очнется ли он совсем скоро. — Остров давно шепчется, Гавейн. И чуть погодя, когда слуг вокруг становится все меньше и меньше, Борс переводит на него взгляд и тяжело вздыхает: — Народ винит короля Артура. Люди полны страха и ненависти. Бедняки уверяют, что своими глазами видели, будто король Зверя по шерсти гладит и по ночам погулять выпускает. — Вранье это все, — резко пресекает Гавейн. Борс одобрительно кивает. — Вранье. Но это не значит, что не появятся новые шепотки. Мы можем хоть сейчас отсечь голову Зверю и вывесить на городской площади. Как думаешь, наследник, поверят они тогда, что угрозы больше нет? Не поверят, понимает Гавейн. Столько лет в страхе, в постоянном ожидании смерти и голода, в попытках достучаться до короля, что перестал принимать прошения, жители Авалона не поверят, даже если им дадут смердящий труп Зверя на растерзание. Борс хлопает его по плечу. — Иди поешь и отдохни, мальчик мой. Твоя ноша в надежных руках. Гавейн скашивает взгляд на массивную фигуру Зверя, тот тяжело вздыхает, будто увидел беспокойный сон, и глухо рычит себе под нос. — Темные дни Авалона еще впереди, — мрачно замечает Бедивер, проходя мимо. Гавейну не хочется с ним соглашаться. И все же что-то внутри подсказывает, что брат по оружию прав.