Глава 9. Пэнси, поцелуй и их ошибка

«Те, кто не помнят прошлого, обречены повторять его».

— Джордж Сантаяна

      Шум коридора Хогвартса разносится эхом. Солнце пробивается сквозь высокие окна, в воздухе витает запах старых книг и пыли. Лео идёт быстро, стараясь не привлекать внимания, но сердце бьётся громко, будто может выдать его.              На углу его ждёт Мэй. Она улыбается — робко, но в её глазах сияет то тепло, ради которого он готов рисковать всем. Они встречаются взглядом, и напряжение уходит, стоит только её пальцам коснуться его руки.       — Опоздал, — шепчет она, но её голос звучит скорее с нежным укором, чем с обидой.       — У Забини привычка задерживать всех после зельеварения, — отмахивается Лео, и они оба смеются тихо, словно делят этот смех только между собой.       Она притягивает его ближе, и на секунду всё остальное исчезает: только её запах, её тепло, её губы. Поцелуй — быстрый, украденный, но от него мир становится ярче.       И в этот момент за их спиной раздаётся громкий смешок.       — А вот и тайна раскрыта!       Они оборачиваются — в нескольких шагах стоит мальчишка с Когтеврана, младший курс, с глазами, полными восторга и злорадства. Он видит их вместе, видит всё.       — Никому не говори! — резко произносит Лео, делая шаг вперёд.       Но мальчишка только смеётся и убегает по коридору. Их сердца замирают — они понимают, что завтра об их тайне узнает весь Хогвартс.       Мэй прижимает ладонь к губам, глаза её округляются от ужаса.       — Лео… если об этом узнают…       Он сжимает её плечи, стараясь придать уверенности, хотя сам чувствует, как земля уходит из-под ног.       — Мы справимся. Вместе.       Но внутри зарождается холодная тревога. Эта связь — теперь не только их тайна. Она может стать их приговором.

*****

      Гермиона просыпается резко, будто её толкнули. Сердце бьётся так громко, что она почти слышит его в ушах. Грудь сжимает тяжёлое чувство — не просто тревога, а настоящая паника, как у Лео, когда мальчишка убежал по коридору.       Она садится на кровати, пряди липнут к лицу, дыхание сбито. На секунду ей кажется, что она всё ещё стоит рядом с Мэй, что её пальцы дрожат в её руках. Внутри отзывается чужой страх: «я подвёл её… я не смог защитить нас…»       Гермиона закрывает лицо ладонями. Эти мысли не её, но она проживает их так, будто это она сама держала Мэй за плечи и говорила «мы справимся». Боль за неё режет сердце.       Она ощущает даже то, что не может объяснить: тяжесть в груди от того, что завтра их тайна станет достоянием всех. Стыд, предчувствие осуждения, гнев на мальчишку, который стал свидетелем. Всё это врывается в её сознание, оставляя в душе хаос.       Она пытается сказать себе: «это всего лишь сон, это чужая жизнь». Но чем больше она это повторяет, тем сильнее понимает — эти чувства не уходят. Они живут в ней.       Гермиона падает обратно на подушку, глядя в потолок. Лаванда и Парвати спят безмятежно, их дыхание ровное, спокойное. А у неё внутри — ураган.       И самое страшное — в этом хаосе есть что-то своё, личное. Она понимает, что, будь она на месте Лео, чувствовала бы то же самое. И это осознание пробирает её до дрожи.       Гермиона долго лежит неподвижно, глядя в потолок, и мысли одна за другой накрывают её, словно волны.       Сначала всплывает Джинни. Тёплый взгляд, рука на её ладони, тихое «я знала, что смогу сказать это только тебе». В груди рождается тепло, почти благодарность, но вместе с ним и тревога: мы теперь связаны этой тайной. Вчерашний разговор о крестражах будто впаялся в её сердце. Гермиона чувствует страх за Гарри и Рона, злость, что они исключили её, и в то же время решимость: «я всё равно помогу. Даже если они не хотят — я должна».       Мысли переползают к крестражам. Одно слово жжёт изнутри, как клеймо. Что это за объекты? Как их искать? Чем их уничтожать? В голове сразу вспыхивают книги, страницы, теория. Сердце ускоряет ритм: её ум жаждет знания, но душа боится ответа.       Затем перед глазами всплывает лицо Тео. Его мягкая улыбка на башне, смех, лёгкость, с которой он держал её за локоть. Это светлое воспоминание, и от него внутри становится теплее. Но вместе с этим щемит чувство вины. «Я всё меньше думаю о нём, всё чаще — о Малфое. Что со мной?»       И тут же — Малфой. Серые глаза за ужином, полный усталости взгляд в заброшенном кабинете. Их признание: чужие сны отдаляют их от тех, кого они должны любить. В груди рождается странная боль, неясная, пугающая. Он враг, он слизеринец, он — не тот, с кем она должна делить тайны. Но только он понимает её. И это осознание пробирает до дрожи.       И, наконец, мысль о Пэнси. Сегодня вечером они скажут ей правду. Гермиона кусает губу, сердце тревожно стучит. Она не уверена, что это правильно. Но тянуть дальше — невозможно. Они оба с Малфоем идут по краю безумия. Им нужен кто-то третий. Но сможет ли Пэнси их понять? Примет ли она это? Или обернёт все против них?       Гермиона закрывает глаза, и на миг ей хочется закричать — от переизбытка мыслей, эмоций, страха. Но вместо этого она глубоко вдыхает и шепчет едва слышно:       — Я справлюсь.       И в этот момент она понимает: выбора у неё нет.

*****

      Драко просыпается рывком, словно его вытолкнули из чужого тела. Лоб влажный, дыхание сбито, простыня сбилась в комок. Несколько секунд он не двигается, только вглядывается в темноту потолка, пытаясь отделить себя от той девушки — Мэй.       Но чувства не отпускают. Страх, унижение, злость на то, что их тайну вырвали наружу. Сердце стучит слишком быстро, и в груди расползается ярость. Какой-то сопляк способен разрушить всё… и ты ничего не можешь сделать.       Драко сжимает кулаки так, что костяшки белеют. Это не его эмоции. Не его жизнь. Но проживается всё так остро, будто именно его застали за поцелуем, будто именно его предали.       Он резко садится на кровати, отбрасывая одеяло. В комнате тихо — Блейз ещё спит, дыхание ровное, спокойное. Контраст только сильнее бесит.       Грейнджер… Мысль вспыхивает сама собой. Она тоже видела это. Тоже чувствовала. С ней он связан этим кошмаром, и от этого злость только усиливается. На себя, на неё, на весь мир.       Но под слоем злости есть другое чувство — болезненное, тяжёлое. Он понимает Мэй. Понимает, что значит бояться за кого-то так, что готов броситься под удар. И это страшнее всего.       Он поднимается, подходит к зеркалу. В отражении — бледное лицо, серые глаза, в которых слишком много усталости. Он проводит ладонью по волосам, пытается вернуть себе привычную маску.       Я должен держать это в себе. Никто не узнает. Никто.       Но внутри всё равно остаётся гулкая пустота и предчувствие: это только начало.

*****

      Пэнси выходит из спальни уверенным шагом, волосы блестят, макияж безупречен, мантия сидит идеально. Внутри у неё всё ещё живёт лёгкое волнение от утренних мыслей, но лицо остаётся маской — спокойной, ровной, слегка надменной.       Гостиная Слизерина оживает: у камина уже собрались Драко, Астория, Дафна и Тео. Блейз сидит рядом, лениво болтая ногой, но в глазах сверкает привычное любопытство.       Астория, как всегда, устраивается рядом с Драко — её руки обвивают его плечо, а лицо сияет довольной улыбкой. Она смотрит на Пэнси с лёгкой насмешкой, едва заметной, но достаточно холодной, чтобы напомнить: ты лишняя.       Пэнси отвечает ей едва заметными приподнятыми бровями и садится в кресло так, будто всё пространство принадлежит ей. Внутри же рождается привычная раздражённость: Астория слишком любит демонстрировать своё счастье. Словно этим можно кого-то уязвить.       Но настоящие мысли Пэнси далеко от Астории. В них живёт образ другой девушки — той, о которой никто не догадывается. Тёплые глаза, мягкая улыбка, голос, в котором есть что-то запретное. Пэнси знает: эта девушка никогда не сможет ответить ей взаимностью. Причины очевидны, слишком много «но» между ними. Но сердце всё равно сжимается, стоит только представить её лицо.       «Если бы всё было иначе…» — думает она и тут же прячет это глубже, за привычную холодность.       Тео бросает на неё короткий взгляд, и Пэнси отвечает ему лёгким кивком. Их договорённость молчалива, но понятна обоим: через пару минут они выйдут из гостиной и поднимутся на Астрономическую башню, чтобы покурить и сбросить напряжение.       Она уже поднимается, когда вдруг замечает движение рядом. Драко, обнимая Асторию, будто невзначай касается её руки. И в этот момент в её ладонь вкладывается сложенная бумажка.       Пэнси едва моргнула, принимая её так, чтобы никто не заметил. Сердце ускоряет ритм, но лицо остаётся непроницаемым. Она быстро прячет записку в рукав мантии и поднимает взгляд на Драко. Он даже не смотрит в её сторону — только чуть сильнее прижимает к себе Асторию.       — Ну что, идём? — лениво бросает Тео, и они с Пэнси направляются к выходу.       Пока за ними закрываются двери гостиной, Пэнси ощущает, как бумажка греет её ладонь, словно обещание. «После ужина. Это важно».       И внутри у неё поднимается то странное чувство, которое она тщательно скрывает: смесь любопытства, тревоги и предчувствия, что сегодня всё изменится.

*****

      Утро на Астрономической башне начинается с привычного ритуала: Тео и Пэнси стоят вместе: он держит пачку сигарет, она — свою привычную надменность, за которой скрывается слишком много.       — О, — она останавливается, чуть смущённо улыбаясь. — Надеюсь, я не мешаю?       — Мешаешь? — Пэнси приподнимает бровь. — Грейнджер, ты бы знала, сколько раз мы обсуждали, что именно ты и привносишь в нашу компанию самый интересный хаос.       Гермиона закатывает глаза, но подходит ближе. Тео мягко улыбается ей, и сердце Гермионы делает предательский рывок — как всегда, когда он рядом. Их короткий взгляд, почти невидимый со стороны, говорит о многом.       Они втроём курят, дым уходит в утреннее небо. Тишина на этот раз тёплая, без необходимости заполнять её словами.       И вдруг Пэнси, будто устала держать всё в себе, произносит:       — У меня есть человек. Я уже говорила. Но чем дальше, тем тяжелее. Потому что это бесполезно.       Гермиона переводит на неё внимательный взгляд. Тео делает вид, что не слушает, но слышит каждое слово.       — Она… — Пэнси делает паузу, словно это слово весит целый мир. — Она никогда не сможет ответить. И всё же… я не могу ничего с собой поделать.       В голосе впервые проскальзывает дрожь, и Пэнси тут же отводит глаза, делая затяжку глубже, чем нужно. Внутри у неё всё сжимается: страх, что сказала слишком много, и облегчение, что хоть немного открылась.       Гермиона медленно выдыхает, чувствует, как чужая боль отзывается внутри неё самой. Она делает шаг ближе, почти касаясь плеча Пэнси.       — Это не делает тебя слабой, — тихо говорит она. — Это делает тебя живой.       Пэнси резко моргает, пряча эмоции за маской. Но в груди рождается странное чувство: облегчение от того, что её не осудили, и опасная теплая близость к Гермионе, которую она уже не может отрицать.       Троица молчит, но теперь между ними — не пустота, а доверие.       Ветер на башне становится чуть сильнее, тянет дым в сторону неба, и Пэнси вдруг облокачивается на холодный каменный парапет, опуская голову вниз. Её всегда собранная осанка рушится, и это само по себе звучит как признание.       — Знаете… — голос её тише обычного, без привычной резкости. — Иногда я думаю, что так и останусь одна.       Гермиона и Тео переглядываются. Обычно от Пэнси ждут сарказма или колкой реплики, но не такой уязвимости.       — Этот человек… — продолжает она, затягиваясь, словно ищет в дыме смелость.— Я просто застряла в этом.       На миг её глаза темнеют, и привычная маска рушится: вместо холодной, уверенной Паркинсон — испуганная девушка, которая не знает, куда деть свои чувства.       Гермиона осторожно кладёт руку ей на плечо. Тёплое прикосновение пробирает Пэнси до дрожи — и пугает ещё больше.       — Ты не останешься одна, — мягко говорит Гермиона, глядя прямо в её глаза. — Даже если сейчас это кажется невозможным. Ты сильная, но сила — это не значит держать всё внутри.       Тео выпускает клубы дыма и криво усмехается, но в его усмешке нет и тени насмешки.       — Пэнс, у тебя есть мы. И, к твоему сожалению, мы не из тех, кто отстанет, когда станет плохо.       Пэнси фыркает, пытаясь отшутиться, но голос предательски дрожит:       — Великолепно. Гермиона Грейнджер и Тео Нотт — мой личный комитет поддержки. Какая честь.       Но внутри рождается что-то тёплое. Страх не уходит, но рядом с ними он не такой всепоглощающий. Она впервые позволяет себе подумать: может быть, не всё потеряно.       Гермиона сжимает её плечо чуть сильнее, и Пэнси отворачивается, пряча глаза, чтобы никто не увидел, как в них блеснула влага.       На башне становится тихо. Только ветер и тлеющие кончики сигарет. Но в этой тишине есть доверие — хрупкое, осторожное, и от этого ещё более ценное.       Пэнси тушит сигарету о парапет и, вернув себе привычную маску, спускается вниз, оставляя Гермиону и Тео вдвоём. На башне сразу становится легче дышать — как будто вместе с ней ушло напряжение.       Тео тянется к Гермионе, шутливо задевает её локоть.       — Ну вот, теперь у нас снова свидание.       Она смеётся — тихо, но искренне, и звук этого смеха разливается теплом в груди. Они переглядываются, и всё остальное будто исчезает: только он и она, дым и утро, их маленький мир.       — Ты слишком привык называть это свиданием, — отвечает она, но глаза её сияют.       — А ты слишком привыкла спорить, — парирует Тео, и оба смеются.       Он смотрит на неё чуть дольше, чем нужно, и в его взгляде рождается что-то серьёзное.       — Гермиона… расскажи. Эти твои сны. Видения. Ты же не всё успела мне рассказать.       Смех утихает. Она отводит взгляд, ощущая, как в груди поднимается тревога. Но под этим внимательным, мягким взглядом Тео ей хочется быть честной.       — Иногда… я будто не сплю, а живу чужую жизнь, — тихо начинает она. — Я вижу Лео. Чувствую всё, что чувствует он. Его любовь к Мэй, его страхи, боль, даже унижение… Как будто это моё.       Она сжимает пальцы на парапете, в голосе дрожь.       — Недавно их застали. Мальчишка увидел их вместе и убежал. И я… я чувствовала его панику. Я держала Мэй за плечи, обещала, что мы справимся, хотя сама боялась так, что сердце разрывалось. Но это был не я. Это был он.       Слова давятся, дыхание сбивается.       — Иногда я думаю… может, я схожу с ума. Что если эти чувства — мои собственные, а не его? Что, если я путаю всё?       Тео берёт её ладонь в свою. Его пальцы тёплые, уверенные.       — Ты не сходишь с ума. Ты сильнее, чем думаешь. Если бы я мог забрать эту тяжесть себе, я бы сделал это. Но раз уж это с тобой — мы будем разбираться вместе.       Гермиона вскидывает на него глаза. В груди боль всё ещё ноет, но сквозь неё пробивается что-то другое — благодарность, нежность, ощущение, что он действительно рядом.       Она сжимает его руку в ответ и впервые за долгое время чувствует: она не одна в этих кошмарах.       Тео держит её руку чуть дольше, чем нужно, и в его взгляде нет ни тени осуждения — только поддержка и уверенность.       — Знаешь, — говорит он тихо, — мы должны разобраться с этим. Не просто ждать новых снов, а найти ответы. Завтра после занятий… в библиотеке. Мы снова посмотрим книги, вернёмся к тому, что нашли о тех камнях. Может, там есть что-то, что мы упускаем. И ты обещала сегодня провести время со мной. Так что, жду тебя сегодня вечером часов в девять вечера.       Гермиона кивает, и сердце у неё на мгновение наполняется светом: с Тео всё кажется возможным. Он рядом, он не боится её тайн, он держит её за руку, и это так правильно.       Но стоит ей отвести взгляд, как в памяти вспыхивают серые глаза Малфоя, его сжатые губы в заброшенном кабинете, тот самый взгляд, полный усталости и боли, но удивительно близкий. Гермиона вздрагивает внутренне: их связь во снах стала слишком сильной, и теперь она чувствует это даже наяву.       «Почему именно он? Почему я думаю о нём, когда рядом Тео?»       В груди рождается неприятный узел — смесь вины и запретного влечения. Тео держит её ладонь так уверенно, будто она принадлежит только ему. Но где-то глубоко внутри Гермиона ощущает: часть её тянется к Малфою, и это пугает её сильнее, чем сами видения.       Она прячет эти мысли за мягкой улыбкой, стараясь быть здесь, с Тео.       — Завтра. В библиотеке, — подтверждает она. — Я приду. И сегодня тоже.       И он, довольный её согласием, чуть склоняется ближе, целует её в висок. В этот момент Гермиона чувствует себя любимой, защищённой… но одновременно словно разрываемой пополам.       Сигарета догорает в её пальцах, и она тушит её о каменный парапет, будто хочет вместе с пеплом избавиться и от своих противоречий. Но знает: завтра, когда они встретятся в библиотеке, её сомнения только усилятся.       Спускаясь по холодным каменным лестницам, Гермиона и Тео переглядываются и обмениваются лёгкими репликами. Тео нарочно бросает ей шуточные замечания — о том, что она слишком серьёзная по утрам или что курит сигарету так, будто держит перо. Гермиона смеётся тихо, и смех выходит облегчённый, как долгий выдох после тяжёлой ночи.       Но в глубине души её всё ещё гложет — образ Малфоя, его глаза, тень боли в них. Она старается отогнать это, держась за руку Тео чуть крепче, но понимает: эта тень останется с ней.       У дверей Большого зала они прощаются: Тео подмигивает и первым уходит к столу Слизерина. Гермиона задерживается на секунду, вдохнув аромат свежего хлеба и каши, и идёт к столу Гриффиндора.       Джинни сидит одна, задумчиво ковыряет ложкой тарелку, хотя перед ней почти нет еды. Рыжие волосы падают на лицо, взгляд устремлён куда-то вдаль. Гермиона решительно подходит и садится рядом, и Джинни вздрагивает, будто её выдернули из мыслей.       — Доброе утро, — мягко говорит Гермиона, чуть улыбаясь.       — Угу… — отвечает Джинни рассеянно, потом замечает её внимательный взгляд и пытается изобразить бодрость. — Доброе.       Гермиона кладёт на стол книгу, не притрагиваясь к еде, и наклоняется ближе.       — Джинни… я всё думаю о Гарри и Роне. О крестражах. Мне нужно с ними поговорить. Но я не знаю, как…       В голосе звучит неуверенность, которая редко прорывается наружу. Ей тяжело признавать, что даже она не знает, с чего начать разговор с лучшими друзьями, ну или с бывшими лучшими друзьями.       Джинни морщится, опуская взгляд в тарелку. Внутри у неё тоже клубок: злость на Гарри, обида за его холодность, боль от того, что он заменил Гермиону Лавандой.       — Это будет непросто, — тихо произносит она. — Они сейчас закрылись. Гарри… он почти не слушает меня. А Рон — он просто идёт за ним. Лаванда всё время рядом, улыбается, лезет с глупыми советами…       Гермиона чувствует, как в груди поднимается жгучее раздражение. Она представляет, как Лаванда сидит рядом с ними, и кажется, будто место, которое всегда было её, украли. Но сильнее злости звучит другое — пустота, что её лучшие друзья больше не доверяют ей.       — Всё равно, — говорит она твёрдо, хотя в голосе слышна дрожь. — Я должна попробовать. Они могут злиться, могут отталкивать… но это неважно. Я не могу просто сидеть и молчать.       Джинни поднимает взгляд, и в её глазах рождается слабая, но тёплая улыбка.       — Вот за это я тебя и ценю, Гермиона. За то, что ты никогда не сдаёшься.       Сердце Гермионы чуть теплеет. Она впервые за долгое время чувствует, что у неё есть союзник рядом.       Но вместе с теплом поднимается и тревога: разговор с Гарри и Роном может стать переломным.       Гул голосов постепенно наполняет Большой зал: скрипят стулья, звонко стукают ложки о тарелки, над столами летают совы, роняя письма прямо на столы. Гермиона сидит рядом с Джинни, но почти не притрагивается к еде. Внутри у неё напряжение — ожидание, которое гложет сильнее, чем утренний голод.       И вот, в дверях появляются Гарри и Рон. Они идут бок о бок, смеются, словно между ними нет ни одной тени. Рядом с ними, почти в обнимку с Роном, идёт Лаванда. Её звонкий смех разносится по залу громче, чем нужно, и Гермиону тут же пронзает больной укол в груди.       Она следит за ними, не отрывая взгляда. Вот оно. Моё место рядом с ними занято. Лаванда смеётся так, будто знает все их тайны, будто она часть чего-то, что всегда принадлежало мне.       Рон наклоняется ближе к Лаванде, что-то шепчет, и та хихикает, прижимая ладонь к его плечу. Гарри закатывает глаза, но улыбается — легко, по-дружески, без раздражения. И это ранит сильнее всего. Гарри, который ещё буквально недавно был её самым близким другом, теперь выглядит так, будто всё в порядке. Словно он и не замечает, что рядом нет Гермионы.       Джинни напрягается рядом, её ложка скрипит о тарелку. Она тоже смотрит туда, и в её взгляде злость и обида переплетаются с тоской.       — Видишь? — шепчет она, чуть сжав зубы. — Они даже не смотрят в нашу сторону.       Гермиона кивает. Внутри — огненный клубок: ревность, обида, но и решимость. Она чувствует, как сердце начинает биться быстрее.       Я должна поговорить с ними. Неважно, хотят они слушать или нет. Я не могу позволить, чтобы между нами стояла Лаванда.       Гарри тем временем поднимает голову и на секунду их взгляды встречаются. Его лицо остаётся спокойным, но он тут же отворачивается обратно к еде. Этот холодный жест режет Гермиону сильнее любых слов.       Она глубоко вдыхает и тихо говорит Джинни:       — Сегодня. Я поговорю с ними сегодня.       Джинни смотрит на неё и кивает, сжимая её руку под столом.       И в этот момент Гермиона понимает: будет непросто, но отступать нельзя.       Завтрак подходит к концу: тарелки пустеют, студенты один за другим поднимаются из-за столов, направляясь на занятия. Гул голосов стихает, остаётся только звон посуды и редкий смех.       Гермиона сидит напряжённая, сжав пальцы в кулак под столом. Джинни всё это время молчит, но её присутствие — как поддержка, как стена за спиной.       Когда Гарри и Рон встают, Гермиона тоже резко поднимается. Сердце колотится так, что трудно дышать, но ноги сами несут её вперёд.       — Гарри! Рон! — её голос звучит чуть громче, чем она планировала, и несколько студентов оборачиваются.       Гарри останавливается первым. Он поворачивается, но в глазах — настороженность, почти холод. Рон тоже оборачивается, Лаванда виснет у него на руке, и в её взгляде читается недовольство: опять эта Гермиона.       — Нам нужно поговорить, — твёрдо говорит она, стараясь не выдать дрожь в голосе.       Гарри морщится.       — Сейчас не время, Гермиона.       — Тогда когда? — её голос становится резче, чем она хотела. — Мы отдалились. Я знаю, что вы делаете что-то важное и даже не пытаетесь довериться мне. Я заслуживаю знать.       Рон хмурится, явно не в своей тарелке. Он бросает быстрый взгляд на Лаванду, словно ищет у неё поддержки. Та лишь прижимается к нему ещё сильнее.       — Гермиона, — наконец говорит Гарри низким усталым голосом. — Это не твоё дело.       Эти слова режут её словно ножом. Она ощущает, как в груди поднимается горький комок. Не моё дело? После всего?       Она делает шаг ближе, почти бросая вызов.       — Я всегда была с вами. Всегда! И сейчас вы решили, что мне не место рядом? Из-за чего? Из-за неё?       Её взгляд падает на Лаванду, и та чуть отшатывается, но губы её кривятся в ухмылке.       Гарри отворачивается первым.       — У нас занятия. Нам некогда.       И он уходит, не обернувшись. Рон, растерянный, мнётся на месте, но Лаванда тянет его за руку, и он идёт за ней, бросив на Гермиону короткий, виноватый взгляд.       Гермиона остаётся стоять посреди зала, сжатая, как струна. Сердце колотится, в глазах жгут слёзы, но она не позволяет им пролиться.       Джинни быстро подходит и берёт её за руку.       — Они слепые, — шепчет она. — Но ты права. Ты не должна отступать.       Гермиона кивает, но внутри чувствует: что-то оборвалось.

*****

      Подземелья, пахнущие травами и дымом, сегодня кажутся Гермионе особенно холодными. Она садится за парту, рядом с пустым стулом — Гарри и Рон выбирают место подальше, словно она заразная. Лаванда усаживается рядом с Роном и демонстративно шепчет ему что-то на ухо, от чего тот краснеет и прячет улыбку.       Гермиона делает вид, что занята конспектами, но внутри у неё всё сжимается. Они даже не смотрят в мою сторону…       Когда профессор Слизнорт раздаёт ингредиенты, Лаванда вдруг оборачивается и, улыбаясь чересчур мило, бросает:       — О, Гермиона, может, хоть ты знаешь, как тут не облажаться?       Слова звучат, как шутка, но в них слишком много яда. В зале поднимается смешок, кто-то перешёптывается. Гермиона чувствует, как лицо наливается жаром. Она сжимает перо так сильно, что оно едва не ломается. Раньше они бы вступились за меня. А теперь — смеются вместе с ней.       Она старается не показать боли, но сердце ноет, и даже привычная строгость не помогает.       На следующем уроке всё то же самое: Гарри и Рон переглядываются, что-то обсуждают, но ни разу не обращаются к ней. Их молчание громче любого слова. Гермиона отвечает только профессору, но её голос звучит холодно, почти механически.       «Я для них пустое место. После всего, что мы пережили — пустое место».       Каждое слово Лаванды в зале отзывается внутри, будто царапина по сердцу.       Драко на уроках сидит, откинувшись на спинку стула. Он делает вид, что слушает, но мысли разбросаны в разные стороны.       Астория. Её смех ещё звучит в голове, её прикосновения оставляют тепло на коже. Она всегда знала, как вернуть ему ощущение нормальности, как заставить забыть тьму, нависшую над ним.       Грейнджер. Её глаза в кабинете, её слова о видениях. Она — единственная, кто понимает, что значит нести чужие тайны, сжимая их внутри, пока не станет невыносимо. И именно эта мысль снова и снова возвращает его к ней.       Он крутит перо в пальцах, почти не слушая профессора. Внутри него клубится странное: любовь к Астории, забота о Пэнси, непонятное притяжение к Гермионе. Всё это словно тянет его в разные стороны, и он впервые в жизни чувствует, что теряет почву под ногами.       Снаружи он остаётся привычным Малфоем — надменным, холодным, невозмутимым. Но внутри каждая минута урока кажется вечностью.       Гермиона тоже теряет концентрацию. Рука автоматически выводит заметки, но голова занята другим: зачем они её отвергли? почему Лаванда? что скрывают Гарри и Рон? И, самое страшное: почему именно Малфой — тот, с кем она может говорить об этом?       Часы тянутся слишком медленно. До обеда остаётся несколько минут, но они ощущаются, как часы.       Большой зал наполняется шумом: звон столовых приборов, гул голосов, редкие всплески смеха. Гермиона садится рядом с Джинни, которая уже ест, но явно не с аппетитом.       — Ты выглядишь так, будто хочешь исчезнуть, — тихо говорит Джинни, заметив, как Гермиона опускает взгляд в тарелку.       Гермиона пытается улыбнуться, но выходит горько.       — Гарри и Рон ведут себя так, будто меня не существует. А Лаванда… — она сжимает ложку так, что побелели пальцы. — Она наслаждается этим.       Джинни протягивает руку и кладёт её поверх Гермионой.       — Я понимаю. И мне тоже больно. Но я попробую поговорить с Роном. Может, он хотя бы меня услышит.       Гермиона поднимает взгляд — в её глазах вспыхивает благодарность.       — Спасибо, Джинни. Я… я не знаю, что бы я без тебя делала.       Они остаются сидеть рядом, и в груди Гермионы рождается тёплое чувство: в этом предательстве друзей у неё всё ещё есть союзник.       У стола Слизерина всё иначе: смех, оживлённые разговоры, оживлённые лица. Блейз что-то рассказывает, размахивая руками, Дафна кивает, Астория смеётся, прижимаясь к Драко.       Драко отвечает ей улыбкой, но она едва касается губ — мысли его заняты другим. Он слегка наклоняется к Пэнси, делая вид, что поправляет вилку и, почти не двигая губами, произносит:       — Вечером. Записка. Это важно.       Пэнси не поворачивает головы, только слегка моргает, продолжая нарезать хлеб, и столь же тихо отвечает:       — Где?       — Старый класс рядом с библиотекой. После ужина.       — Буду, — так же сухо отзывается она.       Никто вокруг не замечает этого обмена — слишком заняты едой и разговорами. Но для Драко и Пэнси в этот миг воздух между ними становится гуще: как тайна, которую они оба держат.       Он откидывается обратно, позволяя Астории снова обнять его за руку. Снаружи он выглядит безмятежно, но внутри чувствует напряжение: предстоящий разговор может изменить слишком многое.       Пэнси, сохраняя каменное выражение лица, ощущает, как сердце ускоряет ритм. В груди рождается тревога — и странное предчувствие, что после ужина её мир уже не будет прежним.       После обеда аудитория полна шороха перьев и запаха пергамента. Учитель диктует задание, студенты раскладывают тетради, и начинается привычный монотонный шум. Гермиона занимает место у окна, надеясь, что рядом никто не сядет.       Но через мгновение на свободный стул скользит Пэнси. Она делает это с таким видом, будто место принадлежало ей всегда, и, не глядя на Гермиону, раскладывает свои вещи.       — Ты вчера пропала, — тихо шепчет она, не поднимая головы. — И я осталась без компании, с одними идиотами. Благодарю.       Гермиона моргнула, с трудом скрывая улыбку.       — Прости, что тебе пришлось терпеть Блейза. Как ты вообще выжила?       Пэнси закатывает глаза театрально.       — С трудом. Пришлось притвориться, что я его слушаю. Чуть не умерла от скуки.       Они обе тихо смеются, прикрываясь учебниками, чтобы никто не заметил. Их разговор похож на игру — лёгкие подколы, искры между словами.       — Ты хоть понимаешь, что с твоим интеллектом я выгляжу ещё умнее рядом? — добавляет Пэнси с притворной серьёзностью.       — Ты и без меня прекрасно справляешься, — парирует Гермиона, приподняв уголки губ.       На секунду их взгляды встречаются — и обе чувствуют: эта дружба странная, непредсказуемая, но в ней есть лёгкость, которой так не хватало.       В этот момент Тео, сидящий через ряд, замечает их и, чуть повернувшись, подмигивает Гермионе. Его жест тёплый, почти шутливый: я вижу тебя. Гермиона невольно краснеет, сердце делает рывок — и тут же она отводит взгляд.       Но взгляд натыкается на другой — серый, холодный и слишком внимательный. Драко смотрит на неё из-за соседней парты. Его глаза задерживаются чуть дольше, чем следовало бы, и в этом взгляде — смесь напряжения и чего-то неизъяснимого. Гермиона ощущает, как внутри пробегает дрожь, и поспешно утыкается в конспект.       У стола Гриффиндора Гарри и Рон наконец замечают её. Их взгляды острые, недовольные: опять со Слизерином? Гермиона чувствует этот укол даже через расстояние. Их молчаливое осуждение жжёт сильнее, чем любые слова.       Она выпрямляется, делает вид, что не замечает, и снова наклоняется к Пэнси, будто полностью поглощена их беседой. Но внутри в ней клубится целая буря: радость от лёгкости общения с Пэнси, тепло от Тео, тревога от взгляда Драко и горечь от того, что Гарри и Рон смотрят на неё, как на предательницу.       И пока перья скребут по пергаменту, Гермиона чувствует себя словно на острие ножа: между прошлым и настоящим, между друзьями и врагами, между тем, что она должна, и тем, что тянет её всё глубже.       В конце урока учитель собирает работы, студенты начинают собирать вещи. В зале гулко от стука стульев и перешёптываний.       Пэнси, аккуратно складывая пергаменты, замечает, куда направлен взгляд Гермионы. Гарри и Рон у выхода — и оба смотрят так, будто видят предательство в самом факте, что она сидела рядом с ней.       Пэнси фыркает, едва заметно толкая Гермиону локтем.       — Не бери в голову, — шепчет она. — У них умещается только одна мысль, и та обычно о еде.       Гермиона усмехается сквозь горечь, и это чуть облегчает сжатие в груди.       — Мы должны собраться как-нибудь, — продолжает Пэнси, поправляя мантию. — Только вдвоём. Без Тео, без этих твоих гриффиндорских мальчиков. Сигарета, немного тишины. Просто посидеть и поболтать.       В её голосе — странное тепло, замаскированное под холодность. Гермиона кивает, и в сердце рождается искорка: это предложение звучит как обещание, что она не одна.       После урока у выхода Гермиону поджидают Гарри и Рон. Лаванда остаётся чуть в стороне, но глаза её сверкают злорадством.       — Знаешь, — говорит Гарри, голос его холоден, — после того, как ты снова села с кем-то из Слизерина, можешь не надеяться, что мы будем с тобой говорить.       Рон кивает, не решаясь смотреть ей прямо в глаза, но всё равно добавляет:       — Ты сама выбрала.       Внутри у Гермионы что-то ломается. Она чувствует, как злость разгорается огнём. Все слова, все обиды, всё, что она держала внутри, вырываются наружу.       — Знаете что? — её голос резкий, дрожащий от ярости. — Если вы такие ослеплённые идиоты, что думаете, будто Лаванда может заменить мне место рядом с вами, то, может, и не стоит больше пытаться.       Она проходит мимо, оставляя их ошарашенными. В груди кипит — злость, обида, боль. Но вместе с этим появляется странное чувство свободы: если они не видят её ценности, то это их потеря.       Травология. В теплицах душно, пахнет землёй и травами. Гермиона молчит, сосредоточенно ухаживая за растениями, но внутри всё ещё клокочет. Гарри и Рон стоят в стороне, бросая на неё взгляды, и каждый их взгляд ощущается, как укол.       Астрономия (теория). Звёздные карты перед глазами, но Гермиона не видит их. Мысли кружатся вокруг их слов. Они отказались от меня. Гарри. Рон. После всего. Рука автоматически выводит линии на пергаменте, но сердце сжимается.       Защита от тёмных искусств. В классе тишина, прерываемая голосом преподавателя. Драко сидит рядом с Асторией, но его глаза время от времени всё же скользят к Гермионе. Их взгляды встречаются на долю секунды, и она чувствует странный отклик — будто он тоже носит в себе тяжесть, которую нельзя разделить.       Гарри и Рон же остаются каменными, отгораживаясь молчанием. Атмосфера в классе густая, напряжённая, и Гермиона ощущает себя между двух миров: отвергнутая своими, но всё чаще находящая тихую поддержку там, где не ожидала.       К ужину она уже чувствует себя истощённой. Каждое слово, каждый взгляд, каждый урок — как маленькая война. Но внутри всё равно горит решимость: я не позволю им сломать меня.

*****

      Гермиона поднимается по винтовой лестнице, вдыхая прохладный воздух, и каждая ступень отзывается в теле усталостью. День был слишком длинным: Гарри и Рон с их холодностью, Лаванда с её колкостями, собственные мысли, что жгут изнутри. Она мечтает лишь о том, чтобы увидеть Тео, затянуться сигаретой и, наконец, отпустить хоть часть этой боли.       Дверь башни скрипит, и она выходит на площадку… и замирает.       У парапета стоит не только Тео. Рядом с ним — Драко, задумчиво уставившийся в небо, чуть поодаль — Пэнси, держащая сигарету в тонких пальцах, и Блейз, который явно пришёл «за компанию» и уже в сотый раз что-то рассказывает, активно жестикулируя.       Гермиона удивляется, сердце на миг ускоряет ритм, но неожиданно для себя чувствует не напряжение, а странное спокойствие. Это место всё равно остаётся её убежищем.       — Вот и наша королева Гриффиндора, — с улыбкой произносит Тео, сразу подходя к ней и обнимая за плечи. Его тепло окутывает, и Гермиона на секунду прикрывает глаза, позволяя себе раствориться в этом. — Я уж думал, ты не придешь.       — Я никогда не пропущу наш ритуал, — шепчет она, беря сигарету из его рук. Их пальцы соприкасаются, и в груди у неё рождается привычное, уютное тепло.       Они стоят рядом, плечом к плечу, и, делая затяжки, Гермиона ощущает, как с каждой секундой напряжение дня уходит.       — Ну что, — лениво тянет Пэнси, выпуская дым, — теперь у нас полный набор. Осталось только построить палатку и объявить башню нашей новой гостиной.       — Не думаю, что преподаватели оценят, — сухо отвечает Драко, но уголки его губ подрагивают. Он пришёл сюда проветриться, сбежать от собственных мыслей и впервые за весь день чувствует лёгкость.       — Преподаватели? — Блейз фыркает. — Если нас поймают, я скажу, что мы проводим полевые исследования на тему «Влияние табачного дыма на когнитивные способности подростков».       Все смеются. Даже Гермиона, которая ещё минуту назад чувствовала себя сломанной, улыбается искренне. Смех рождает тепло, и ей вдруг становится легче дышать.       Тео обнимает её крепче, и Гермиона чувствует, что здесь, в этой странной компании, ей безопасно. У каждого свои причины быть здесь: у Драко — избавиться от тягостных мыслей, у Пэнси — сбросить груз изнутри, у Блейза — просто не оставаться в стороне. Но вместе они создают атмосферу, которая неожиданно становится для всех передышкой.       Ветер играет волосами, дым уносится в небо, а башня будто отрезана от всего остального мира. На короткое время они забывают о войне, о секретах, о боли. Они просто подростки, смеющиеся над глупыми шутками, делящие между собой сигареты и тишину.       И в этой лёгкости есть что-то целебное.       Вечернее солнце ложится золотыми полосами на стены башни. Дым поднимается лёгкими облаками, ветер играет с ним, унося прочь. Смех звучит свободно, без оглядки на тени войны и напряжения.       Блейз разваливается прямо на каменный парапет, закинув руки за голову. В его голосе лёгкая леность, но в глазах блестит азарт.       — Слушайте, а может, снова соберёмся, как в прошлые выходные? Было же весело.       — Весело? — Пэнси закатывает глаза. — Это ты называешь весельем то, что мы чуть не спалили диван в гостиной?       — Техническая неполадка, — невозмутимо парирует Блейз. — Зато сколько смеха.       — Ты и правда гений, Забини, — Драко качает головой, но в его голосе нет раздражения, только ирония. Он впервые за весь день чувствует лёгкость, будто чужие голоса очищают его от собственных тяжёлых мыслей.       — Ну, повод нужен, — лениво протягивает Тео, затягиваясь и выпуская кольцо дыма. Его рука всё это время остаётся на плече Гермионы, а она не отстраняется, наоборот — чуть ближе прижимается к нему, вдыхая его тепло.       — Повод? — подхватывает Пэнси, приподнимая бровь. — Мы всегда найдём повод.       — Может, кто-то из нас скоро празднует? — Блейз резко поворачивается к Гермионе, в его глазах загорается хитрый блеск. — У тебя же день рождения, не так ли?       Гермиона моргает, слегка смущённая, но уголки губ подрагивают в улыбке.       — Ну… девятнадцатого.       — Вот! — восклицает Блейз, хлопнув ладонью по камню. — Идеальный повод! Гриффиндорка, которую мы почти приручили, скоро станет на год старше.       — «Почти приручили»? — смеётся Гермиона, слегка толкнув его в плечо. — Не дождётесь.       Тео улыбается, глядя на неё с такой теплотой, что сердце Гермионы пропускает удар. Он наклоняется ближе, шепчет:       — Но мы точно отпразднуем. По-своему.       Она краснеет, но отвечает лёгким поцелуем в уголок его губ. Остальные делают вид, что не заметили, хотя Пэнси едва заметно усмехается, а Драко отводит взгляд в сторону, пряча внезапную тень в глазах.       Блейз, словно спасая момент, театрально вздыхает:       — Так, я настаиваю. Готовим вечеринку. С вином, сигаретами и… ну, придумаем что-нибудь ещё.       — Если ты опять принесёшь это мерзкое шампанское из дома, я откажусь, — вставляет Пэнси, и все смеются.       Воздух становится теплее от их голосов. Разговоры сыплются один за другим: вспоминают смешные случаи с уроков, спорят, кто хуже готовит зелья, смеются над нелепыми ошибками преподавателей.       И среди этого весёлого шума Гермиона чувствует: мир снова чуть легче, сердце бьётся ровнее. Она смеётся рядом с Тео, их пальцы переплетены, и в этот момент ей кажется, что всё возможно.       Для Драко смех остальных — как звон колокольчиков в тумане: на короткое время он забывает о тьме внутри. Для Пэнси это передышка от мыслей, которые мучили её всё утро. А Блейз сияет, довольный, что снова стал центром внимания.       Башня наполняется светом и свободой. И каждому здесь кажется: пусть ненадолго, но все беды остались за стенами Хогвартса.       Смех ещё витает в воздухе, когда компания начинает собираться. Сигареты потушены, волосы растрепаны ветром, на лицах — лёгкость, которой так не хватало весь день. Но когда они спускаются вниз с башни и подходят к развилке коридоров, становится ясно: в Большой зал они пойдут по отдельности.       — Ладно, — первым тянется Блейз. — Если мы все заявимся туда гурьбой, это будет слишком явная демонстрация дружбы факультетов. Слизерин с Гриффиндором — такого мир ещё не видел.       — И потом, — добавляет Пэнси с усмешкой, — я не хочу слушать, как Лаванда ползает по потолку от ревности.       Гермиона морщится.       — Спасибо, что напомнила…       — А вообще, — продолжает Пэнси, хитро прищурившись, — может, тебе уже перестать скрываться? Пусть все знают, что ты с нами общаешься.       Она говорит это легко, но в её голосе слышится что-то большее — проверка.       Гермиона замирает, сжимает ремешок сумки. Внутри сердце сжимается тревогой: ещё большего внимания мне только не хватает. Она глубоко вдыхает и отвечает твёрдо:       — Нет. Пока нет. Я и так под прицелом Гарри и Рона. Если ещё и это — я не выдержу.       На секунду воцаряется тишина. Но Драко вдруг говорит, ровным, почти ленивым тоном, хотя в его словах слышится серьёзность:       — Она права. В такие времена лучше сидеть тише. Лишний раз высунешься — и получишь вдвойне.       Пэнси смотрит на него прищуренно.       — С каких это пор Малфой стал голосом разума?       Драко ухмыляется, скрещивая руки на груди.       — Просто ты слишком привыкла считать себя умнее всех. Пришлось вмешаться.       Блейз тут же хохочет.       — Вот это да! Драко Малфой и Гермиона Грейнджер по одну сторону баррикад. Мир сошёл с ума.       — Ещё раз так скажешь, — сухо бросает Драко, — и я тебе «случайно» подожгу твои пергаменты.       Пэнси качает головой.       — Вы все невозможные. Но ладно. Будь по-твоему, Грейнджер. Пока держи это в секрете. Но однажды… — её голос становится мягче. — Однажды тебе захочется, чтобы все знали, кто на твоей стороне.       Гермиона отвечает ей улыбкой — осторожной, но искренней.       — Может быть. Но не сейчас.       Они ещё пару минут обмениваются колкими шутками: Блейз обещает устроить тайное «подпольное общество курильщиков», Тео намекает, что Гермиона слишком серьёзно относится к сигаретам, а Пэнси язвительно замечает, что если Гарри и Рон узнают, они упадут в обморок прямо за завтраком.       И всё это время Гермиона чувствует странное: лёгкость, смех, близость — всё это словно возвращает ей силы. Даже слова Драко, обычно холодные, звучат как поддержка.       Когда они расходятся в разные стороны, Гермиона идёт к Большому залу одна. Но внутри у неё впервые за долгое время не только злость и обида, а ещё и что-то другое — ощущение, что у неё есть место, где она не одна.       Большой зал светится сотнями свечей, длинные столы ломятся от еды, но для Гермионы этот шумный вечер кажется пустым. Она садится рядом с Джинни, и та почти сразу качает головой, сжимая ложку чуть крепче, чем нужно.       — Я пыталась, — шепчет Джинни. — Но Рон… он даже слушать не захотел. Сказал, что это «не имеет смысла».       Гермиона закрывает глаза на мгновение, в груди всё сжимается.       — Конечно. Для него всё всегда «не имеет смысла», если это связано со мной.       Джинни дотрагивается до её руки.       — Прости. Я правда старалась.       Гермиона выдавливает слабую улыбку, но внутри бушует горечь. Еда на тарелке кажется безвкусной, как воздух.       За столом Слизерина кипит совсем иная жизнь.       — Забини, перестань жонглировать хлебом, — с укоризной бросает Дафна. — Ты выглядишь, как идиот.       — Я выгляжу, как артист, — возражает Блейз и подкидывает кусок багета так, что тот едва не попадает в голову первокурснику.       Астория смеётся, прижимаясь к плечу Драко.       — Ты и правда невозможен.       — Невозможен, но очарователен, — парирует Блейз и с довольной ухмылкой вгрызается в свой трофей.       Пэнси закатывает глаза.       — Если это твоя версия «очарования», неудивительно, что ты до сих пор один.       — Я один, потому что слишком хорош для всех, — невозмутимо заявляет он, вызывая общий смех. — Но для тебя я всегда готов стараться.       Драко, на первый взгляд, участвует в разговоре, даже позволяет себе пару холодных шуточек, но на самом деле его мысли далеки. Он чувствует себя чужим в этой весёлой суматохе.       Гермиона случайно встречается с ним взглядом. И в этот миг всё вокруг будто стихает. Серые глаза Малфоя на секунду задерживаются на её лице, и он едва заметно кивает в сторону выхода из зала. Его взгляд ясен: пойдём со мной. Сейчас.       Гермиона замирает. Сердце делает рывок. Она почти слышит, как кровь стучит в висках.       — Эй, ты в порядке? — спрашивает Джинни, заметив её выражение.       — Я… да, — Гермиона торопливо делает глоток тыквенного сока, пытаясь скрыть смятение.       Но внутри всё горит. «Он хочет, чтобы я пошла. Один на один».       Они выходят из Большого зала почти одновременно, но не рядом: между ними несколько шагов, чтобы не вызвать вопросов. Гермиона чувствует его за спиной, как будто в воздухе тянется тонкая невидимая нить, связывающая их. Каждый его шаг отзывается у неё в груди.       Когда толпа студентов рассеивается по коридорам, Драко слегка замедляет ход. Она равняется с ним — и в этот миг их глаза встречаются. В его взгляде нет слов, только молчаливое признание: ты знаешь, зачем я позвал тебя.       Гермиона сглатывает, сердце бьётся сильнее. Её тянет к нему с той же силой, что и пугает. Словно каждый шаг в сторону старого класса — шаг в сторону запретного, но такого желанного.       Они входят внутрь заброшенного класса, дверь закрывается за ними с глухим щелчком. Драко сразу накладывает заклинания — замок, заглушка, и только после этого разворачивается к ней.       Между ними повисает тишина.       Гермиона ощущает, как воздух будто становится гуще. В голове — мысли о Тео, о её верности себе… но рядом с Малфой они растворяются, оставляя только ощущение странного магнетизма.       Он смотрит на неё так, будто пытается прочитать каждую эмоцию на её лице. И в этих серых глазах она видит то же, что и чувствует сама: усталость от скрывания, жгучее желание сказать правду хоть кому-то — и влечение, которое они оба пытаются подавить.       — Мы договорились, — наконец говорит Драко тихо. Его голос ровный, но в нём слышится напряжение. — Сегодня всё расскажем Пэнси.       Гермиона кивает.       — Я знаю.       Но в это «знаю» вплетается куда больше, чем просто слова. Ей трудно дышать: каждое его движение, каждый взгляд будто притягивает её ближе.       Драко делает шаг к окну, но расстояние между ними всё равно кажется слишком тесным. Гермиона ощущает тепло его присутствия даже через несколько шагов. И чем дольше они ждут Пэнси, тем сильнее нарастает чувство: мы оба понимаем, что здесь не только тайна, которую мы хотим разделить. Здесь что-то большее.       Щёлк — дверь открывается.       Входит Пэнси. Она быстро закрывает её за собой и привычным движением стряхивает с плеч волосы. Уже с порога бросает:       — Надеюсь, вы понимаете, что если нас поймают в этом захолустье, мне придётся сказать, что вы похитили меня.       Улыбка мелькает на её губах, но тут она замечает Гермиону рядом с Драко. Останавливается.       — Ага, вот оно что… Значит, дело серьёзнее, чем я думала.       Гермиона пытается улыбнуться, но выходит слишком нервно.       — Мы не могли не позвать тебя. Ты единственная, кому мы можем доверять в этом.       Пэнси закатывает глаза, но делает шаг вперёд и усаживается на пыльную парту.       — Боже, Грейнджер, скажи это ещё раз, и я расплачусь.       Гермиона фыркает, напряжение чуть спадает. Но всё равно, когда она смотрит на Драко, в животе будто ледяной ком.       — Ладно, — Пэнси скрещивает ноги, глядя то на одного, то на другую. — Давайте уже. Рассказывайте, ради чего я променяла ужин.       Драко откашливается, будто ему трудно начать. Гермиона видит, как его пальцы сжимаются в кулак, и решает взять слово на себя.       — Мы с ним… — она бросает быстрый взгляд на Малфоя, тот чуть кивает, — чувствуем что-то. Друг к другу.       Слова повисают в воздухе. Гермиона ощущает, как щёки заливает жар, но теперь, когда это сказано, становится легче.       Пэнси несколько секунд молчит, потом усмехается — мягко, без издёвки.       — Знаете, я ждала чего угодно. Скандала, тайного заговора, даже признания, что вы сбежите вместе и откроете лавку с зельями. Но это… — она качает головой. — Это звучит как чистое безумие.       Драко приподнимает бровь.       — Спасибо за поддержку.       — Эй, я не осуждаю, — Пэнси поднимает руки. — Я понимаю, каково это — носить в себе то, о чём не можешь сказать вслух. И понимаю, почему вы выбрали меня.       Её взгляд смягчается, и она смотрит прямо на Гермиону.       — Я рядом, ясно? Что бы там ни было, вы не одни.       У Гермионы перехватывает дыхание. В груди вспыхивает благодарность, смешанная с облегчением. Она кивает, стараясь не показать, насколько эти слова для неё важны.       — Спасибо, — шепчет она.       На мгновение тишина становится почти уютной. Впервые за долгое время Гермиона чувствует: её тайна разделена. Ей больше не нужно тащить её одной.       Пэнси слушает их внимательно, впервые за вечер не перебивая. Драко и Гермиона говорят по очереди, иногда переглядываясь, будто проверяя, можно ли раскрыть больше.       Они рассказывают, что их тянет друг к другу не просто из-за подростковых эмоций — а потому, что они видят одинаковые видения. В этих видениях — люди из прошлого, парень и девушка, которых связывает сильное чувство. Сначала казалось, что это случайность, но совпадений слишком много.       Гермиона упоминает и про камни, найденные в старой части Хогвартса, с которыми проводили обряд вспоминания прошлой жизни. Именно после этого видения стали сильнее, ярче, отчётливее.       — Это не похоже на сон, — тихо говорит Гермиона. — Это… воспоминания. Как будто мы уже жили этой жизнью когда-то. Вместе.       Малфой кивает, взгляд у него тяжёлый, но честный.       — И чем дальше, тем труднее игнорировать это.       Пэнси молчит, её глаза чуть расширяются.       — Тео в курсе, — добавляет Гермиона после паузы. — Он знает о видениях. Я рассказала ему… и он верит мне.       Им обоим становится легче, когда слова наконец сказаны вслух. Пэнси откидывается назад, скрещивает руки, но в её взгляде уже нет насмешки — только задумчивость.       — Чёрт, — тихо выдыхает она. — Это уже не просто подростковые страсти. Это куда глубже.       Гермиона чувствует, как в груди появляется слабое облегчение: теперь они не одни с этим.       Пэнси сидит на краю парты, пальцы переплетены, взгляд устремлён в одну точку. Обычно в её глазах — насмешка, вечная готовность к язвительному комментарию. Но сейчас — растерянность.       — Вы понимаете, что это значит? — наконец произносит она, и голос её звучит тише обычного. — Видения. Камни. Всё это… это не просто ваши чувства. Это что-то, что вас связывает сильнее, чем вы сами готовы признать.       Гермиона кивает, и в её глазах блеск боли.       — Я знаю. Иногда мне кажется, что я… теряю себя. Что мои чувства к Тео становятся туманными, потому что в этих видениях я слишком жива, слишком настоящая.       Драко отводит взгляд, будто боится, что она прочтёт в нём то же самое. Его пальцы нервно скользят по краю парты.       — У меня то же самое. Я… Астория для меня всё ещё дорога, но когда приходят эти видения, я чувствую, что она становится чужой. И это… это ненавижу в себе.       Пэнси переводит взгляд с одного на другую. В её груди всё сжимается: она видит, как они мучаются, и впервые понимает — это не игра, не прихоть. Это глубоко и больно.       Она вздыхает и поднимает глаза к потолку, словно собираясь с силами.       — Вы оба идиоты, — говорит она тихо, но без злости. — Но я вас понимаю. Я знаю, каково это — любить того, кто не может ответить. Знаю, каково это — носить в себе чувства, от которых некому освободить.       Её голос дрожит, но она быстро маскирует это язвительной усмешкой.       — Так что да. Я буду вашим… как это у вас там называется? Третьим ухом? Совестью? Не знаю. Но если вам нужно место, где можно быть честными, — я рядом.       Гермиона ощущает, как на глаза наворачиваются слёзы. Её сердце разрывается между благодарностью и стыдом.       — Пэнси… я не знаю, что бы я делала без тебя.       Пэнси отмахивается, но в её глазах мелькает тепло.       — Только попробуй расплакаться, Грейнджер, и я сбегу отсюда к Блейзу, чтобы он снова жонглировал хлебом.       Драко усмехается, но его улыбка хрупкая. Он смотрит на Пэнси и впервые за долгое время чувствует: он не один в этом аду.       Гермиона и Драко встречаются взглядами. Между ними всё ещё тянется напряжение, но теперь оно стало чуть легче — потому что рядом появилась Пэнси, и она знает их тайну.       Тишина тянется, будто воздух стал вязким. В полумраке тусклого окна трое сидят слишком близко, чтобы оставаться чужими, и слишком далеко, чтобы по-настоящему довериться. Но что-то уже изменилось: тайна больше не принадлежит только Гермионе и Драко.       — И что теперь? — первой нарушает молчание Пэнси. Она говорит спокойно, но глаза её блестят вниманием. — Вы ведь не можете просто… игнорировать это.       Гермиона обхватывает руками колени, опуская голову.       — Я пыталась. Старалась держаться за Тео, за наши разговоры, за всё хорошее, что у нас есть. Но видения возвращаются. И я снова чувствую это. К нему. — Она бросает короткий взгляд на Малфоя, и сердце её сжимается от признания вслух.       Драко напрягается, пальцы его сжимают край парты, будто он держится за неё, чтобы не сорваться.       — Я тоже пытался. С Асторией… с нами всё было правильно. Спокойно. Но теперь… — он замолкает, и его голос звучит почти шёпотом. — Теперь всё кажется притворством.       Эти слова бьют по Гермионе сильнее, чем она ожидала. В груди смешиваются облегчение и боль: он чувствует то же самое… но это делает нас предателями тех, кого мы любим.       Пэнси качает головой, волосы спадают на лицо.       — Честно? Вы оба вляпались так, как только могли. Но я понимаю вас. И если хотите мой совет… — она делает паузу, подбирая слова. — Вам нельзя быть одними с этой тайной. Она вас сожрёт. Так что держитесь вместе. А лучше втроём. Со мной.       Гермиона поднимает взгляд, в её глазах блеск надежды.       — Ты правда готова быть с нами в этом?       Пэнси смотрит прямо в её глаза и впервые улыбается мягко, по-дружески.       — Грейнджер, я же не зря сказала, что понимаю.       Эти слова обжигают, но одновременно рождают тепло. Гермиона чувствует, как невидимая стена между ними рушится окончательно.       Драко переводит взгляд с одной на другую, и его губы дрожат в попытке улыбнуться.       — Значит, теперь мы… что, тайный клуб избранных несчастных?       Пэнси закатывает глаза.       — Назови как хочешь, Малфой. Главное — теперь вы не одни.       И в этот миг Гермиона впервые за долгое время чувствует, что груз на её плечах стал легче. Да, впереди ещё будут тайны, ложь и предательства. Но сейчас, в этом старом классе, она не одна.       И это ощущение стоит всего.       Тишина постепенно становится мягче: они уже выговорились, и груз на плечах троицы стал легче. Но в глазах Пэнси появляется странное выражение — смесь решимости и напряжения. Она скрещивает руки, отводит взгляд, будто борется сама с собой.       — Ладно, — наконец произносит она. — Вы рассказали мне свою грязную правду. Пора платить той же монетой.       Гермиона удивлённо моргает.       — Ты не обязана, Пэнси.       — Обязана, — перебивает та, и голос у неё твёрдый. — Если мы теперь держимся вместе, секреты должны быть честными.       Драко хмурится, наклоняясь чуть ближе.       — Ну?       Пэнси глубоко вздыхает, словно ныряет в ледяную воду, и выпаливает:       — Джинни Уизли.       В комнате повисает гробовая тишина.       Гермиона вскидывает глаза, её губы приоткрываются, но слова не выходят. В груди вспыхивает целый хаос: шок, недоумение и одновременно осознание, что пазл складывается.       Драко моргает, будто не сразу верит своим ушам. Потом усмехается, но не насмешливо, а с лёгким неверием.       — Ты шутишь? Уизли? Серьёзно?       — Очень серьёзно, — отрезает Пэнси, и на её лице появляется напряжённая гордость. — Я знаю, как это звучит. Она — Гриффиндорка, огненная, прямая… всё, чего я не умею. Но, может, именно поэтому.       Гермиона всё ещё не находит слов. В её груди смешивается удивление и странное тепло. Она знает, каково это — влюбиться в того, кто кажется недосягаемым.       — Пэнси… — тихо говорит она. — Я даже не знаю, что сказать.       — Ничего и не надо, — вздыхает та, отводя взгляд. — Я не жду, что она когда-нибудь посмотрит на меня так же. Это… моя боль. Но теперь вы знаете, почему я вас понимаю.       Драко качает головой, но его лицо смягчается.       — Ладно. Признаю. Ты нас переплюнула.       Пэнси фыркает, но в её глазах мелькает облегчение: тайна разделена.       Гермиона впервые за весь вечер чувствует, что их троицу связывает не только общая тяжесть, но и общая уязвимость. И это делает их ближе, чем они когда-либо могли представить.       Пауза тянется мучительно долго, пока Пэнси, сцепив пальцы в замок, не продолжает. Её голос чуть дрожит, хотя она старается держать обычный тон.       — И… да, она знает.       Гермиона вскидывает голову.       — Что? Джинни в курсе?       Пэнси кивает, её глаза становятся чуть мягче.       — Я сказала ей. Не прямо — не могла вывалить всё в лицо. Но намёков было достаточно. Она поняла.       — И как она… — начинает Драко, но осекается, подбирая слова. — Как она отреагировала?       Пэнси отводит взгляд, усмехается, но в этой усмешке слышится горечь.       — Не убежала. Не сказала, что я безумна. Но и не… — она замолкает, сжимая губы. — Она не готова.       Тишина накрывает комнату, но в груди Гермионы рождается неожиданное воспоминание. Их разговор с Джинни недавно, её слова: «Мне кое-кто нравится, но я не могу сказать кто». Тогда Гермиона приняла это за отговорку, но теперь… Теперь эта фраза звучит иначе.       Может ли быть, что она имела в виду именно Пэнси?       Сердце Гермионы сжимается, но в груди появляется и искра надежды. Она смотрит на подругу и чувствует, как её собственные эмоции смешиваются: шок, сочувствие и тихая вера, что всё ещё может измениться.       — Пэнси, — тихо говорит она, — если она не отказала тебе… значит, шанс есть.       Пэнси усмехается, но её глаза блестят.       — Шанс… — повторяет она, будто пробуя слово на вкус. — Может быть. Но я слишком хорошо знаю, что такое надежда. Она умеет убивать.       Драко смотрит на неё пристально, в его голосе нет насмешки, только твёрдость.       — Но ты сильнее. Если она знает и всё ещё рядом — это уже много.       Пэнси вздыхает, прикрывает лицо ладонью, будто ненадолго разрешает себе быть уязвимой.       — Чёртовы вы оба. Заставляете меня чувствовать.       Гермиона протягивает руку, кладёт её на локоть Пэнси.       — А ты не одна. Не забывай об этом.       И в этот миг в комнате появляется странное ощущение тепла: трое подростков с разными тайнами и болью, но объединённые тем, что теперь их тяжесть разделена.       Воздух в комнате тяжёлый от признаний, но в этой тяжести есть что-то освобождающее. Словно, сказав всё, они сняли с плеч часть груза.       Пэнси убирает ладонь с лица, вдыхает глубже и смотрит то на Гермиону, то на Драко.       — Слушайте, если мы уж открыли все карты… Давайте так. В следующий раз, когда это станет слишком невыносимо — будь то твои, Грейнджер, видения… или твои, Малфой, — она делает паузу, — или мои чувства к Джинни… мы говорим друг другу. Не прячем.       Гермиона ощущает, как эти слова ложатся в сердце тёплой волной. Ей так давно не хватало опоры, и мысль, что теперь у неё есть кто-то, кто готов разделить её тяжесть, вызывает почти щемящую благодарность. Она кивает, её голос дрожит, но звучит уверенно:       — Согласна. Больше никаких тайн между нами.       Драко какое-то время молчит, взгляд его устремлён в пол. Потом он поднимает глаза, и в них нет холодной маски — только усталость и честность.       — Хорошо. Договорились. Но если хоть кто-то из вас сболтнёт лишнее — я первый же сотру вам память.       Сказано резко, но в этом больше защитного рефлекса, чем угрозы. Гермиона улыбается уголками губ, а Пэнси фыркает:       — Тебе идёт драматичность, Малфой. Но ладно, я клянусь хранить ваши секреты.       Гермиона смотрит на них обоих, и в груди появляется чувство, которое она почти забыла — доверие.       — Значит, мы вместе?       — Вместе, — подтверждает Пэнси.       Драко кивает.       — Хоть это и звучит как полный бред, да.       На миг они сидят втроём в тишине, и тишина эта уже не напряжённая, а тёплая. Как будто в этом заброшенном классе родился новый союз — странный, невозможный, но настоящий.       В груди Гермионы расцветает лёгкость: теперь я не одна. Драко впервые за долгое время ощущает, что ему есть с кем разделить тьму, которая его пожирает. А Пэнси — что её чувства к Джинни больше не заперты внутри.       И все трое понимают: с этого момента они связаны тайной крепче, чем любыми заклинаниями.       Пэнси медленно поднимается с парты, стряхивает с мантии пыль.       — Ладно, — говорит она чуть тише обычного. — Я думаю, на сегодня откровений достаточно. Если останусь дольше, ещё расплачусь, а это будет катастрофа для моей репутации.       Она подходит к Гермионе, слегка касается её плеча. В этом касании — благодарность и доверие. Потом бросает быстрый взгляд на Драко:       — И вы двое… постарайтесь не утонуть в собственных драмах, пока меня нет.       Гермиона усмехается, но в её груди щемит от тепла.       — Спасибо, Пэнси. За всё.       — Не благодари, — фыркает та, но в глазах её мелькает мягкость. — Просто помни: мы договорились.       Она направляется к двери. Драко накладывает тихое «Алохомора» и убирает заклинания защиты. Дверь скрипит, и Пэнси исчезает за порогом, оставляя их двоих наедине.       Секунды тянутся мучительно. Гермиона ощущает, как напряжение сразу становится гуще. Когда они были втроём, слова Пэнси словно защищали их, создавали рамки. А теперь… теперь рамок нет.       Она чувствует его взгляд на себе. Серые глаза Малфоя прожигают её, и от этого по коже пробегает дрожь. Сердце бьётся так сильно, что кажется, оно выскочит наружу.       — Знаешь… — тихо произносит Драко, нарушая тишину. Его голос ниже, чем обычно, без привычной холодности. — Когда ты сказала это вслух… что тебя тянет ко мне… — он делает паузу, сглатывая, — мне стало чуть легче.       Гермиона смотрит на него, дыхание сбивается.       — Мне тоже.       Слова простые, но в них вся тяжесть последних недель. Она чувствует, что их влечёт друг к другу сильнее, чем они позволяют себе признать.       Воздух между ними густой, наполненный чем-то, что опасно назвать. И Гермиона понимает: оставшись с ним наедине, она балансирует на грани.       И всё же она не отводит взгляд.       Тишина становится почти оглушающей. Пыль в воздухе кружится в лучах луны, падающих из узкого окна. Гермиона стоит у стены, Драко — у старой парты напротив. Между ними несколько шагов, но они ощущаются, как пропасть и как мост одновременно.       Гермиона ощущает, как внутри всё смещается. Мысли о Тео, их лёгкие беседы, его тепло — всё это будто уходит на второй план. Словно её чувства к нему приглушаются чужой тенью. И эта тень — Драко. Она знает, что это неправильно, что предаёт его доверием… но тело и сердце не слушаются.       Драко переживает то же самое. Астория — его свет, его привычная опора, но сейчас её образ блекнет. Ему кажется, что её руки на его плечах, её смех — где-то далеко, а рядом стоит Гермиона. Слишком живая, слишком близкая, слишком настоящая.       Они оба делают шаг — неосознанно. Расстояние между ними сокращается. В груди — пожар, в голове — хаос.       — Мы должны… — начинает Гермиона, но голос срывается. — Мы должны уйти.       — Да, — откликается Драко. Его голос хриплый, едва слышный. — Уйти…       Они оба поворачиваются к двери, но что-то их останавливает. Невидимая сила тянет назад, к друг другу. Их взгляды снова встречаются, и в этот миг в груди рождается почти боль: как можно идти прочь, когда каждое дыхание зовёт ближе?       Гермиона ощущает, как дрожь пробегает по её пальцам. Она хочет вырваться из этого заколдованного круга, но не может.       — Почему это так тяжело? — шепчет она.       Драко смотрит прямо в её глаза, его лицо напряжено.       — Потому что мы оба чувствуем одно и то же.       Слова повисают в воздухе, и от них становится ещё труднее дышать.       Они стоят, разрываемые на части: долг перед теми, кого любят, и жгучее влечение друг к другу. Каждый шаг прочь — словно предательство самих себя.       И всё же они не двигаются.       Сердце Гермионы колотится так, будто готово разорвать грудь. Каждая клеточка её тела тянется вперёд, к нему, но разум отчаянно кричит нельзя. Перед глазами вспыхивает образ Тео — его лёгкая улыбка, его тепло. Но эти воспоминания будто становятся прозрачными, словно смыты дождём. И на их месте — серые глаза Малфоя, смотрящие прямо в неё.       Драко переживает то же самое. Он думает об Астории, о том, как недавно держал её за руку, как её смех согревал его. Но внутри — пустота. Он ищет в этих образах опору, а находит только холод. Всё тепло, вся сила, весь огонь сейчас сосредоточены здесь — в Гермионе.       Они стоят в нескольких шагах друг от друга, и каждый вдох даётся с трудом.       — Я боюсь, — признаётся Гермиона шёпотом. Голос дрожит, но слова вырываются сами. — Боюсь, что если позволю себе хоть чуть-чуть… я потеряю всё.       Драко сжимает кулаки так, что побелели костяшки. Его голос низкий, хриплый:       — Я боюсь того же. Но ещё больше — я боюсь, что, если мы это скрываем, оно разорвёт нас изнутри.       Эти слова звучат слишком честно, слишком опасно. Гермиона чувствует, как её дыхание сбивается. Внутри — вихрь: вина, желание, страх, надежда.       Она делает шаг назад — но натыкается спиной на стену. Уйти больше некуда.       Драко не двигается вперёд, но его взгляд сам тянет её к нему. И в этом взгляде нет надменности, к которой она привыкла, — только такая же боль и уязвимость, как у неё.       — Мы не можем, — выдыхает Гермиона, но слова звучат слабо, словно она сама не верит в них.       — Я знаю, — отвечает он так тихо, что почти срывается в дыхание. — Но я хочу.       Эти три слова будто пронзают её изнутри. Она чувствует, как в груди всё сжимается, горло пересыхает. Ей кажется, что стоит только шагнуть — и она перестанет существовать как Гермиона Грейнджер, девушка Теодора Нотта, гриффиндорка. Останется только она — та, что тянется к нему всем своим существом.       Но шагнуть страшно.       Они оба стоят в этом мучительном равновесии — между желанием и страхом. Между теми, кого они любят, и тем, что тянет их друг к другу.       И в этом равновесии есть что-то болезненно прекрасное.       Они смотрят друг на друга — и это молчание громче любых слов.       И в какой-то миг всё рушится. Они оба делают шаг почти одновременно. Их дыхания смешиваются, глаза закрываются. И мир обрывается, когда их губы наконец соприкасаются.       Поцелуй сначала резкий, отчаянный, словно запретный плод, за который они тянулись слишком долго. В нём боль, страх, вина. Но с каждой секундой он становится глубже, теплее — в нём рождается что-то совсем другое.       Гермиона чувствует, как тело наполняется электричеством, каждая клетка оживает. Это не просто поцелуй — это будто возвращение к чему-то утраченному.       И где-то в глубине её сознания вспыхивает видение: Италия. Каменные улочки, солнце, их прошлые жизни. Тот поцелуй — такой же жадный и такой же настоящий. И сердце сжимается от осознания: это всё уже было. Мы уже были вместе.       Драко тоже чувствует это. Вспышка воспоминания пронзает его: то же притяжение, та же боль и сладость. Словно время складывается в одну точку. Он держит Гермиону за талию, прижимая ближе, и впервые за долгое время перестаёт чувствовать себя чужим самому себе.       Когда они отрываются друг от друга, дыхание у обоих сбивчивое. Гермиона прижимает ладонь к губам, глаза её широко раскрыты. В них шок и восторг, смешанные в невыносимый коктейль.       — Это… — её голос дрожит. — Это неправильно.       Драко смотрит на неё, его грудь вздымается.       — Но это настоящее.       Эти слова висят между ними, и Гермиона понимает: всё изменилось. Возврата больше нет.       Поцелуй рвётся вновь — ещё более жадный, отчаянный, словно первый вдох после долгого удушья. Гермиона чувствует, как руки Малфоя ложатся на её талию, притягивая ближе. Её пальцы сами находят путь к его плечам, цепляются, будто боятся, что он исчезнет.       Она знает: это предательство. Тео — её опора, её свет. Но сейчас свет померк, и всё, что есть — это этот огонь, который разгорается внутри. И она не хочет его тушить.       Драко вцепляется в неё, словно утопающий. В его голове проносятся образы Астории — её улыбка, её нежность. Но они будто растворяются в дымке, пока Грейнджер рядом. Он чувствует её тепло, её дыхание, и всё остальное теряет смысл.       Поцелуй становится глубже, горячее. Гермиона ощущает, как мир сужается до этого момента, до этого прикосновения. Её сердце стучит так, что, кажется, его слышит весь замок.       Она вспоминает Италию — их прошлое. Тот же жар, та же невозможность остановиться. Словно их души снова нашли друг друга, несмотря на века и чужие жизни.       — Малфой… — вырывается из её губ шёпот между поцелуями. Она не знает, это протест или признание.       — Я знаю, — отвечает он так же тихо, прижимая её сильнее. Его голос хриплый, срывающийся. — Но я не могу остановиться.       И она тоже не может.       Его губы скользят по её шее, её пальцы вплетаются в его волосы. В груди — не только страсть, но и что-то большее: ощущение, что они принадлежат друг другу. Запретное, разрушительное, но слишком настоящее, чтобы отрицать.       Секунды тянутся, как вечность. Каждый их вдох и движение — как шаг в пропасть. Но эта пропасть сладкая, и они оба падают в неё, не желая думать о завтрашнем дне.       Поцелуи становятся глубже, отчаяннее. Словно каждый из них боится, что это может быть последний момент, когда они позволят себе сорваться. Гермиона чувствует, как её спина упирается в холодный камень стены, но сам холод не имеет значения — он только усиливает жар, который разгорается внутри.       Драко прижимается ближе, его руки скользят по её талии, выше, ниже, будто он боится отпустить хоть на секунду. Его прикосновения заставляют её сердце биться быстрее, дыхание рвётся, и весь мир за пределами этой комнаты исчезает.       Она отвечает так же — её пальцы в его волосах, на его шее, на груди. Каждый жест отчаянный, нуждающийся. Она не думает о Тео, не думает о том, как больно будет потом. Сейчас её наполняет только одно: желание быть с ним здесь и сейчас.       Драко ощущает, как в груди срываются последние преграды. Астория — светлая, нежная — уходит из его мыслей, как далёкий сон. С Гермионой всё иначе: ярко, остро, болезненно, но живо. Он вдыхает её запах, чувствует тепло её кожи, и это сводит с ума.       Их поцелуи переходят в нечто большее — руки находят новые линии, новые касания. Всё становится интенсивнее, сильнее, будто они оба сгорают в одном и том же огне.       Гермиона едва держит равновесие между страхом и наслаждением. Каждый раз, когда её разум шепчет остановись, тело отвечает вспышкой ещё большего желания. Она чувствует, как теряет контроль, и именно это пугает её сильнее всего — и одновременно завораживает.       — Малфой… — её голос прерывается между поцелуями, наполненный дрожью. — Это слишком…       — Нет, — шепчет он в ответ, его губы касаются её виска, щеки, шеи. — Не достаточно.       И они оба понимают: они переступили грань. И дальше пути назад уже нет.       Дыхание у обоих рваное, и каждый новый миг кажется безвозвратным. Гермиона ощущает, как стены исчезают, как её тело больше не принадлежит ей — всё растворяется в нём. Она тянется ближе, сильнее, будто боится потерять эту связь.       Драко держит её так, словно она — его спасение, единственное, что не даёт утонуть. Он чувствует, как каждое её прикосновение стирает его холод, его маску, и внутри остаётся только это: желание, которое горит ярче любого заклинания.       И в этот момент, когда кажется, что возврата точно не будет, за дверью раздаётся шум. Чьи-то шаги, голоса студентов, смех, приближающийся по коридору.       Они отрываются друг от друга резко, как будто по ним ударила молния. Гермиона прижимается к стене, её губы дрожат, дыхание сбито. Драко смотрит на неё, его глаза всё ещё горят, в них — и страсть, и гнев на то, что их прервали, и страх за то, что только что произошло.       — Мы… — шепчет Гермиона, но слова застревают в горле.       Драко наклоняется ближе, его голос низкий, хриплый:       — Мы чуть не зашли слишком далеко.       — Но мы зашли, — отвечает она, и в её голосе слышна и вина, и отчаяние, и… желание, которое ещё не угасло.       Мир снова давит на них — стены, шаги за дверью, реальность. Но между ними теперь пылает огонь, который невозможно погасить.       Они стоят друг против друга, дыхание ещё не выровнялось, губы горят. За дверью гулко раздаются шаги, и это возвращает их в реальность.       Драко опускает взгляд, будто боится встретиться с её глазами. Его плечи напряжены, лицо каменное, но в его глазах ещё горит тот самый огонь, который они только что разделили.       — Мне нужно… — он осекается, голос хриплый. — Вернуться.       Гермиона кивает, но слова застревают в горле. Она видит, как он отворачивается, поднимает ворот мантии и быстрым шагом уходит в сторону подземелий. Его фигура исчезает в темноте коридора, но её сердце ещё долго стучит в его ритме.       Она остаётся одна. И только теперь чувствует, как по телу пробегает дрожь. Слишком многое произошло. Слишком быстро. Она касается пальцами своих губ — и воспоминание о его поцелуях отзывается острой болью и сладостью одновременно.       Ноги сами несут её к Астрономической башне, где её ждёт Тео. Она знает, что должна быть там, рядом с ним. Тео — её свет, её опора. Он доверяет ей, смотрит на неё так, будто она — всё его будущее.       Но теперь сердце Гермионы разорвано. Каждый шаг к башне словно делает её предательницей.       «Я должна сказать ему?» — мысль крутится в голове, как острая игла. — «Но если скажу… разрушу всё. А если промолчу… это ложь».       Слёзы подступают к глазам, но она моргает, заставляя их исчезнуть. Она не имеет права сломаться.       Она видит его — Тео стоит, как всегда, облокотившись на перила, сигарета в пальцах, лёгкая улыбка на губах. Когда он замечает её, его глаза светлеют, и Гермиона чувствует, как в груди разрывается что-то хрупкое.       Он не заслуживает этого. Он не заслуживает меня такой.       Она поднимается к нему, сердце бьётся в груди тяжёлыми ударами. И пока он тянется, чтобы обнять её, она ещё не знает, что скажет. Одно только ясно: больше она не может притворяться, будто ничего не изменилось.       — Вот ты где, — говорит он тихо, почти облегчённо. — Я уж думал, ты передумала.       Гермиона пытается улыбнуться, но губы дрожат. Она подходит ближе, и он сразу обнимает её, вдыхает её запах, прижимает к себе так тепло, будто мир снаружи не имеет значения.       И в этот миг её сердце раскалывается надвое. Она чувствует, как сильно он её любит, как нуждается в ней. Его руки — уверенные, заботливые, нежные. Это объятие должно приносить спокойствие, а приносит только боль.       «Я предательница…» — звучит в её голове, пока она вдыхает его запах. — «Я только что целовала другого. И всё же я хочу стоять здесь».       Тео чуть отстраняется, заглядывает ей в глаза. Его взгляд мягкий, серьёзный, в нём нет тени сомнения.       — Ты устала, правда? Сегодня день был тяжёлым.       Его слова пронзают её. Он чувствует её усталость, её напряжение, но даже представить не может, откуда оно на самом деле. Гермиона кивает, сглатывает, стараясь не выдать дрожь в голосе.       — Да… немного.       Он улыбается, убирает прядь волос с её лица, его пальцы задерживаются на её щеке. От этого прикосновения внутри всё сжимается. Это так нежно, так правильно… но почему тогда её сердце бьётся чужим ритмом?       Они зажигают сигареты. Дым поднимается в ночное небо, и Тео, как обычно, говорит что-то лёгкое, шутит, смеётся. Гермиона смеётся в ответ — слишком звонко, слишком вымученно. Внутри её смех отдаётся пустотой.       «Почему с ним всё так светло, а я всё равно думаю о Малфое?»       Тео вдруг обнимает её сзади, прижимает к себе, утыкается носом в её волосы.       — Я рад, что ты у меня есть, — говорит он тихо. — Не знаю, что бы делал без тебя.       Гермиона зажмуривает глаза, в горле встаёт ком. Она хочет ответить «и я рада», но слова застревают. Потому что внутри — только вина и разрывающая тоска.       И всё же она тянется к его рукам и сжимает их сильнее. Потому что боится отпустить.       Ветер шевелит волосы Гермионы, ночь вокруг будто спокойная и ясная, но внутри неё бушует буря. Тео стоит рядом, и его руки уверенно держат её, как будто он никогда не позволит ей упасть.       Он вдруг смотрит на неё серьёзнее обычного, улыбка становится мягче.       — Слушай, — начинает он, нерешительно, будто выбирая слова. — А давай… останемся вместе этой ночью? Здесь… или в старом кабинете прорицаний. Помнишь? — уголок его губ поднимается в лёгкой улыбке. — С того самого вечера всё и началось.       Сердце Гермионы сжимается. Она помнит. Помнит их первый настоящий разговор, первые искренние слова, лёгкое притяжение, которое тогда показалось ей новым и чистым. Воспоминания накатывают, и в груди возникает щемящая боль.       Тео продолжает, его голос становится теплее:       — Мне просто хочется провести с тобой больше времени. Без всех этих уроков, толпы, напряжения. Только мы.       Он смотрит на неё так, что у Гермионы перехватывает дыхание. В его взгляде — свет, доверие, любовь. И именно это ломает её сильнее всего.       Она открывает рот, чтобы сказать «да», но слова не идут. Перед глазами снова вспыхивает Малфой — его глаза, его руки, его губы. То, что произошло в заброшенном классе. Жар, который всё ещё горит в её теле.       Я не могу. Я не имею права. Но как ему объяснить?..       — Тео… — её голос дрожит. Она опускает взгляд, чтобы не встретиться с его глазами. — Я… я сегодня не могу. Мне… нехорошо.       Он сразу меняется. Забота появляется в его чертах, он наклоняется ближе.       — Тебе плохо? Голова кружится? Может, в больничное крыло?       Гермиона мотает головой, силясь изобразить слабую улыбку.       — Нет, просто устала. Наверное, слишком много всего. Прости.       Тео смотрит на неё с лёгкой тревогой, но не настаивает. Его пальцы осторожно скользят по её руке, сжимают её ладонь.       — Ты никогда не должна извиняться. Я рядом. Когда захочешь — просто скажи.       Эти слова пронзают её сердце. Он так искренен, так чист в своих чувствах, а она — с тайной, которая жжёт изнутри.       Она кивает, хотя внутри всё сжимается от вины.       — Спасибо, Тео.       Он улыбается, касается её щеки губами — лёгкий, тёплый поцелуй, такой другой, не похожий на тот, что всё ещё горит в её памяти.       И Гермиона понимает: она разрывается между двумя мирами. Один — светлый и надёжный, другой — запретный, мучительный, но слишком настоящий, чтобы его игнорировать.

*****

      Гермиона поднимается по лестнице, шаги тяжёлые, будто по камню тянется сама её душа. Мысли рвутся в разные стороны: нежные слова Тео, горячие губы Малфоя, обрывки видений — Лео, Мэй, Италия… Всё это переплетается в хаотичный узор, от которого болит голова.       Огни камина бросают тёплые отблески на стены. В гостиной почти пусто — почти. На диване у камина сидит Джинни, поджав ноги, с книгой на коленях. Увидев Гермиону, она поднимает голову, и её взгляд мгновенно становится тревожным.       — Гермиона? — тихо спрашивает она. — Ты как будто призрак увидела.       Гермиона старается изобразить улыбку, но чувствует, как губы предательски дрожат. Она опускается рядом, прячет лицо в ладонях.       — Просто… устала.       Джинни внимательно смотрит на неё, глаза прищурены, как будто она пытается заглянуть прямо в душу.       — Нет, это не просто усталость. Что-то случилось?       Внутри у Гермионы всё ломается. Она хочет всё рассказать — о поцелуе, о том, что её тянет к Малфою, о видениях, которые не дают покоя. Но слова застревают: страх, вина и стыд сковывают её.       «Я предаю Тео. Я предаю саму себя. Но почему тогда моё сердце так бьётся, когда рядом Малфоем?..»       Она глубоко вдыхает, поднимает взгляд на Джинни.       — Джин… а если… если тебя тянет к кому-то, к кому не должно?       Джинни удивляется вопросу, но её глаза мягко теплеют.       — Тогда это самое трудное чувство на свете, — отвечает она тихо. — Потому что бороться с ним почти невозможно.       Гермиона чувствует, как к горлу подступает ком. Она кивает, но не решается сказать больше.       В голове вспыхивает мысль, от которой становится ещё тяжелее: это не просто я… это Лео и Мэй. Это их чувства, их история, их связь. Она тянет меня к Малфою, даже если я не хочу. Но Тео… Тео — он мой. Он любит меня, а я… я не могу его обманывать.       Слёзы жгут глаза, но она быстро стирает их ладонью.       — Прости, Джинни, я… просто правда вымоталась.       Джинни кладёт руку ей на плечо, крепко сжимает.       — Не извиняйся. Просто помни: я рядом. Если захочешь поговорить — хоть ночью разбуди.       Гермиона благодарно кивает, но в её груди только тяжесть. Она понимает: завтра ей придётся сделать выбор. Но какого бы выбора она ни сделала — кто-то будет разбит.       Гермиона закрывает за собой дверь спальни, и тишина накрывает её, будто тяжёлое одеяло. В спальне тихо, лишь лёгкое дыхание Лаванды и Парвати доносится из их кроватей. Комната кажется чужой, душной.       Она опускается на постель, сжимает голову руками. Мысли кружат в хаотичном вихре. Тео — его нежность, его забота, его слова: «я рад, что ты у меня есть». И сразу же — Малфой: его губы, его руки, его глаза, в которых отражается то же безумие, что горит в ней.       «Как я могу так? Как я могу предавать его, когда он любит меня так чисто?»              Но вместе с виной приходит и страх: это чувство к Малфою — оно слишком сильное, оно не отпускает. Оно связано с их видениями, с прошлыми жизнями, с камнями. Это не просто каприз — это судьба, вплетённая в неё насильно.       Слёзы жгут глаза, и Гермиона прижимает ладони к лицу, чтобы не разбудить соседок. В груди пустота и боль, смешанные с запретным, мучительным желанием.       «Я не могу сказать Тео. Я не могу потерять его. Но я и не могу притворяться, будто ничего не происходит…»       Она резко встаёт, подходит к окну, распахивает шторы. Лунный свет ложится на её лицо. В этот миг ей становится ясно: она больше не справится одна.       Всплывает образ Пэнси — её неожиданная честность, её признание про Джинни, её умение держать чужие секреты. Только она может понять, каково это — любить того, кого не должна.       Гермиона глубоко вдыхает, сжимает кулаки. «Завтра я поговорю с ней. Попрошу совета. Даже если это безумие, мне нужна её помощь».       С этой мыслью она ложится в постель, но сон не приходит. Вместо него — образ двух пар глаз: светлых, нежных и серых, полных огня. Две половины её сердца, рвущие её на части.

*****

      Коридоры холодны и пусты, факелы бросают тусклый свет, но Драко идёт быстро, почти стремглав, словно пытается убежать от самого себя. Его дыхание ещё неровное, губы горят, и каждый шаг отдаётся гулом в голове.       «Что я натворил?..»       Он останавливается на мгновение, прислоняется к холодной каменной стене. В груди — буря. Образ Гермионы всё ещё перед глазами: её глаза, её дрожащие губы, её руки, вцепившиеся в него так, будто она никогда не хотела отпускать. И он не хотел.       Но вместе с этим — лицо Астории. Её смех, её тёплые пальцы, когда она касается его щеки. Её доверие, её любовь. Она — его свет, его привычное «правильно». И мысль о том, что он мог бы причинить ей боль, бьёт по нему сильнее любого проклятия.       «Я не могу её обманывать. Она этого не заслуживает. Но… я не могу и остановиться. С Гермионой это… другое. Настоящее. Слишком сильное».       Он закрывает глаза, пытаясь заглушить голос в голове. Но вместо тишины к нему возвращаются видения — Италия, прошлые жизни, те самые губы, тот же жар. Всё это слишком похоже, слишком связано.       Когда он входит в спальню, его встречает привычная тишина: равномерное дыхание Блейза, тихий смех Тео, что-то шепчущего в полусне. В камине тлеют угли, отбрасывая алый свет.       Драко молча садится на край своей кровати, сжимает голову руками. Он чувствует, что мир рушится прямо под ним.       «Я не могу оставить Асторию. Но и жить так, будто ничего не произошло, — невозможно. Я не контролирую это. Грейнджер тянет меня так, будто всё внутри меня принадлежит ей».       Сердце стучит гулко, а мысли скачут: «что, если это и правда связано с видениями? Что, если мы обречены снова и снова находить друг друга, несмотря ни на что?»       Он сжимает кулаки.       «Нет. Я Малфой. Я контролирую свою жизнь. Я не позволю этому разрушить меня».       Но в глубине души он понимает: контроль уже ускользнул.       Он ложится в постель, отворачиваясь к стене, но сон не приходит. В темноте он видит то, чего боится больше всего: глаза Грейнджер и глаза Астории — два пламени, рвущие его пополам.

*****

      Два сердца, две судьбы. Две линии, которые снова пересеклись — вопреки логике, вопреки всему.       И ночь хранит их тайну, но рассвет принесёт новые испытания.