Глава 6. Италия, отдых и откровения Пэнси

      Сумерки опускаются на старый сад. Воздух пропитан ароматом жасмина и влажной земли — только что прошёл дождь, и капли всё ещё блестят на листьях. Каменные дорожки блуждают между высокими кустами, а в глубине слышно журчание небольшого фонтана. Здесь редко бывают люди, и именно поэтому Лео привёл Мэй сюда — подальше от чужих глаз и от шёпота, который неизбежно сопровождал их вместе.       Они сидят на холодной каменной скамье у озера, гладкая поверхность которого отражает небо, уже тронутое первыми звёздами. Между ними остаётся всего несколько сантиметров — и этот крошечный промежуток ощущается пропастью.       Для Лео каждый миг кажется вечностью. Его учили быть сильным, сдержанным, хранить лицо семьи и рода, но рядом с Мэй все правила теряют вес. Он боится. Боится, что если откроется — потеряет её. Что она оттолкнёт его, вспомнит, кто он, и напомнит, кем она не является. Но молчание кажется ещё страшнее.       — Ты сегодня почти не разговаривала, — его голос нарушает звенящую тишину. Он звучит глухо, напряжённо.       Мэй чуть вздрагивает, но не смотрит на него.       — Просто устала, — отвечает она и устремляет взгляд в гладь воды, будто надеется найти там слова, которых нет.       Внутри неё буря. Она чувствует его рядом так остро, что кожа словно горит. Но вместе с этим — холод сомнений. «Зачем он вообще рядом? Почему тратит время на меня?» Эти вопросы, как иглы, сидят в её сердце. Она знает, кто он: чистокровный, наследник семьи, у которой есть свои ожидания. А она — никто. Девушка без рода и титула. И всё же именно с ним она чувствует себя живой.       Тишина снова тянется, как тугая струна. Лео осторожно кладёт свою ладонь поверх её руки. Его пальцы тёплые, чуть дрожащие. Мэй замирает, сердце колотится так громко, что ей кажется — он должен услышать. Её первая мысль — отдёрнуть руку. Так было бы безопаснее. Так правильно. Но предательская часть её души кричит: «Останься». И пальцы сами сжимаются в ответ, как признание, которого она не решается произнести.       — Знаешь… — он заговорил поспешно, как будто каждое слово даётся ему с боем, — мне всё равно, что думают другие.       Мэй резко поворачивает голову, в глазах — и удивление, и недоверие, и страх.       — Что ты имеешь в виду?       — То, что слышала, — он сжимает её ладонь крепче. — Мне всё равно, что ты не чистокровная. Всё равно, что они будут шептаться за спиной. Я… — он сглатывает, голос срывается. — Я хочу быть с тобой.       Сад будто стихает. Даже фонтан в этот миг кажется тише. Мэй смотрит на него широко раскрытыми глазами, и в груди всё переворачивается. Она ждёт подвоха, слова «это шутка» или «ты же понимаешь, что так нельзя».       Её дыхание сбивается. Эти слова — как нож и как спасение одновременно. Мэй привыкла держаться на расстоянии, прятать свои чувства глубже, чтобы никто не заметил. Но теперь всё тайное вырвалось наружу. Она смотрит на него широко раскрытыми глазами, и сердце бьётся так, что болит грудь.       Для Лео этот миг кажется прыжком в бездну. Впервые в жизни он говорит то, что противоречит всему, чему его учили. Ему кажется, что он идёт против семьи, против рода, но внутри — впервые легко. Потому что он наконец честен с самим собой.       — Лео… — её голос едва слышен. — Ты понимаешь, что этим перечёркиваешь всё, чему тебя учили?       Он усмехается — горько, но светло.       — Может быть. Но я устал жить по их правилам. Я хочу жить тем, что чувствую.       Эти слова ломают её последние стены. Внутри всё смешивается — страх, недоверие, восторг. Она чувствует, как к горлу подступает ком. «Он ведь может передумать. Может пожалеть». Но она всё равно закрывает глаза, позволяя ему наклониться ближе.       Их поцелуй выходит неловким, коротким, будто случайным. Но в этот миг у обоих мир словно рушится и рождается заново. У Мэй кружится голова, она чувствует вкус дождя на его губах, собственную дрожь — и в этой дрожи нет страха, только освобождение. Ей впервые в жизни кажется, что она на своём месте. Лео ощущает, как с этих нескольких секунд уходит тяжесть вековых правил — и начинается его новая жизнь.       Когда они отстраняются, и Мэй, улыбаясь, шепчет:       — Значит… теперь мы встречаемся?       Она сама не верит в собственные слова, но сердце уже давно сделало выбор.       Лео смотрит на неё так, будто всё остальное перестало существовать. Его улыбка — тёплая, немного смущённая, но счастливая.       — Если ты согласна — то да.       И в этот миг сад словно дышит вместе с ними: звёзды вспыхивают ярче, ветер приносит аромат цветов, и мир будто благословляет их на новую, опасную, но настоящую дорогу.

*****

      Драко просыпается резко, словно его вырвали из чужого тела. Резкий вдох обжигает лёгкие, сердце колотится в бешеном ритме. Он какое-то время лежит неподвижно, вцепившись в простыню, пытаясь понять, кто он — Драко Малфой или Мэй, чья дрожь ещё живёт в его руках.       Вчерашнее видение было совсем иным: свадьба, тайные клятвы, горечь и отчаяние, переплетённые с силой и решимостью. Там он чувствовал тяжесть выбора и страх потери. Сегодня же всё оказалось до невозможности простым: скамья у озера, робкий первый поцелуй. Но именно эта простота оказалась куда страшнее.       Он до сих пор ощущает, как дрожали пальцы Мэй, как сердце сжималось от страха — не от опасности, а от собственной неуверенности. Он чувствовал себя «неподходящей», чужой, будто лишённой права на счастье. И вместе с тем — тепло, которое накрыло её, когда Лео сказал: «Мне всё равно».       Драко резко садится на кровати, задевая локтем занавеску. В комнате ещё полумрак, и он слышит, как тихо посапывает Нотт где-то в стороне. Он проводит рукой по лицу, словно пытаясь стереть с себя чужие чувства, чужую дрожь. Но внутри остаётся то самое тепло — предательское, опасное.       Он ложится обратно, уставившись в балдахин над кроватью. Слишком реально. Слишком живо. Он не просто видел — он был Мэй. Её сомнения, её робость, её внезапное счастье теперь пульсируют в нём, как собственные воспоминания.       «Это не моя жизнь», — повторяет он мысленно, но не верит.       Он отворачивается на бок, натягивает одеяло почти до подбородка, сжимает зубы. Нужно найти способ избавиться от этих видений. Иначе они сотрут его границы, и он перестанет понимать, кто он есть на самом деле.       Но сон больше не идёт. Только пульс в висках и память о чужом поцелуе, который ощущается слишком настоящим.

*****

      Гермиона просыпается не сразу. Ей кажется, что тело всё ещё принадлежит не ей, а кому-то другому. Сердце колотится так, будто оно вот-вот разорвёт грудь изнутри, дыхание сбивчивое, губы горят, словно их и правда только что коснулся первый поцелуй. Она остаётся с закрытыми глазами, отчаянно стараясь удержать остатки сна, будто боится потерять что-то важное.       Но вместе с ясностью приходит и осознание: это снова не она. Это был Лео.       Её ладонь до сих пор помнит, как дрожала рука Мэй. Её грудь всё ещё сжимает то чувство — отчаянное, безрассудное признание: «Мне всё равно». В тот миг она сама словно пошла против всего — против правил, крови, фамилии, ожиданий. И внутри не было страха, только странное освобождение, сладкое и пугающее одновременно.       Гермиона резко садится на кровати, сбрасывая одеяло. Щёки пылают, в висках стучит кровь. Она сжимает руками простыню, будто пытается ухватиться за реальность, чтобы не раствориться в чужой.       Это видение было другим. Вчерашнее — свадьба, тёмный зал, горечь клятв, тяжесть ответственности, что давила на плечи. Она ощущала боль, решимость и страх потерять навсегда. Но сегодня всё изменилось: неловкость, дрожь, робкий смех, робкая надежда. Это был не конец, а начало. И от этого всё только ярче, ближе, невыносимее.       Гермиона подносит пальцы к губам — машинально, как будто проверяет, остался ли там след. И вздрагивает от того, насколько всё реально. Она никогда не чувствовала такого даже в собственной жизни. И мысль, что это всего лишь сон, кажется невыносимо несправедливой.       Она ложится обратно, уставившись в потолок. Сон больше не приходит, только обрывки эмоций снова и снова вспыхивают в памяти: робкий взгляд Мэй, его слова, её улыбка. И хуже всего то, что эти чувства не чужие. Она пережила их слишком глубоко, слишком ярко, чтобы отмахнуться.       «Почему это похоже на мою жизнь? Почему так, будто я действительно люблю?» — пронзает её мысль, и от этого становится страшно.       И где-то глубоко внутри зарождается чувство, от которого она старается отмахнуться, но которое всё равно остаётся — зависть. Зависть к чужой смелости, к тому, что кто-то был любим настолько сильно, что ради него разрушали правила.

*****

      В спальне Слизерина ещё царит полумрак. Воздух прохладный и сырой, пахнет водорослями и мокрым камнем. Драко встаёт первым: босые ступни касаются холодного пола, он тихо шипит от резкого холода и направляется к умывальнику. Ледяная вода обжигает кожу, но это помогает отогнать остатки сна.       Сон, который, в отличие от вчерашнего, оставил не мрак, а странное тепло. Вместо тяжёлых клятв и горькой обречённости — робкий смех, дрожь, начало чего-то нового. И именно это сбивает его: привычнее было бы проснуться с тяжестью в груди, а не с ощущением лёгкости.       Он берёт чистую рубашку, надевает её, и краем глаза замечает в зеркале, что губы его будто предательски дрожат в намёке на улыбку. Драко быстро стирает её, натягивая привычную холодную маску.       — О, Мерлин, я это вижу, — сипло раздаётся из-под зелёного балдахина Нотта. Тот высовывает растрёпанную голову и прищуривается. — Ты что, улыбаешься? Утром? Это же катастрофа для твоего имиджа.       Блейз, потягиваясь на соседней кровати, добавляет с ленивым смешком:       — Да-да. Наш холодный Малфой явно скрывает романтические рассветы. Не иначе как кто-то снова провел ночь с Гринграсс-младшей.       — Закрой рот, Забини, — отрезает Драко, но слишком спокойно. Без привычной злости.       — Ну вот, даже не огрызается, — театрально закатывает глаза Тео. — Всё ясно. Его ночь была наполнена страстью и развратом.       — Хватит, — Драко застёгивает жилет, игнорируя их ухмылки. Но на секунду вспоминает дрожащие пальцы и тихий смех — и это «что-то» снова откликается в груди.       — Ладно, оставим его в покое, — хмыкает Блейз, вставая. — У нас сегодня есть дела поважнее. Италия.       Слово виснет в воздухе, и у Драко внутри что-то дёргается.       — Мы выезжаем после обеда, — продолжает Забини, поправляя галстук перед зеркалом. — Я отправил сову — всё готово. Мама уезжает, дом свободен. Сады подготовлены, кухня работает, вино охладили.       Тео усмехается:       — Какой заботливый хозяин. Только не забудь, что это не твоя прихоть, а твоё «действие». Ты обещал вечеринку. Для всех. И для Грейнджер с Паркинсон тоже.       — Обещал — сделаю, — с довольным видом подтверждает Блейз. — Сегодня вечером будет праздник, о котором вы будете судачить до конца года.       — Или о катастрофе, — тихо добавляет Нотт, натягивая мантию. — Но это будет точно весело.       Драко берёт тетрадь и отворачивается, пряча лёгкое напряжение. На имени «Грейнджер» у него что-то колит внутри. Он заставляет себя не выдать ни звука, только ровно отвечает:       — После обеда. Значит, утром у нас ещё есть время позавтракать и сделать вид, что мы прилежные ученики.       — А потом — в Италию, — ухмыляется Блейз.       Они выходят втроём, и шум их шагов растворяется в прохладных коридорах подземелий. Драко идёт первым, сохраняя выправку и холодную маску, но внутри у него по-прежнему пульсирует тепло от сна — и оно никак не вяжется с ожиданием вечеринки, на которую они отправятся уже сегодня.

*****

      Утро для Гермионы начинается иначе, чем обычно. Сегодня в ней нет тяжёлой усталости от снов, нет мучительной тревоги, которая выматывала последние дни. Вместо этого в груди — странное лёгкое тепло, как будто она проснулась не в холодной каменной башне, а в саду под солнцем. Видение оставило её в приподнятом настроении: дрожь первого признания, робкая смелость, осторожный поцелуй — всё это ещё живёт внутри неё, согревая изнутри.       Она садится на кровати, и волосы мягко падают на плечи. Впервые за долгое время на губах появляется настоящая улыбка. И даже недовольный взгляд Лаванды и удивлённое шевеление Парвати под одеялом не способны её испортить.       — Ты сегодня сияешь, — бормочет Лаванда, укрываясь обратно. — Словно выиграла конкурс или нашла тайный запас шоколада.       Гермиона лишь качает головой и скрывает улыбку. Пусть думают, что хотят. У неё внутри — слишком личное, слишком драгоценное, чтобы делиться.       Она быстро заплетает волосы, надевает форму и застёгивает мантию. Мысли уже текут вперёд — не к урокам, не к библиотеке, а к тому, что случится после обеда. Её прикрытие готово: Дамблдор поверил в её слова о том, что мама заболела, и отпустил домой. Но на самом деле она вместе со слизеринцами отправляется в Италию, в поместье Забини.       Эта мысль вызывает у неё лёгкое волнение и… азарт. Она почти не верит, что согласилась. Её — Грейнджер, примерную ученицу — ждёт тайная поездка и вечеринка в доме одного из её однокурсников. И рядом будут Тео, Драко, даже Паркинсон…       Она ловит своё отражение в зеркале у кровати и замечает, что выглядит иначе. Глаза блестят, щеки чуть румяные. Она понимает, что всё это — и сон, и предстоящее приключение — делают её живой. Настоящей.       В груди снова откликается воспоминание из сна: чужие руки, чужая дрожь, чувство, будто любишь так, что ничего больше не имеет значения. Гермиона вздыхает и, спускаясь по винтовой лестнице в гостиную, чувствует, что впервые за долгое время ей хочется скорее встретить новый день.       «Сегодня всё будет иначе».       Большой зал гудит, как улей. Запах поджаренного хлеба, кофе и тыквенного сока смешивается со звонким гулом голосов. Гермиона входит одна, чуть запоздав. Обычно она ищет взглядом Гарри и Рона, но сегодня её шаги уверенные, и она сразу направляется к Джинни.       — Можно? — тихо спрашивает, опускаясь рядом.       — Конечно, — Джинни отодвигает тарелку и в упор смотрит на неё. — Ты выглядишь… другой.       — В каком смысле? — Гермиона наливает себе чай, стараясь скрыть улыбку.       — Сияешь, — Джинни прищуривается.       Гермиона вздыхает и отводит глаза:       — Впервые за долгое время я выспалась.       Она не добавляет, что проснулась с ощущением тепла и тихого счастья, будто сама пережила чужое первое признание. Это слишком личное.       В этот момент в зал заходят трое слизеринцев. Тео и Блейз о чём-то оживлённо спорят, а Драко идёт чуть позади. На лице его привычная холодная маска, но движения спокойнее обычного. Гермиона сразу это замечает. Их взгляды встречаются — и в одну короткую секунду она понимает: он тоже чувствует разницу. Сон этой ночью был другим. Наконец-то спокойным.       — Ну что, — Блейз опускается на скамью, пододвигая к себе кувшин с тыквенным соком. — Италия сегодня ждёт.       — Ты хоть понимаешь, что устроил? — Тео поднимает бровь. — Вечеринка в твоём поместье. Грейнджер. Паркинсон. Это не вечеринка, это вызов судьбе.       — Это «действие», — лениво улыбается Забини. — Я выполняю обещания. И вообще, вы ещё скажете спасибо, когда будете танцевать под лунным светом в итальянском саду.       Драко молчит, откусывает тост и смотрит на их перепалку. Он слышит слово «Италия» и думает об Астории. Вчера она смотрела на него холодно, сжав губы в тонкую линию. Ей не понравилась сама идея поездки. Ещё больше — то, что там будет Паркинсон. Она всегда ревновала его к Пэнси, и теперь наверняка думает, что он едет именно ради неё. А если бы узнала, что там будет ещё и Грейнджер…       «Ты едешь с Забини? С Ноттом? И с Паркинсон?»       Она смотрела на него холодно, словно проверяла, не врёт ли он. Для неё Пэнси всегда была особой угрозой: слишком близкая к нему с детства, слишком много слухов, слишком много старых связей. Ревность Астории к Паркинсон тянулась с самого начала их отношений.       И теперь Драко понимает: её тревога только усилилась.       «Если бы она знала всё до конца… это стало бы катастрофой».       Он стискивает вилку так сильно, что костяшки белеют. О правде — о том, что эта поездка для него необычное «действие» Блейза, а попытка Драко отвлечься от переживаний за семью и виденией, — Астория не должна знать. Ее не нужно втягиваться в это.       — Ты собираешься завтракать или будешь хмуриться до обеда? — поддевает его Блейз, заметив молчание.       — Я думаю, как ты собираешься объяснять своей маме это «действие», — холодно отвечает Драко.       Тео усмехается:       — Ну, если переживём сегодняшнюю поездку, то и объясним.       Блейз смеётся и наливает себе ещё сока.       — Переживём, даже не сомневайтесь. Это будет лучшая вечеринка года.       Драко молчит. Он откидывается назад, делая вид, что спокоен, но внутри напряжение только растёт. Мысли об Астории и её взгляде не отпускают. Он не любит оправдываться.       Драко бросает взгляд через зал — и снова на секунду встречает глаза Гермионы. Она отворачивается первой, делая вид, что разговаривает с Джинни. Но между ними мелькает то самое немое признание: «они оба чувствуют, что этой ночью было иначе».       — Ты точно в порядке? — спрашивает Джинни у Гермионы, склонив голову набок.       — Да, просто… многое происходит. — Гермиона делает глоток чая.       Джинни хмыкает, но ничего не говорит.       А Гермиона прячет улыбку в чашке, думая о том, что сегодня после обеда всё изменится.

*****

      Гермиона поднимается по лестнице в свою спальню. Лаванда и Парвати, как всегда, обсуждают последние школьные новости, шепчутся и косо поглядывают в её сторону. Гермиона не обращает внимания: у неё в голове только предстоящая поездка. Она аккуратно складывает в сумку несколько вещей — книги, свитер, тёплую мантию. На секунду задерживает взгляд на стопке учебников и усмехается про себя: «лучшая ученица Грейнджер едет на тайную вечеринку в Италию, а не на библиотечные посиделки».       Она чувствует волнение, но оно странно приятное. Словно что-то новое ждёт впереди, и впервые за долгое время её жизнь не ограничивается только правилами и обязанностями.       В это время в Слизеринских подземельях тоже идёт своя суета.       — Ты серьёзно берёшь три пары ботинок? — Тео с недоверием смотрит на Блейза, который копается в сундуке.       — Это Италия, — ухмыляется Забини. — Ты думаешь, я появлюсь там в одном и том же дважды?       Тео закатывает глаза и кидает в сумку простую тёмную рубашку и мантию.       — Я беру то, что поместится. Мы едем не на бал, а на вечер, — бурчит он.       Драко сидит на краю кровати и молча застёгивает дорожную сумку. Его вещи сложены аккуратно и без излишеств — только то, что нужно. Взгляд цепляется за окно, за тусклый свет, льющийся сквозь зелёное стекло. Мысли снова возвращаются к Астории. Он почти видит её выражение лица: холодное, настороженное. Она не верит, что поездка безопасна. Она не верит, что там будет просто развлечение.       «Если бы она знала, что я не ради вечеринок еду…» — раздражённо думает он, затягивая ремень сумки.       — Ты слишком серьёзный, Малфой, — отвлекает его голос Блейза. — Расслабься, это всего лишь выходные. Вино, музыка, девушки. Что может пойти не так?       — Обычно всё, — сухо отвечает Драко, поднимаясь.       Тео усмехается, бросая последний взгляд на свои вещи:       — Скажи спасибо, что не мы придумали это действие.       — Скажу, если всё пройдёт без катастроф, — роняет Драко и берёт сумку.       В комнате ещё звенит смех Забини, но внутри у каждого своё настроение: Блейз ждёт веселья, Тео осторожен, а Драко — слишком собранный, чтобы назвать это отдыхом.       Гермиона, сложив в сумку последние вещи, задерживается у прикроватной тумбочки. Сверху лежит потрёпанная тетрадь с заметками, та самая, где она решает фиксировать каждое видение. Она садится на кровать, берёт перо и несколько секунд просто смотрит на чистую страницу.       Чернила ложатся медленно, аккуратными строками:       «Сегодняшний сон отличался от всех предыдущих. Не было боли, не было страха. Только робость и светлая нежность. Лео впервые признался Мэй в своих чувствах. И я чувствовала всё так ясно, словно это была моя собственная первая любовь…»       Рука слегка дрожит. Гермиона откладывает перо и прикрывает тетрадь ладонью, будто боится, что её мысли прочтут. На сердце становится тепло, но и тревожно: сны становятся слишком личными, слишком настоящими.       В это же время в подземельях Драко сидит за столиком у окна. Перед ним раскрыта чёрная тетрадь в кожаном переплёте. Его записи — чёткие, резкие, будто он вытесняет эмоции строгими линиями букв.       «Сон. Не похож на предыдущие. В нём не было клятв и боли, не было тяжести. Только неловкость и что-то, что напоминает покой. Я — Мэй. Я чувствую, как меня выбирают, несмотря на кровь. Чувствую, что меня любят. Это странно. Опасно. И слишком реально».       Он откладывает перо и откидывается на спинку стула. В голове гулко звучат её слова: «Мне всё равно». Слова, сказанные ему — но не ему.       Драко закрывает тетрадь и кладёт её в сумку. Лицо остаётся спокойным, но в груди нарастает глухое напряжение. Эти сны забирают слишком много.

*****

      После завтрака замок постепенно погружается в ленивую атмосферу выходного дня. Ученики расходятся по гостиным и библиотекам, во дворе слышен смех младших курсов, но Гермиона идёт одна. Она спускается по каменным ступеням, сердце стучит чуть быстрее, чем обычно. В кармане мантии — письмо от директора, её прикрытие: поездка к маме. Слова, которые она повторяла так убедительно, что сама едва не поверила в них.       За коваными воротами её уже ждёт Тео. Он опирается на стену, руки в карманах, взгляд чуть насмешливый.       — Ровно по расписанию, — отмечает он с лёгкой улыбкой.       — Не могла опоздать, — отвечает Гермиона, поправляя ремень сумки.       К ним почти сразу подходят Драко и Блейз. Малфой — собранный, серьёзный, лицо непроницаемое. Забини — наоборот, с каким-то праздничным блеском в глазах, будто всё это тайное предприятие — его любимая игра. И следом появляется Пэнси. Она поправляет волосы, ведёт себя так, словно её появление — это маленькое событие само по себе. Её духи оставляют сладковатый след в воздухе.       — Ну наконец-то, — бросает она, оглядывая всех. — Можно уже идти?       Они быстро сворачивают на узкую лесную тропу. Ветер шуршит в кронах, где-то вдали каркает ворона. Каждый шаг только сильнее подстёгивает чувство нереальности происходящего: они действительно бегут из школы, чтобы переместиться в Италию.       Пэнси идёт рядом с Гермионой, слегка косится на неё и, неожиданно для самой себя, улыбается уголком губ.       — Никогда бы не подумала, что увижу тебя в такой компании, — шепчет она вполголоса. — Снова.       Гермиона тоже усмехается.       — Поверь, я сама себе в это не верю.       — Ну, значит, у нас с тобой больше общего, чем кажется, — тихо бросает Пэнси.       На мгновение их взгляды встречаются, и в них нет прежней неприязни. Скорее — осторожное признание: в этом странном союзе они обе оказались не по своей воле, и это сближает.       Тео, заметив их обмен репликами, криво усмехается:       — Только не говорите, что подружились. Я не переживу этого.       Пэнси хмыкает, Гермиона качает головой, но между ними появляется лёгкость, которой раньше не было. Почти дружеская.       Наконец они доходят до старого каменного круга, заросшего мхом. Камни тёмные, покрытые трещинами, будто хранят в себе древние заклинания. Здесь их ждёт портключ — небольшой серебряный кулон, который держит в руках Блейз.       — Ну что, дамы и господа, — с широкой улыбкой произносит он. — Италия зовёт.       — Ты ведёшь себя так, будто мы летим в отпуск, — фыркает Пэнси, но её голос звучит уже мягче, без колкости.       — Для некоторых из нас это и есть отпуск, — не сдаётся Блейз.       Гермиона нерешительно протягивает руку, чувствуя, как сердце стучит всё сильнее. Тео касается кулона почти одновременно с ней. Пэнси — следом, её пальцы лёгкие, уверенные. Драко — последним, его движения спокойны и точны.       — Готовы? — спрашивает он ровно.       Никто не успевает ответить. В тот же миг серебро вспыхивает ярким светом. Мир рвётся на куски, воздух свистит в ушах. У Гермионы перехватывает дыхание: её тянет вниз, словно в бездну, а затем подбрасывает вверх. Пальцы автоматически сжимают чужие руки, и только это удерживает её от паники.       У каждого из них свои ощущения:       Гермиона чувствует головокружительное смешение страха и восторга. Тео — лёгкий азарт, будто он делает то, что давно хотел. Блейз — почти эйфорию, его смех раздаётся даже в гулком вихре портала. Пэнси — напряжение, но за ним угадывается искреннее любопытство. Драко — холодное спокойствие, привычка держать всё под контролем, даже когда мир рушится вокруг.       Мир вспыхивает — и гаснет.       Их ноги касаются мягкой земли. В воздухе пахнет виноградом и морем. Перед ними раскидывается поместье Забини — Италия встречает их ярким солнцем и лёгким, чуть пряным ветром.       Воздух здесь другой. Тёплый, густой, будто сотканный из солнца, жасмина и солёного дыхания моря. Гермиона стоит на краю каменного двора и всё никак не может насытиться видом. Белое поместье сияет в лучах, виноградники и оливковые рощи тянутся к горизонту, а вдали мерцает лазурная гладь моря.       У неё внутри всё дрожит: и от волнения, и от предвкушения, и от лёгкого страха. «Я действительно здесь. В Италии. С ними». Всё кажется нереальным, словно сон, но этот сон — слишком яркий, чтобы быть иллюзией.       — Красиво, — тихо говорит она, почти себе под нос.       Тео, стоящий рядом, смотрит не на море, а на неё. И в его взгляде — что-то тёплое.       — Я был уверен, что тебе понравится.       Блейз сияет, словно это его личный триумф. Он ведёт себя так, будто подарил им всем этот день.       — Ну как вам? Можете благодарить меня позже.       Пэнси фыркает, но без злости, скорее с игривой ноткой.       — Не думала, что ты способен на что-то подобное. Признаю, Забини, у меня даже настроение улучшилось.       Драко стоит чуть в стороне. Для него роскошь и простор — привычное дело. Но всё равно в груди отзывается странное чувство: лёгкая зависть к Блейзу. «Вот у кого дом, полный солнца и лёгкости. У нас же только холодные залы и тени прошлого». Он остаётся сдержанным, но взгляд его то и дело скользит к морю, будто он ищет там покой.       Двери поместья открываются, и на пороге появляется миссис Забини. Высокая, изящная, в светлом платье, она двигается с такой лёгкостью, будто сама часть этого дома. Её взгляд скользит по каждому — внимательный, но тёплый.       — Добро пожаловать, — говорит она с лёгким акцентом. — Надеюсь, вы будете чувствовать себя здесь как дома.       Она задерживается на сыне, улыбается мягче.       — Блейз, ты всё подготовил?       — Конечно, мама, — уверенно отвечает он, и в его голосе слышна гордость.       Женщина кивает, но её глаза чуть теплеют, когда она смотрит на остальных.       — Мне жаль, что я не смогу остаться. Дела в Милане ждут меня. Но дом — в вашем распоряжении.       Эти слова звучат как дар и как испытание одновременно. Гермиона ощущает, как сердце делает резкий скачок. Одни. Они останутся одни в этом огромном доме, полном солнца и теней.       Миссис Забини бросает ещё один пристальный взгляд, словно проверяет, смогут ли они справиться сами, и уходит. Стук копыт и колёс скоро растворяется за воротами.       На пороге остаются пятеро студентов. Тишина кажется особенно громкой.       — Ну что ж, — первым оживает Блейз. В его улыбке — и азарт, и предвкушение. — Тогда у нас вся ночь впереди.       Гермиона ощущает лёгкую дрожь внутри: и от тревоги, и от того странного чувства свободы, которое внезапно накрыло её.       Пэнси выдыхает, оглядываясь на особняк:       — Не думала, что скажу это… но я рада, что поехала.       Тео усмехается, но глаза у него мягкие.       — Только не расслабляйтесь слишком. Вечер обещает быть долгим.       Драко, наконец, отрывает взгляд от моря. Его лицо остаётся спокойным, но внутри он ловит себя на том, что впервые за долгое время ему… любопытно.       Дом Забини внутри оказывается не менее впечатляющим, чем снаружи. Высокие потолки, мраморные полы, на стенах — картины с видами тосканских холмов и морских бухт. Запах лаванды и апельсиновой цедры наполняет коридоры.       Они проходят мимо просторной гостиной с огромными окнами, откуда открывается вид на море. Солнечные лучи ложатся золотыми дорожками на мягкие диваны и узорные ковры.       — Если я заблужусь, ищите меня где-то между садом и бассейном, — ухмыляется Блейз, явно наслаждаясь тем, как они смотрят по сторонам.       Гермиона идёт чуть позади, стараясь не отставать. Внутри неё всё смешалось: волнение, лёгкий трепет и ощущение, что она словно попала в чужую жизнь. Каждая деталь — идеальна, гармонична, и от этого немного страшно. «Я никогда не была в таком месте… и никогда бы не подумала, что окажусь здесь именно так».       Пэнси, наоборот, чувствует себя как рыба в воде. Она оглядывает картины и колонны с тем видом, будто проверяет уровень вкуса хозяев. Её глаза блестят, в походке появилась лёгкая гордость. «Вот так должно выглядеть место, где можно жить по-настоящему».       Тео идёт расслабленно, но внутри у него — тихая радость. Он замечает, как Гермиона оглядывается, и от этого у него появляется ощущение, что он привёл её в особое место, куда никто другой не смог бы. «Я хотел, чтобы ты увидела это. Чтобы почувствовала».       Драко идёт молча, руки в карманах. Роскошь для него привычна, но здесь всё другое: здесь нет ледяного холода, присущего Малфой-мэнору. Вместо этого — солнечная лёгкость, тёплый воздух, запах вина и олив. И от этого у него внутри появляется странная пустота. «Астория бы сказала, что здесь слишком шумно. Слишком живо. Но, возможно, именно этого мне и не хватает».       Они поднимаются по лестнице, и Блейз разворачивается к ним:       — Так, слушайте. Дом большой, но мама решила, что вам будет проще остановиться ближе друг к другу. Гермиона, твоя комната — через одну от Пэнси. Тео и Драко — рядом. А я, как истинный хозяин, буду в центре событий.       — Сомневаюсь, что мы в этом сомневались, — язвительно замечает Пэнси, но без злости.       Двери комнат открываются одна за другой.       Гермиона заходит в свою и замирает. Просторная спальня с огромной кроватью, тонкие занавеси цвета слоновой кости, окно почти во всю стену. Оттуда видно море, сверкающее в солнечных лучах. На тумбочке — ваза с белыми розами.       Она подходит ближе и кладёт сумку на стул. Сердце стучит быстро, будто она оказалась в сказке. «Неужели это действительно моя комната? Хоть на одну ночь». Внутри появляется тихое счастье, смешанное с тревогой: «Я не должна чувствовать себя так спокойно… но я чувствую».       В соседней комнате Пэнси с удовольствием распахивает гардероб.       — Ах, вот это я понимаю. Итальянский стиль. Даже шкаф радует глаз, — она бросает взгляд на зеркало и поправляет волосы. В её сердце — лёгкая эйфория: «Да, это моя атмосфера. Наконец-то место, где можно показать себя».       Тео в своей комнате садится на край кровати, не торопясь раскладывать вещи. Он улыбается сам себе, слушая, как где-то в соседней комнате Гермиона отодвигает стул. «Я знаю, что тебе здесь нравится. И пусть ты не признаешь этого вслух, я это вижу».       Драко стоит у окна, руки за спиной. Вид на виноградники и море будто вытягивает из него все мысли. В груди тянет: воспоминания о холодном, строгом доме, о взгляде Астории перед отъездом. «Если бы она знала, с кем я здесь…» Он морщится, но взгляд всё равно остаётся прикован к горизонту.       Блейз в своей комнате откидывается на кровать, закинув руки за голову. На лице — довольная ухмылка. «Ну вот. Всё идёт именно так, как должно. Сегодня будет ночь, которую никто из нас не забудет».       День тянется удивительно быстро. После лёгкого обеда, где все старались держаться непринуждённо, хотя каждый был занят мыслями о вечере, они расходятся по своим комнатам.       Наступает тот самый момент — подготовка.       Гермиона.       Она долго стоит перед зеркалом, разглядывая своё отражение. Внутри смешиваются волнение и лёгкая растерянность. «Это не Хогвартс. Это не библиотека и не башня. Здесь от меня ждут другого…»       На кровати лежит платье, которое Пэнси буквально вытащила из её чемодана и сказала надеть. Оно тёмно-синее, простое по крою, но ткань мягко ложится по фигуре, оттеняя цвет её глаз. Гермиона проводит ладонью по ткани и чувствует, как сердце начинает биться быстрее. Она распускает волосы, и кудри свободно падают на плечи. В отражении она кажется себе другой — взрослее, смелее. Но внутри всё ещё звучит тихий голос: «Это всего лишь вечер… или не только?»       Пэнси.       Для неё это не просто вечер — это сцена, где она должна блистать. Она выбирает платье цвета изумруда с открытой спиной. Надевает серьги, поправляет волосы так, чтобы они падали волной. В её глазах горит азарт.       — Вот так-то лучше, — улыбается она себе в зеркало.       Но глубже, под этой улыбкой, есть что-то ещё. «А если я не смогу затмить её? Грейнджер… чёрт возьми». Она отмахивается от этой мысли, подкрашивает губы и выдыхает. Сегодня она должна быть первой, кого заметят.       Тео.       Он садится на край кровати, натягивая тёмную рубашку. Без галстука, без излишеств — просто аккуратно и со вкусом. Ему не нужно много усилий, чтобы выглядеть стильно. Но внутри — лёгкое напряжение.       «Я должен быть рядом с ней. Всю ночь. Чтобы она знала, что я рядом».       Он надевает часы на запястье, поправляет воротник и бросает взгляд в зеркало. В отражении он видит человека, который всё больше думает не о себе, а о ком-то другом.       Драко.       Он одет в чёрную рубашку и идеально сидящие брюки. Волосы аккуратно зачёсаны назад. Он не перебарщивает с деталями — его стиль всегда строг и точен.       Он смотрит на себя в зеркало и впервые за день чувствует лёгкую неуверенность. В памяти всплывает лицо Астории: её холодное «Ты едешь с Пэнси?» Он сжимает челюсть, отгоняя мысли.       «Это просто вечер. И всё».       Но сердце всё равно бьётся чуть быстрее.       Блейз.       Он явно наслаждается каждой секундой. Выбирает белую рубашку с лёгким узором, расстёгивает верхние пуговицы, надевает браслет на запястье. Его отражение в зеркале — воплощение расслабленной уверенности.       «Сегодня они все будут помнить, что этот вечер — мой. И мой дом».

*****

      Когда часы бьют восемь, они собираются внизу.       Гермиона идёт по лестнице рядом с Пэнси. И хоть их платья совершенно разные — одно простое, другое яркое — обе чувствуют взгляды, которые скользят по ним.       Тео ждёт у подножия лестницы и, увидев Гермиону, чуть дольше обычного задерживает на ней взгляд. В его глазах — то самое, что заставляет её сердце дрогнуть.       Блейз ухмыляется, заметив, как их взгляды пересеклись, но ничего не говорит.       Драко стоит чуть в стороне, руки в карманах, но когда Пэнси проходит мимо, он чуть склоняет голову, будто признавая её блеск.       Они встречаются в большом зале с мраморными колоннами, где уже всё готово к вечеру: свечи в канделябрах, тихая музыка, стол с вином и фруктами.       Воздух густ от ожидания.       Музыка течёт мягкой волной, свечи переливаются золотом. Гермиона стоит у стола, задумчиво вертя в пальцах бокал. Всё здесь кажется ей чужим и слишком ярким, но в то же время — странно манящим.       К ней подходит Пэнси. Лёгкое движение — и она берёт с блюда виноградину.       — Знаешь, Грейнджер, — лениво протягивает она, — ты выглядишь так, будто готовишься к экзамену по ЗОТИ, а не на вечеринке.       Гермиона вскидывает брови, и на её лице появляется тень улыбки.       — Может, для тебя это и привычно, а для меня — всё как-то… слишком.       Пэнси чуть щурит глаза, рассматривая её.       — Знаешь, я думала, что ты окажешься скучной. Слишком правильной. Но, кажется, я ошибалась.       Эти слова удивляют Гермиону больше, чем она готова показать. Она осторожно улыбается шире.       — Неужели Паркинсон может признать, что ошибалась?       — Только иногда, — с лёгким смехом отвечает Пэнси. В её голосе нет язвительности, только насмешливое тепло.       Гермиона чувствует, как напряжение спадает. Неожиданно легко разговаривать вот так — без колкостей, без вечного «гриффиндор против слизерина». Ей даже приятно: в Пэнси есть что-то живое, острое, и общение с ней, вопреки ожиданиям, не давит, а раскрепощает.       — Честно говоря, — тихо говорит Гермиона, опуская взгляд на бокал, — я сама удивлена, что мне… нравится с тобой разговаривать.       Пэнси хмыкает, но уголки её губ дрогнули, выдавая улыбку.       — Осторожнее, Грейнджер. Ещё чуть-чуть — и я решу, что мы лучшие подружки.       Гермиона смеётся. Лёгко, искренне — и сама поражается этому звуку.       И именно в этот момент появляется Блейз. Его взгляд цепляется за них, за их смех. Внутри поднимается раздражение — горячее, необъяснимое.       — Что за тайные откровения? — спрашивает он с ухмылкой, но в голосе слышится острый подтекст.       Пэнси оборачивается к нему спокойно, даже чуть вызывающе:       — Расслабься, Забини. Мы просто разговариваем.       — Просто разговариваете? — Блейз поднимает бровь, чуть сильнее сжимая бокал. — Забавно. У меня ощущение, что я пропускаю самое интересное.       Гермиона чувствует, как волна напряжения вновь накрывает. Но в этот раз она уже не такая скованная, как раньше.       — Правда, Блейз, — мягко говорит она. — Ничего важного.       Но Пэнси бросает на него дерзкий, почти игривый взгляд:       — Блейз, тебе бессмысленно меня ревновать.       Мгновение в зале стоит тишина, только музыка играет где-то вдали.       Гермиона ощущает, как щеки её чуть горят — не от смущения, а от того, что ей впервые приятно находиться в центре подобного разговора. Её тянет к этой лёгкой, острой перепалке, в которой нет ненависти, а есть странная, живая энергия.       Драко в кресле чуть улыбается краем губ. «Да, вечеринка обещает быть долгой».       А Тео с бокалом в руке только наблюдает, взгляд его задерживается на Гермионе чуть дольше, чем следовало бы.       Музыка становится чуть громче, ритм — живее. Пэнси бросает на Блейза многозначительный взгляд и, не давая ему ни слова вставить, неожиданно протягивает руку к Гермионе.       — Пошли танцевать, Грейнджер.       Гермиона моргает, явно ошарашенная.       — Что?.. Я?..       — Да, ты. — Пэнси улыбается, и это улыбка искренняя, без привычной колкости. — Не бойся, я не наступаю на ноги.       С этими словами она почти тащит Гермиону к центру зала. Гермиона краснеет, но не сопротивляется: внутри — удивительный коктейль из смущения, лёгкости и даже радости.       Они двигаются в такт музыке. Пэнси ведёт уверенно, легко, будто делает это всегда.       — Видишь? — говорит она тихо, чуть склонившись ближе. — Не так уж это и сложно — расслабиться.       Гермиона смеётся, и в её смехе — искреннее удовольствие.       — Не думала, что ты умеешь быть такой… нормальной.       — Это комплимент? — Пэнси приподнимает бровь.       — Наверное, — признаётся Гермиона, и в её глазах блеск, как у ребёнка, впервые разрешившего себе забыть о правилах.       Блейз в этот момент стоит у стены, и его лицо тёмнеет. Он сжимает бокал так, что костяшки белеют. Для него картина перед глазами выглядит как насмешка: Пэнси смеётся — но не с ним, танцует — но не с ним. И Гермиона, эта вечно правильная Грейнджер, вдруг становится частью чего-то, что всегда принадлежало ему и его кругу.       «Почему именно она?» — жжёт мысль, и ревность поднимается внутри горячей волной.       Тео с усмешкой наблюдает со стороны. Он понимает, что здесь нет ничего романтического — Пэнси с Гермионой скорее находят странную, дружескую близость. Но он прекрасно видит, как это задевает Забини.       Драко остаётся в кресле, слегка наклонившись вперёд. Его серые глаза следят за сценой внимательно, но без осуждения. Внутри — только сухая ирония: «Классика. Блейз, влюблённый в ту, кто никогда не ответит ему взаимностью. И Пэнси, которая, похоже, решила устроить спектакль прямо в гостиной».       Музыка стихает, и Пэнси отпускает руки Гермионы. Обе смеются — легко, искренне.       — Ну что, — бросает она с довольной улыбкой, — не так уж и страшно?       Гермиона кивает, и в её сердце что-то потеплело. Ей неожиданно приятно быть рядом с Пэнси. Не враг, не соперница — просто девушка, с которой можно смеяться, танцевать и забывать про всё остальное.       А Блейз в это время отводит взгляд, будто хочет скрыть пламя в глазах.       Музыка меняется: быстрые ритмы стихают, уступив место медленной мелодии с мягкими переливами фортепиано. Зал будто наполняется воздухом ожидания.       Блейз делает глоток вина, будто набирается смелости, и ставит бокал на стол. Его шаги звучат отчётливо, когда он выходит вперёд.       — Пэнси, — он протягивает руку, взгляд цепкий, чуть слишком серьёзный, — потанцуешь со мной?       На мгновение воздух будто сжимается. Гермиона, стоящая рядом с Пэнси, ощущает напряжение, словно нить натянулась между ними.       Пэнси поворачивается к нему. Её взгляд мягче, чем обычно, но в нём есть и лёгкая грусть.       — Блейз… — она улыбается краем губ, чуть устало. — Ты же знаешь, я не люблю танцевать медленно.       — Со мной будет по-другому, — настаивает он, почти умоляюще.       Пэнси качает головой и отступает на шаг назад, её голос становится спокойным, почти дружеским:       — Не будет. И ты это знаешь.       Блейз замирает, его рука остаётся в воздухе. В глазах мелькает что-то похожее на боль. Он пытается превратить это в ухмылку, но выходит слишком резко.       — Конечно. Как всегда — отвергаешь. Но с Грейнджер это, значит, нормально?       В его голосе — яд. Гермиона вздрагивает, чувствуя, как щёки заливает жар.       Пэнси прямо встречает его взгляд.       — Гермиона — моя подруга. И ты это должен уважать.       Блейз сжимает челюсть. В груди у него всё горит от ревности, но он не находит слов, чтобы сказать то, что действительно хочет. «Почему не я? Почему всегда не я?»       Тео, сидящий чуть поодаль, отрывается от бокала и спокойно произносит:       — Забини, может, хватит? Это вечеринка, а не допрос.       Драко усмехается, но молчит, наблюдая за сценой с холодной иронией. Для него всё очевидно: Блейз проигрывает битву, которую невозможно выиграть.       Пэнси делает шаг к Гермионе, берёт её за руку и чуть сжимает — демонстративно, но и по-дружески.       — Пойдём, — говорит она тихо. — Мне вдруг захотелось свежего воздуха.       И они уходят вдвоём в сторону террасы, оставляя за собой зал, наполненный тишиной и взглядом Блейза, в котором пылает и обида, и бессилие.       Тёплый воздух террасы окутывает их мягкой прохладой. Над садом уже вспыхивают первые звёзды, и море где-то внизу шумит, будто вторит их шагам.       Пэнси облокачивается на мраморный балюстрад, глубоко вдыхает и выдыхает.       — Иногда, — начинает она неожиданно тихо, — мне хочется взять и исчезнуть. Чтобы никто не ожидал от меня ни язвительных комментариев, ни вечного блеска.       Гермиона поворачивается к ней, чуть удивлённая этой ноткой в голосе.       — Ты правда так думаешь? Я всегда считала, что тебе… комфортно быть в центре внимания.       Пэнси усмехается, но усмешка выходит усталой.       — Комфортно — это слишком громко сказано. Просто проще прятаться за маской. Все привыкли видеть меня такой: дерзкой, уверенной. Никому и в голову не приходит, что внутри может быть… по-другому.       Гермиона молчит, но в её глазах отражается понимание. Ей больно слышать это — потому что она знает, что значит жить под ожиданиями других.       — Иногда, — продолжает Пэнси, тихо глядя в сторону сада, — мне кажется, что если я расскажу правду о себе… всё рухнет. И проще уж молчать.       — Правду? — осторожно спрашивает Гермиона.       Пэнси переводит на неё взгляд, и на миг в её глазах мелькает что-то хрупкое, незащищённое. Она открывает рот, будто готова сказать больше, но вместо этого только выдыхает и резко меняет тему:       — Ладно. Не бери в голову. Я сегодня слишком сентиментальная. Наверное, вино.       Она отрывается от перил, улыбаясь шире, чем нужно.       — Давай вернёмся. Если Забини увидит, что я сбежала с его вечеринки, он точно решит, что я лишаю его звезды вечера.       Гермиона кивает, но внутри остаётся странное чувство. Словно она заглянула вглубь, под все колкости и маску Пэнси, и увидела то, что никто не должен был видеть. И от этого ей становится только теплее.       Когда они возвращаются в зал, Пэнси уже снова та самая — уверенная, яркая, с блеском в глазах. Но Гермиона теперь знает: там, глубже, есть что-то другое.       Зал наполняется новой мелодией — весёлой, ритмичной. Тео, улыбаясь, берёт Пэнси за руку и увлекает её в центр. Она, подыгрывая, делает вид, что сопротивляется, но на самом деле смеётся и легко подстраивается под его шаги. Блейз не выдерживает и тоже выходит к ним, явно решив перетянуть внимание на себя.       Гермиона остаётся у стены, наблюдая, как они кружатся в свете свечей. Внутри у неё смешивается зависть и странное облегчение: она не обязана быть в центре этого вихря.       Она опускается на диван. Рядом кто-то слегка двигается, и только тогда Гермиона замечает Драко. Он сидит, откинувшись на спинку, в руках бокал, взгляд устремлён в зал.       — Забавно, да? — произносит он тихо, даже не поворачиваясь к ней.       — Что именно? — осторожно уточняет Гермиона.       Он криво усмехается.       — То, как мы все притворяемся.       Её удивляет эта фраза.       — Думаешь, это притворство?       — А разве нет? — он наконец поворачивает голову, его серые глаза цепко встречают её взгляд. — Паркинсон смеётся так, будто у неё нет ни единой заботы. Забини играет хозяина бала, хотя сам внутри кипит. Тео — делает вид, что доволен ролью третьего. А мы с тобой сидим в стороне и изображаем, будто это нас не касается.       Гермиона молчит, ошарашенная тем, насколько точно он подмечает всё вокруг.       — Ты слишком наблюдателен, — наконец произносит она, пытаясь смягчить тон.       — Это больше проклятие, чем талант, — отвечает он сухо.       Между ними повисает тишина. Гермиона чувствует, как сердце начинает стучать быстрее. Её мысли возвращаются к сну, к тому, что она снова пережила чужие эмоции — и возникает чувство, что, возможно, Драко видел то же самое.       — Ты выглядишь… спокойнее, чем утром, — говорит она осторожно, не решаясь прямо спросить.       — Просто сон был другим, — коротко отвечает он. Его голос звучит ровно, но в глазах на миг мелькает тепло, которое он тут же прячет.       Она кивает, но внутри ощущает дрожь: «он тоже…»       И в этот момент музыка в зале становится громче, смех и разговоры перекрывают тишину. Тео, Пэнси и Блейз кружатся в танце, а Гермиона и Драко сидят рядом, словно отрезанные от всего мира, и оба понимают: этот разговор только начинается.       — Сон был другим, — повторяет Драко, чуть отставив бокал. Его взгляд снова уходит куда-то в зал, но в голосе есть что-то мягкое, будто он не до конца хочет скрывать правду.       Гермиона колеблется. Она скользит пальцами по краю бокала, стараясь не выдать дрожь в руках.       — Я тоже заметила… — её голос тише музыки, почти шёпот. — Будто они становятся всё более реальными.       Драко кивает. На его лице нет привычной маски холодного равнодушия. Наоборот, в чертах проскальзывает усталость, даже уязвимость.       — Иногда кажется, что эти воспоминания требуют того, чтобы я мог как-то повлиять на эти события в настоящем.       Гермиона вскидывает на него взгляд — сердце на мгновение пропускает удар.       — Ты тоже так думаешь?       — Я ничего не думаю, — резко отвечает он, но тут же смягчается. — Просто слишком много ощущений. Слишком чётко. Я не могу это игнорировать.       Она кивает, понимая его больше, чем хотела бы признать.       — Мне страшно, — признаётся Гермиона неожиданно для самой себя. — Боюсь однажды проснуться и не понять, где заканчиваюсь я…       Её голос замирает, и она осознаёт, что сказала больше, чем собиралась.       Драко поворачивается к ней чуть ближе. Его глаза становятся серьёзными, проникающими до самого сердца.       — Ты всё равно останешься собой, Грейнджер. Неважно, что мы видим.       Эти слова неожиданно согревают её. Она чувствует, как напряжение в груди слегка отпускает.       — Ты звучишь так, будто сам в этом уверен, — шепчет она.       — Нет, — отвечает он честно. — Но иногда нужно говорить то, во что хочешь верить.       Между ними повисает тишина. Музыка вокруг становится громче, смех друзей перекрывает паузы, но для них двоих мир будто сужается до этого дивана, бокалов и слов, которые они не решаются произнести.       Гермиона ловит себя на мысли, что ей вдруг… спокойно рядом с ним. А Драко, глядя на её профиль в свете свечей, понимает, что эти сны медленно ломают границы, которые он так долго выстраивал.       Музыка замирает, сменяясь новой мелодией. Смех и аплодисменты гостей перекрывают последние аккорды. Тео, слегка взъерошенный после танца с Пэнси, идёт к дивану. Его взгляд невольно цепляется за Гермиону и Драко — они сидят слишком близко, их плечи почти касаются, а в воздухе между ними витает что-то, что сложно не заметить.       У Тео внутри что-то колит. Неприятно, неожиданно. Он прекрасно знает, что Гермиона делится с ним тем, о чём молчит перед другими. Знает, что они ближе, чем просто друзья. Но сейчас… вид их двоих рядом вызывает в нём смутное раздражение.       Он поднимает бровь, стараясь спрятать эмоции за лёгкой улыбкой.       — Ну что, вы тут, кажется, нашли себе отдельную вечеринку?       Гермиона вздрагивает от внезапного голоса и чуть отстраняется. Драко, наоборот, остаётся невозмутимым — его губы едва заметно искривляются в ироничной полуулыбке.       — Мы просто разговаривали, — спокойно отвечает Гермиона, но в голосе слышится лёгкое оправдание.       — А я уж подумал, что ты собираешься променять танцы на философские беседы, — мягко, но с намёком произносит Тео и протягивает ей руку. — Пойдём.       Гермиона улыбается, благодарная за возможность прервать этот странный разговор, и встаёт. Её пальцы скользят в ладонь Тео.       Тот чувствует, как напряжение в груди немного отпускает, но взгляд его скользит к Малфою. В глазах серого блескает что-то… слишком спокойное. Словно он нарочно показывает: «Я здесь. И это никуда не денется».       Тео сжимает пальцы Гермионы чуть крепче, чем нужно, и уводит её к танцующим.       А Драко остаётся на диване, наблюдая за их силуэтами в полумраке зала. На его лице нет злости — только холодная задумчивость. Но внутри он ясно понимает: эта игра становится сложнее, чем он ожидал.       Музыка плавная, тянущаяся, и Тео ведёт её уверенно, но мягко. Его ладонь лежит на её талии чуть крепче, чем обычно, будто он хочет убедиться, что она действительно здесь, рядом, только с ним.       Гермиона смотрит на него, стараясь сосредоточиться на танце. Его глаза, глубокие и внимательные, всегда умели дарить ей чувство надёжности. Она знает: Тео — это спокойствие, опора. Но в груди у неё всё ещё отзывается странное эхо слов Малфоя, его взгляд, его тихая уязвимость.       Тео наклоняется чуть ближе, его голос звучит негромко, почти шёпотом:       — Он что-то сказал тебе?       Гермиона вздрагивает.       — В смысле?       — Драко, — уточняет Тео. Его глаза внимательные, серьёзные, — когда я подошёл, у вас было такое выражение… будто вы обсуждали не вечеринку.       Она отводит взгляд.       — Просто… пару мыслей. О снах.       Тео прикусывает губу. Его ревность становится чуть сильнее, но он старается её не выдать.       — Ты же знаешь, что можешь делиться со мной всем, — произносит он мягко, но в голосе чувствуется напряжение.       Гермиона снова встречает его взгляд.       — Я и делюсь, Тео. Только с тобой.       Эти слова немного смягчают его. Он выдыхает и притягивает её ближе, чуть крепче прижимая к себе. Его сердце бьётся быстро, и Гермиона это чувствует.       — Просто не хочу, чтобы кто-то ещё оказался между нами, — признаётся он, и в его голосе впервые звучит ревность открыто.       Гермиона опускает глаза. Она хочет сказать, что между ними никого нет… но слова застревают. Вместо этого она кладёт голову ему на плечо, позволяя музыке убаюкивать их обоих.       И всё же, даже в этом танце, даже в тепле Тео — внутри неё всё ещё живёт образ серых глаз и тихих слов, которые Драко сказал на диване.       Часы в зале отбивают уже далеко за полночь. Музыка стала ленивее, голоса гостей громче. Пары сменяются, кто-то сидит на диванах, смеясь и болтая, кто-то танцует вяло, больше ради вида. Воздух пропитан запахом вина и свечей.       Пэнси сидит рядом с Гермионой, её щёки румяные, глаза блестят слишком ярко. Она уже не держит себя в привычных рамках — смеётся чуть громче, чем нужно, и легко облокачивается на плечо подруги.       — Знаешь, — произносит она, мотнув головой так, что тёмные волосы падают вперёд, — я никогда не думала, что смогу с тобой нормально общаться.       Гермиона улыбается, чувствуя тепло её прикосновения.       — А я никогда не думала, что смогу сидеть практически в обнимку.       — Ну вот, — Пэнси хихикает и берёт бокал. — Мир сошёл с ума.       Она делает глоток, и на её лице появляется задумчивое выражение.       — Знаешь, почему я всегда такая… язвительная?       Гермиона удивлённо смотрит на неё.       — Почему?       Пэнси чуть щурится, взгляд уходит куда-то в сторону.       — Потому что проще смеяться над всеми вокруг, чем позволить им смеяться над тобой.       В этих словах — неожиданная тяжесть. Гермиона чувствует, как что-то внутри отзывается. Она осторожно касается её руки.       — Пэнси…       — Нет-нет, — та резко улыбается, словно прячет сказанное. — Не бери в голову. Это всё вино. Я стану сентиментальной — и всё, конец света.       Она снова смеётся, но в её глазах остаётся что-то хрупкое.       В этот момент Блейз, стоящий неподалёку, сжимает бокал чуть сильнее, чем нужно. Он видит их близость, слышит их смех — и его сердце сжимается от боли и ревности. «Почему она так с ней, а не со мной?»       Тео, заметив это, обменивается с Драко коротким взглядом. Малфой криво усмехается, поднимая бокал, будто говоря без слов: «Классика. Она пьёт — он ревнует. И всё это закончится ничем».       А Гермиона тем временем чувствует, как Пэнси снова склоняется к ней ближе, шепча почти в ухо:       — Может быть, однажды я расскажу тебе больше. Но только если ты не убежишь от меня, как все остальные.       Эти слова обжигают её неожиданным доверием. Гермиона молчит, но кивает, и Пэнси, улыбнувшись, обнимает её за плечи, словно они знакомы всю жизнь.       Музыка играет дальше, смех звучит вокруг, но в этот момент для Гермионы мир становится странно лёгким и тёплым — как будто она действительно нашла подругу там, где меньше всего ожидала.       Пэнси снова делает глоток и ставит бокал на низкий столик, чуть сильнее, чем нужно. В глазах у неё блестит не только алкоголь, но и что-то ещё, то, что обычно тщательно спрятано.       — Знаешь, в чём самая дурацкая штука? — она говорит мягче, чем обычно, и смотрит прямо перед собой, избегая взгляда Гермионы. — Мне нравится кое-кто. И уже давно.       Гермиона моргает, удивлённо.       — Правда?       Пэнси кивает, усмехается криво, без радости.       — Да. Только… у нас ничего не получится. Никогда.       — Почему? — осторожно спрашивает Гермиона.       На миг лицо Пэнси становится серьёзным, почти уязвимым.       — Потому что слишком многое против. Она… — она замолкает, закусывает губу и отводит взгляд. — Короче, неважно.       Гермиона ощущает, как в груди сжимается что-то тёплое и печальное. В её голосе звучит мягкость:       — Важно. Если это делает тебя несчастной — это важно.       Пэнси усмехается, но глаза её блестят слишком ярко.       — Вот поэтому я и выгляжу такой колючей, Грейнджер. Потому что если бы ты знала, как сильно я иногда ненавижу себя за эти чувства… ты бы уже не сидела рядом.       Гермиона качает головой.       — Я не уйду.       Пэнси на мгновение поворачивается к ней, их взгляды встречаются, и в них мелькает благодарность, смешанная с испугом. Она резко выдыхает, берёт бокал обратно и залпом допивает остатки.       — Ладно, хватит с меня откровений, — она снова надевает свою маску — дерзкую улыбку и поднятый подбородок. — Если я и дальше буду так болтать, Забини решит, что я решила перепить всех его гостей.       Но Гермиона чувствует: за этим смехом скрывается нечто гораздо более важное. И впервые ей хочется защитить Пэнси не от чьих-то слов, а от самой неё.       Музыка стихает, остальные понимают, что пора расходиться по комнатам. Блейз уже едва держится на ногах. Пэнси опускается обратно на диван рядом с Гермионой, устало вытягивая ноги.       — Всё, с меня хватит… — бормочет она, прикрывая глаза. — Иначе завтра буду жалеть, что родилась.       Гермиона усмехается и бережно берёт её под руку.       — Пойдём, я провожу тебя.       — Ууу, Грейнджер, заботливая… — шутит Пэнси, но в её голосе нет былой язвительности. Она слишком устала, слишком искренна, чтобы прятаться за маской.       Гермиона помогает ей подняться. Пэнси слегка шатается, и они идут почти в обнимку.       Блейз с трудом стоит у колонны, наблюдая за ними. Его взгляд мрачен, пальцы сжимают бокал так, что костяшки белеют. Он не слышал всего, что Пэнси сказала Гермионе, но видел её мягкость, её доверие. «Почему она так может только с ней, а не со мной?» — жгучая ревность и боль раздирают его изнутри.       Тео, замечая это, смотрит на Блейза и качает головой, тихо шепча себе:       — Всё равно ты ничего не изменишь.       Драко сидит в тени, откинувшись на спинку дивана. Его глаза лениво следят за тем, как Гермиона помогает Пэнси подняться по лестнице. На его лице спокойствие, но мысли блуждают. В груди у него странная смесь: лёгкая усталость от вечера, тень воспоминаний о сне и странное раздражение..       «Сны становятся всё сильнее… Сегодняшний был другим. И Грейнджер тоже это заметила. Но если мы так и будем молчать — однажды они разорвут нас изнутри».       Он делает последний глоток из бокала и ставит его на стол.       Тем временем Гермиона аккуратно доводит Пэнси до её комнаты. Та смеётся вполголоса, будто снова хочет пошутить, но едва держится на ногах.       — Спасибо, — неожиданно тихо говорит Пэнси, когда они останавливаются у двери. — Правда.       Гермиона мягко улыбается.       — Для этого и нужны друзья.       В глазах Пэнси мелькает что-то — благодарность, смешанная с болью. Она кивает, скрываясь за дверью.       Коридор тих, почти все уже разошлись. Гермиона идёт по каменному полу, и шаги гулко отдаются под сводами. Она подходит к своей комнате и вздрагивает: у двери, прислонившись к стене, стоит Тео.       — Ждал? — спрашивает она, стараясь, чтобы голос прозвучал спокойно.       Он улыбается краем губ, в глазах мягкий свет свечей.       — Хотел убедиться, что ты добралась в порядке.       — Это я должна проверять тебя, — шутит Гермиона, скрещивая руки на груди. — Сколько бокалов у тебя было?       Тео делает вид, что задумывается.       — Не больше трёх. Или пяти. — Он хмыкает, и его улыбка становится шире. — Но я всё равно трезвее Забини.       Гермиона не сдерживает смеха, и напряжение уходит. Она облокачивается на дверной косяк, глядя на него.       — Ты всегда такой… внимательный?       Он пожимает плечами, чуть склоняясь ближе.       — Только к тем, кто этого заслуживает.       Она чувствует, как сердце делает лишний удар. Их разделяет всего шаг, и вдруг воздух между ними становится плотнее, горячее.       — И кто же ещё удостаивается такой чести? — её голос звучит чуть тише, чем она хотела.       Тео смотрит прямо в её глаза.       — Никто.       Улыбка слетает с её лица, дыхание сбивается. Между ними повисает тишина, и кажется, что ещё немного — и он сократит это расстояние.       Но вместо этого Тео отступает на полшага, уголки его губ поднимаются.       — Иди спать, Грейнджер. Завтра будет длинный день.       Она кивает, хотя внутри всё ещё дрожит. Рука ложится на дверную ручку, но прежде чем уйти, она бросает на него взгляд.       — Спасибо, что дождался.       — Всегда, — отвечает он просто.       Гермиона стоит у своей двери, сердце стучит слишком громко. Тео всё ещё не уходит, его глаза задерживаются на её лице чуть дольше, чем нужно.       Она открывает рот, чтобы что-то сказать, но не успевает — он делает шаг вперёд. Теперь между ними не остаётся ни воздуха, ни расстояния. Его ладонь ложится ей на талию, осторожно, будто спрашивает разрешение.       Гермиона не отступает. Её пальцы сами находят край его мантии, сжимают ткань.       — Тео… — выдыхает она, но голос срывается.       — Знаю, — отвечает он так же тихо, наклоняясь ближе. Его губы почти касаются её щеки. — Я тоже больше не могу это держать в себе.       Он целует её — сначала несмело, будто пробуя, но уже в следующую секунду жаднее, глубже. В этом поцелуе нет дружбы. Это то, что копилось в каждом взгляде, каждом прикосновении, каждой их ночной встрече.       Гермиона ощущает, как внутри всё переворачивается. В этот момент она не думает о камнях, о видениях, о Малфое. Есть только Тео — его руки, его дыхание, его желание быть рядом.       — Может, это не лучший момент… — шепчет она сквозь поцелуи, но сама отступает к двери, увлекая его за собой.       — А может, самый лучший, — отвечает он, и его голос хриплый от сдержанного чувства.       Дверь с тихим щелчком захлопывается за ними. И ночь, полная чужих откровений и их собственных страхов, заканчивается тем, что наконец-то перестаёт быть только дружбой.       Комната окутана полумраком, лишь серебро луны ложится на край кровати. Гермиона едва успевает захлопнуть дверь, как Тео резко притягивает её к себе. Его поцелуй — не осторожный, не робкий. Он жадный, требовательный, будто все сдерживаемые недели вырываются наружу в этот миг.       — Ты даже не представляешь, как долго я этого хотел, — шепчет он, голос низкий, сорванный.       — Думаешь, я нет? — отвечает она, и её слова звучат, как вызов.       Он смеётся коротко, глухо, прижимает её сильнее и почти поднимает на руки, унося к кровати. Гермиона падает на простыни, дыхание сбивается, но в следующую секунду он уже нависает над ней, снова целуя её так, что у неё кружится голова. Его руки блуждают по её телу жадно, уверенно, будто он изучает каждый изгиб, каждую линию.       Она отвечает так же отчаянно. Её пальцы цепляются за ворот его рубашки, потом скользят выше — в его волосы, сжимая их, тянет его к себе ближе. Ногти скользят по его спине, оставляя царапины. Он шипит, но не отстраняется — напротив, целует её грубее. Её тело откликается на каждое его движение, на каждое давление пальцев, на его дыхание у её уха. Их дыхания смешиваются: рваные, неровные. В груди всё горит, словно воздух вокруг стал слишком плотным.       Тео прижимает её к стене, его ладони на её талии, крепкие, горячие, чуть грубые. Он целует её шею, оставляя на коже яркие следы, и от этого у Гермионы вырывается тихий стон. Она чувствует, как он дрожит — от желания, от невозможности больше держать это в себе.       — Гермиона… — выдыхает он, голос срывается, низкий, хриплый.       Она смотрит в его глаза — тёмные, полные жгучего чувства, и понимает: сейчас она не хочет ничего останавливать. Её пальцы находят край его рубашки, рвут её с плеч, и он не сопротивляется. Напротив — помогает, срывая ткань так же нетерпеливо.       Они смеются коротко, нервно, и тут же снова тонут в поцелуях. Он подхватывает её, сажая на край кровати, а сам наклоняется ближе, его руки скользят по её спине, её по бёдрам.       Их поцелуи становятся рваными, дыхание тяжёлым. Между ними больше нет дружбы, нет запретов. Всё рушится в одну ночь — их дружба, их осторожность, их страх.       Оба даже не замечают, как остаются полностью без одежды. Тео склонятся над Гермионой, и она чувствует его возбужденный член рядом с самым чувствительным местом и стонет. Она слишком возбуждена, чтобы ждать прелюдий.       Его лоб касается её лба.       — Скажи, если захочешь остановиться, — шепчет он, тяжело дыша.       Гермиона тянется к нему и отвечает новым поцелуем — жадным, без остатка.       — Не останавливайся.       …И после её слов всё рушится.       Он входит в нее медленно, давая привыкнуть к ощущениям. Но спустя минуту движения становятся быстрее, резче, более жадными. Их страсть не нежная — она почти дикая, вырванная изнутри. Они будто боялся, что завтра снова придётся надеть маски, снова отступить — поэтому сейчас отдают друг другу всё.       — Тео… — вырывается у неё, когда он на секунду задерживается, глядя ей прямо в глаза.       — Скажи ещё, — просит он, и его голос дрожит от желания.       — Тео, — повторяет она, и в этот миг он теряет остатки контроля.       Их страсть уже не остановить. Он ведёт — уверенно, почти властно, и в его движениях нет нежности, есть жадность и сила, но Гермиона отвечает тем же. Она тянет его ближе, сама подстраивается под его ритм, её тело жадно принимает каждый новый рывок. В комнате слышны только их дыхания, стоны и рваные шлепки тел, в которых слышится всё: желание, отчаяние, освобождение.       Каждое его движение будто сжигает её изнутри. Она теряет голову, цепляется за него, её голос срывается, но ей уже всё равно. Он целует её снова и снова, губы горячие, дыхание тяжёлое, и в каждом этом поцелуе — всё то, что они держали в себе слишком долго.       Они сходят с ума от наслаждения и от того, что это происходит именно с ними двумя. Сил сдерживаться уже нет у обоих, они слишком ждали этого момента.       И когда всё достигает предела, они словно падают вместе — в один миг, в одну точку. Тела обессиленно прижимаются друг к другу, сердца бьются в унисон.       Тео остаётся нависать над ней ещё мгновение, тяжело дыша, его лоб касается её. А потом он опускается рядом, обнимая её за талию и прижимая к себе, будто боится, что она исчезнет.       Гермиона утыкается лицом в его плечо, её дыхание всё ещё сбивчивое. Его ладонь скользит по её волосам, успокаивает, и впервые за долгие месяцы она чувствует себя по-настоящему живой.       — Думаю, мы перестали быть просто друзьями, — усмехается она тихо, почти шёпотом.       Он смеётся глухо, целует её висок и держит крепче.       — И слава Мерлину.       Они засыпают, спутанные в простынях, с ощущением, что эта ночь изменила всё.