Глава 10. Расставание, друзья и вино

      Ночь окутывает каменные улочки Флоренции, воздух пахнет вином и пряностями. В комнате, освещённой лишь дрожащим светом свечи, стоят двое.       Леонель ходит по комнате взад-вперёд, его лицо напряжено. На щеках ещё не остыла краснота после разговора с отцом. Мэй сидит на краю кровати, руки сложены на коленях, взгляд потухший, но внутри неё буря.       — Ты даже слова не сказал, — наконец выдыхает она, и её голос дрожит. — Он унижал меня прямо перед тобой, а ты… молчал.       Лео останавливается, оборачивается к ней. В его глазах боль, но и усталость.       — Мэй, это не так просто. Ты не понимаешь, как он… как он всегда ломал меня. С детства.       — Но ты мог хотя бы встать рядом со мной! — перебивает она, поднимаясь. В груди её горит обида, в глазах блеск слёз. — Я не прошу многого, Леонель. Только чтобы ты показал, что я для тебя не пустое место.       Эти слова бьют сильнее любого удара. Лео сжимает кулаки, голос срывается.       — Думаешь, для меня ты пустое место? Всё, что я делаю, я делаю ради тебя! Ради нас!       — Ради нас? — её смех звучит горько. — Тогда почему я чувствую себя одинокой рядом с тобой? Почему я должна сама защищать нашу любовь от всего мира, если ты даже не можешь поднять голос против собственного отца?       Слёзы катятся по её щекам, и Лео подходит ближе, но останавливается на полпути. Он хочет прикоснуться, обнять, но боится, что она оттолкнёт.       — Мэй… — его голос ломается. — Я слаб. Но я клянусь, что люблю тебя. Больше, чем самого себя. Просто иногда мне кажется, что этой любви недостаточно, чтобы бороться с ним.       Она смотрит на него сквозь слёзы. В её сердце боль и нежность борются друг с другом.       — Если ты не найдёшь в себе силы бороться, мы оба проиграем, Лео. А я не вынесу этого.       Тишина повисает между ними, тяжелая, как свинец.       Леонель наконец делает шаг, обнимает её, несмотря на её сопротивление. Она бьётся в его руках, но потом всё же прижимается к его груди, плача тихо, горько.       В её сердце всё ещё живёт любовь — но вместе с ней растёт страх: сможет ли он когда-нибудь постоять за неё по-настоящему?

*****

      Гермиона просыпается резко, будто выныривает из глубины. Сердце колотится в бешеном ритме, дыхание тяжёлое. Она лежит неподвижно, позволяя телу привыкнуть к утреннему свету, льющемуся сквозь шторы, и к привычной тишине спальни.       Видение было ярким, слишком живым, но не неожиданным. Она уже давно привыкла к этим погружениям — к чужим воспоминаниям, чужим жизням, что срастаются с её собственной. Но от того, что чувство знакомо, оно не становится легче.       Сегодня в ней всё ещё звенит вина Леонеля. Бессилие. Острая боль оттого, что он не смог встать на защиту Мэй. Это ощущение так глубоко, что Гермионе трудно отделить себя от него. Она лежит, прижимая ладонь к груди, и чувствует — не только его страх потерять любимую, но и своё собственное отражение этой слабости.       «Я должна быть сильной. Но если однажды я тоже не смогу защитить тех, кто мне дорог? Если предам — молчанием, слабостью, страхом?».. Она закрывает глаза, пытаясь оттолкнуть чужие эмоции, но они уже пульсируют внутри, как её собственные. Лео и Мэй — это не только прошлое. Это зеркало, в котором она всё яснее видит себя и Тео, себя и Драко.       Гермиона глубоко вздыхает. Эти видения больше не пугают её, но каждое из них оставляет рану. И с каждым днём становится труднее понять: она чувствует за них — или вместе с ними?       Она долго сидит на краю кровати, уткнувшись взглядом в собственные ладони. За окном уже слышен шум пробуждающегося замка — студенты поднимаются на завтрак, а она всё ещё не в силах подняться.       С каждым воспоминанием о вчерашнем вечере сердце сжимается сильнее. Её губы горят, будто след от поцелуев Драко всё ещё не стёрся. В груди ноет вина. Перед глазами всплывает Тео — его улыбка, его тёплые руки, его забота. И тут же Малфой — его глаза, его голос, то, как он шептал: «Но я хочу».       — Я предательница, — шепчет она сама себе, и голос её дрожит.       Она не может вспомнить, как позволила себе сорваться. Всё случилось так быстро, так стремительно, что сопротивляться оказалось невозможно. Но оправдание не приносит облегчения. На душе тяжело, стыдно, мерзко.       И больше всего её мучает, что сегодня утром Тео, наверняка, будет ждать её на Астрономической башне, как всегда. Сигарета в руках, его открытая улыбка, привычное объятие. Она представляет, как поднимется туда, и внутри всё обрывается.       «Я не могу. Я не могу смотреть ему в глаза после этого. Я не заслуживаю его света».       Гермиона решает: сегодня она не пойдёт на башню. Не сможет. Ей нужно другое — воздух, слова, человек, который поймёт.       Мысли сразу возвращают её к Пэнси. Вчера та ушла, оставив Гермиону и Драко наедине. Она не знает, что произошло потом. Но именно ей Гермиона может сказать правду, только ей доверить эту жгучую тайну.       Она встаёт, умывается, но лицо в зеркале кажется чужим. На щеках — усталость, в глазах — вина. «Я должна найти Пэнси. Я должна рассказать ей всё, пока это не сожрало меня изнутри».       И с этой мыслью Гермиона берёт сумку и выходит из спальни, решив, что утро начнётся не с Тео и сигаретного дыма на башне, а с поиска единственной, кто может её понять.

*****

      Драко просыпается резко, как от толчка, будто чьи-то слова всё ещё звенят у него в ушах. Он остаётся лежать на спине, уставившись в потолок своей спальни в подземельях, и чувствует, как холодный камень будто просачивается в грудь.       Внутри него клубится злость — не на отца Лео, а на самого себя. На то, что он видел и чувствовал бессилие. Слабость. Предательство молчанием. И это — словно удар по его собственной гордости.       Как можно любить и при этом не защитить? Как можно позволить, чтобы любимая чувствовала себя одинокой рядом с тобой?       Слова Мэй звучат в голове слишком отчётливо: «Я должна сама защищать нашу любовь от всего мира…» И Драко чувствует, как эта фраза больно рвёт его изнутри.       Он отбрасывает одеяло и садится на край кровати. Ладони сжимают колени, плечи напряжены. В груди борются два чувства: злость и страх. Злость на себя — за то, что даже во сне он позволил слабости разъедать его. И страх — что эти видения не просто чужие воспоминания, а отражение его собственной жизни.       Перед глазами встаёт Астория. Такая нежная, светлая. Но вместе с её образом мелькает Грейнджер — с огнём в глазах, с тем самым вызовом, который разжигал его изнутри. И снова на него накатывает мысль: «А смогу ли я защитить хоть одну из них? Или я такой же, как Лео — любящий, но слабый?»       Драко встаёт, тяжело вздыхая. Холод пола обжигает босые ступни, но это ощущение только подчёркивает его внутреннюю пустоту. Он чувствует, как стены замка будто давят на него, не давая забыть: с каждым новым видением он всё меньше понимает, где заканчивается прошлое и начинается его собственная жизнь.       «Я не могу позволить себе быть слабым», — эта мысль становится единственным, за что он цепляется, словно за спасение. Но сердце бьётся так, будто само в это не верит.       Драко открывает шкаф, накидывает свежую рубашку, застёгивает пуговицы на манжетах — движения отточены, механические, как будто он сам себя загоняет в привычный ритуал. Только внутри всё иначе: мысли рвутся, как птицы в клетке.       Астория. Она — воплощение спокойствия, светлая, нежная, всегда готовая согреть его улыбкой. Вчера вечером она снова держала его за руку, смеялась вместе с ним, а он смотрел на неё и понимал: рядом с ней он должен чувствовать гармонию. Должен… но не чувствует.       Вместо этого в груди вьётся вина. Он видит её лицо — доверчивое, искреннее — и знает, что предал это доверие в тот миг, когда позволил Грейнджер прижаться ближе. Когда их поцелуй разжёг огонь, которому он не сумел сопротивляться.       «Я не хотел… но я и не остановился».       Он поправляет галстук, глядя в зеркало. Отражение — холодное, собранное. Снаружи всё под контролем, внутри — ни капли.       Грейнджер. Её образ слишком живой, слишком близкий. Он чувствует её губы, её дыхание, и это жжёт сильнее, чем все упрёки совести. С каждым видением её присутствие в его жизни становится настойчивее. И мысль, что он не одинок в этом — что она тоже чувствует — пугает и завораживает одновременно.       «Я должен быть с Асторией. Но почему каждый раз, когда я закрываю глаза, вижу не ее»?       Драко резко выдыхает, закрывая глаза. В голове всплывают слова Мэй из видения — «Если ты не найдёшь в себе силы бороться, мы оба проиграем». Они пронзают его, словно сказаны ему самому.       Он сжимает кулаки. Я не хочу быть слабым. Не хочу повторить его ошибки.       Но где-то глубоко внутри он уже чувствует: выбор придётся сделать. И этот выбор разрушит кого-то, кого он любит.       Драко выходит из спальни и направляется в общий зал. Холодные факелы на стенах отбрасывают зелёные отблески, отражающиеся в камне и воде подземелий. Всё вокруг — знакомое, привычное, словно сама крепость его дома. Но сегодня он чувствует себя чужим среди этих стен.       За длинным диваном у камина сидят Астория и Дафна. Астория уютно устроилась в уголке, прижавшись к сестре, и тихо смеётся над чем-то в книге. Как только она замечает Драко, её лицо озаряется тёплой улыбкой, и сердце в груди болезненно сжимается.       — Доброе утро, — говорит она, поднимаясь и легко касаясь его руки. В её голосе столько тепла, столько доверия, что ему хочется закрыть глаза и исчезнуть от этой искренности.       — Утро, — отвечает он сухо, привычным ровным тоном. Внутри же всё горит.       Дафна косо смотрит на него, будто пытается уловить что-то за его холодной маской, но быстро отводит взгляд.       Астория берёт его под руку и садится с ним рядом, не отпуская. Её пальцы нежно сжимают его ладонь, и от этого жеста ему становится только тяжелее. Он должен радоваться этой близости. Должен чувствовать себя счастливым. Но всё, что он чувствует, — это груз вины.       Я поцеловал другую. И даже сейчас думаю о ней.       — Ты выглядишь усталым, — тихо замечает Астория, заглядывая ему в лицо. — Опять плохо спал?       Драко на миг замирает. В её глазах нет подозрения, только забота. Это почти ломает его.       — Да, — отвечает он коротко. — Кошмары.       Она кивает, словно понимает, и прижимается к нему крепче. И он позволяет — потому что так надо, потому что он не может показать слабость. В этот момент он ловит себя на мысли: в глазах Астории он всё ещё тот же Малфой, сильный и уверенный. Но внутри — всё рушится. И если правда выйдет наружу, её улыбка исчезнет навсегда.       Он сидит, глядя на огонь в камине, и думает: «Сколько ещё я смогу держать это в себе?»       Драко идёт по коридорам вместе с Асторией и Дафной. Его шаги уверенные, осанка безупречна, но внутри — хаос. Астория оживлённо рассказывает что-то о предстоящем уроке зелий, её голос мягкий, музыкальный, и он кивает в нужных местах, даже улыбается, хотя едва слышит её слова.       Дафна что-то язвительно добавляет, и Астория смеётся, прижимаясь к его плечу. Для всех вокруг они выглядят как идеальная пара: Малфой и Гринграсс, светлые лица Слизерина. Но сам Драко чувствует, что это лишь красивая ширма.       «Если бы они знали, что творится у меня в голове… если бы Астория знала».       В дверях Большого зала их встречает шум утреннего завтрака: гул голосов, звон посуды, запах свежих тостов и тыквенного сока. Драко замечает Грейнджер сразу, хотя она стоит далеко у входа, её глаза ищут кого-то в толпе.       И сердце предательски замирает.       Гермиона быстро шагает в сторону стола Слизерина, оглядывая длинные ряды студентов. Она ищет только одно лицо — Пэнси.       Сердце колотится в груди: она ощущает, как вина и тревога буквально жгут изнутри. Вчерашний вечер не даёт ей покоя — поцелуй, жар, то, как она не остановилась. И сейчас ей кажется, что если она не расскажет об этом хоть кому-то, она просто сломается.       «Пэнси поймёт. Только она. Она видела нас вчера вместе с Драко, она знает о моих видениях… и о том, что всё это значит. Я должна ей всё сказать».       Но вместе с этим в груди поднимается страх. Если она скажет вслух — всё станет реальностью. Это уже не будет её тайной ошибкой, спрятанной внутри. Это станет фактом.       Она ловит себя на том, что дрожат пальцы, когда она поправляет ремень сумки на плече. Взгляд бегает по слизеринскому столу, и вдруг она замечает Пэнси — та сидит ближе к концу, с Блейзом, лениво листает какой-то журнал и делает вид, что не слушает его болтовню.       И Гермиона чувствует, как в груди поднимается странное облегчение. Она нашла её. У неё есть шанс выговориться.       Но вместе с этим приходит и другая мысль: Смогу ли я сказать всё? Смогу ли признаться даже Пэнси?       Её шаги медленные, но решительные. Она знает — от этого разговора будет зависеть многое.       Шум в зале постепенно стихает, как только Гермиона поворачивает к столу Слизерина. Сначала это замечают только ближайшие студенты, потом взгляды начинают цепляться один за другим. Кто-то приподнимает брови, кто-то перешёптывается с соседом.       Гриффиндорцы недоумённо смотрят ей вслед: Лаванда что-то громко шепчет Парвати, а Дин и Симус переглядываются, будто не верят своим глазам. У Пуффедуя срываются смешки. Даже несколько старшекурсников-слизеринцев отворачиваются от еды, чтобы проследить за каждым её шагом.       И вот — она останавливается прямо у стола Слизерина.       Пэнси поднимает глаза от журнала. Сначала в её взгляде лёгкая тень удивления — мол, неужели Гермиона Грейнджер действительно стоит перед ней, да ещё среди всего факультета? Но сразу после этого её губы трогает тонкая улыбка.       — Ну, здравствуй, Грейнджер, — тихо произносит она, чтобы слышала только Гермиона. — Соскучилась по нашей компании?       Гермиона сглатывает, ощущая, как сотни глаз буквально прожигают её спину. На лице Пэнси она видит вопрос и лёгкую насмешку, но под ними — внимательность. Пэнси замечает дрожь её пальцев, напряжённость во взгляде.       — Нам нужно поговорить, — отвечает Гермиона сдавленно, но твёрдо. — Это… очень важно.       Пауза тянется мучительно. Но Пэнси неожиданно легко складывает журнал, бросает короткий взгляд на Блейза, который тут же хмыкает и с интересом провожает их глазами, и поднимается.       — Хорошо, — просто говорит она и встаёт. — Пошли.       Их шаги по залу отдаются эхом. Вокруг — тишина и перешёптывания. Для большинства студентов эта картина кажется нереальной: Гермиона Грейнджер, гордость Гриффиндора, покидает зал вместе с Пэнси Паркинсон, не скрывая этого.       Гермиона чувствует, как щеки горят от сотен взглядов. Но внутри — лёгкое облегчение: Пэнси поняла, что речь о чём-то серьёзном.       А Пэнси, шагая рядом, думает: Что же ты скрываешь, Грейнджер?       Как только массивные двери за ними закрываются, шум и шёпоты остаются позади. В коридоре тихо, лишь факелы потрескивают на стенах. Гермиона ощущает, как напряжение немного отпускает, но взгляд Пэнси всё равно пронзает её насквозь.       — Ну и ну, — первой нарушает тишину Пэнси, скрещивая руки на груди. — Вот это поворот. Гермиона Грейнджер, символ Гриффиндора, сама подходит к столу Слизерина. На глазах у всего замка.       Она приподнимает бровь, и в её голосе сквозит явная насмешка, но глаза блестят интересом.       — Если честно, я даже слегка шокирована. Вчера я предлагала тебе перестать скрывать, что общаешься с нами. И что же? Ты взяла и сделала это. Правда, выбрала для этого, пожалуй, самый драматичный способ.       Гермиона смущённо опускает глаза. Щёки снова горят, и ей трудно подобрать слова.       — У меня не было выбора, — выдыхает она. — Мне нужно было поговорить с тобой… прямо сейчас.       Пэнси ухмыляется.       — Ты знаешь, у меня ощущение, что ты решила использовать меня как прикрытие для побега с собственной свадьбы, — шутит она своим тоном, в котором сарказм смешивается с настоящей заботой. — Только вот кто тут жених — Нотт или Малфой?       Гермиона резко поднимает глаза, в них мелькает паника. Пэнси сразу замечает это — и улыбка на её лице становится мягче.       — Шучу, шучу, — говорит она тише, чуть наклоняясь к Гермионе. — Но, если честно… по твоему лицу видно: это не пустяк.       Гермиона тяжело вздыхает, её плечи опускаются. Всё напряжение последних часов давит на неё, и в груди поднимается желание наконец выговориться.       — Не пустяк, — признаётся она. Голос её дрожит, но в нём слышна решимость. — Мне нужно рассказать тебе о том, что произошло вчера.       Пэнси внимательно смотрит на неё, и на мгновение её привычная маска насмешки исчезает. Она кивает, её голос становится серьёзным:       — Тогда найдём место потише. Я вся внимание, Грейнджер.       Гермиона чувствует, как внутри появляется облегчение: она сделала первый шаг.       Они заходят в заброшенный класс у четвёртого этажа. Пыльные парты, окна наполовину завешены старыми шторами, в воздухе лёгкий запах старины. Гермиона сразу закрывает за собой дверь и облокачивается о стену, будто ей не хватает сил стоять прямо.       Пэнси садится на край стола, скрещивает ноги и внимательно смотрит на неё. В её позе всё та же насмешливая лёгкость, но взгляд сосредоточенный, серьёзный.       — Ну, выкладывай, — произносит она. — Ты выглядишь так, будто несёшь на плечах груз всего Хогвартса.       Гермиона долго молчит, пальцы судорожно теребят край мантии. Потом, наконец, слова вырываются.       — Вчера, после того как ты ушла… мы с Малфоем… — она замолкает, дыхание сбивается. — Мы поцеловались.       Эти слова повисают в воздухе тяжёлым камнем. Гермиона опускает глаза, щёки полыхают от стыда.       Пэнси не удивляется — она слишком проницательна, чтобы это стало для неё настоящим шоком. Но всё равно качает головой и криво усмехается. — Знаешь, я подозревала, что что-то такое случится. Между вами искрит так, что видно за милю.       Гермиона резко поднимает взгляд. В её глазах вина, страх, почти мольба.       — Но я ведь с Тео! Он не заслуживает этого… — голос срывается. — Я не хотела… я просто… не смогла остановиться.       Пэнси вздыхает, опуская руки на колени.       — Гермиона, — говорит она мягче, чем обычно, — ты не всегда можешь контролировать чувства. Особенно когда эти чертовы видения подливают масла в огонь. Я понимаю, что ты не выбирала — это само случилось.       Эти слова немного снимают груз с плеч Гермионы, но вина всё равно остаётся. Она прижимает ладони к лицу.       — Я ужасная…       — Нет, — отрезает Пэнси. — Ты живая. Но вот что я тебе скажу: Тео заслуживает правды. Если ты хочешь, чтобы у вас было хоть что-то настоящее, он должен знать.       Гермиона замирает, в глазах — страх.       — Если я расскажу, он меня возненавидит.       — Может быть, — спокойно отвечает Пэнси. — А может, и нет. Но лучше горькая правда, чем сладкая ложь. И, если честно, я думаю… тебе стоит взять паузу. Или даже расстаться. Пока ты не разберёшься сама в себе, ни у тебя, ни у него не будет уверенности.       Эти слова пронзают Гермиону. Она знает, что Пэнси права, но сердце разрывается от одной мысли о Тео.       Пэнси смотрит на неё твёрдо, но без осуждения.       — Я не осуждаю тебя. Я поддержу. Но ты должна решить, что важнее: честность или страх.       Гермиона выдыхает, тяжело, дрожащим голосом:       — Спасибо, Пэнси. Правда… спасибо.       И впервые за утро она чувствует, что её хотя бы немного понимают.       Пэнси соскальзывает с парты, подходя ближе к Гермионе. В её движениях всё та же уверенность, но голос становится почти заговорщическим:       — Слушай, Грейнджер… — она чуть наклоняется вперёд, хитро прищурив глаза. — Я тут подумала. Хочешь совет номер два? Иногда всё это — видения, чувства, парни, драмы — становится слишком. И знаешь, что помогает?       Гермиона поднимает глаза, полные усталости и тревоги.       — Что?       Пэнси ухмыляется, доставая из сумки маленькую бутылку с золотистой жидкостью.       — Напиться к чёртовой матери в каком-нибудь заброшенном кабинете.       Гермиона ошеломлённо моргает.       — Ты серьёзно?       — Абсолютно, — уверенно кивает Пэнси. — Сегодня вечером. Я знаю пару мест, где нас точно никто не найдёт. Ты выговоришься, я выговорюсь… и на пару часов мы забудем, что мир рушится.       Гермиона на секунду опускает взгляд. В голове вспыхивает мысль: Сегодня же я должна была встретиться с Тео и продолжить искать информацию про камни и видения… Обычное чувство долга тянет её в одну сторону, но усталость и тяжесть последних дней — в другую.       «Сколько можно тащить всё на себе?»       Она глубоко вздыхает. Внутри неё борются вина и желание просто отключиться, хотя бы на вечер.       — Ладно, — выдыхает она наконец, чувствуя, как уголки губ невольно дрогнули в лёгкой улыбке. — Сегодня вечером. Но ты обещаешь, что это останется только между нами.       Пэнси довольно усмехается и слегка толкает её локтем.       — Грейнджер, у меня что, на лбу написано «болтливая сплетница»? Расслабься. Сегодня — только ты и я.       Гермиона впервые за всё утро чувствует, как камень с груди немного сдвигается. Её всё ещё гложет вина за Тео, путаница с Драко, груз видений… но мысль о том, что сегодня вечером она сможет просто быть собой рядом с Пэнси, приносит странное облегчение.       Гермиона выходит из аудитории, облегчённо выдыхая. Пэнси направляется в другую сторону, бросив ей короткий заговорщический взгляд: вечером. Гермиона уже делает шаг в сторону коридора, когда вдруг чья-то рука резко хватает её за локоть.       — Малфой?! — шипит она, оборачиваясь, но он не отвечает. Его взгляд напряжённый, твёрдый. Одним движением он оттаскивает её обратно в класс и захлопывает дверь.       Гермиона вырывается, но не сильно — скорее от неожиданности.       — Ты что творишь?!       — Хватит, Грейнджер, — резко отвечает он, но в его голосе слышно больше смятения, чем злости. — Я видел, как ты подошла к Паркинсон. Ты рассказывала ей про нас?       Сердце Гермионы ухает вниз. Она отступает на шаг, прижимаясь спиной к холодной стене.       — А если и так? — её голос дрожит. — Ты сам хотел, чтобы она знала.       Драко смотрит на неё, глаза горят.       — Я хотел, чтобы она знала правду. Но я должен быть уверен… — он запинается, делая шаг ближе. — Что ты не… рассказала больше, чем нужно.       Их разделяет всего пара шагов, и воздух между ними становится густым, натянутым. Гермиона чувствует, как сердце вырывается из груди. Внутри смешивается всё: страх, вина, но и то самое притяжение, от которого невозможно дышать.       — Ты думаешь, я не умею держать язык за зубами? — выдыхает она, её глаза вспыхивают. — Ты вообще понимаешь, в каком положении я оказалась из-за… из-за вчера?       Слово «вчера» зависает между ними. И обоим ясно, о чём речь.       Драко сжимает челюсть, взгляд его становится ещё острее. Он делает ещё один шаг вперёд, и теперь их разделяет лишь дыхание.       — Думаешь, мне легче? Думаешь, я не схожу с ума от этого?       Он почти касается её, и Гермиона чувствует, как всё тело предательски откликается. Стыд и вина кричат в голове, но губы жаждут повторить то, что было.       Она пытается отвести взгляд, но он ловит её глаза, и в них — та же борьба. Гнев, страх, жгучее желание.       — Малфой… — её голос срывается, больше похож на шёпот.       — Грейнджер… — отвечает он так же тихо, и в этом звуке — признание того, что оба не в силах сопротивляться.       Между ними повисает молчание, полное электричества. Их тянет друг к другу, словно сама магия подталкивает к шагу, которого они боятся.       Драко стоит так близко, что Гермиона чувствует его дыхание на своей коже. Грудь сжимает предательский жар, и кажется, что стоит только шагнуть — и они снова сорвутся. Но он вдруг опускает взгляд, словно отталкивая это желание, и тихо спрашивает:       — Что она сказала? Паркинсон.       Гермиона моргает, её сбивает с толку перемена в его голосе. Теперь в нём нет резкости — только усталость, тяжесть, сомнение.       — Она… — Гермиона выдыхает, прижимая ладонь к стене за спиной, будто это помогает удержаться на месте. — Она сказала, что мы не можем вечно прятаться от этого. Что я должна быть честной с Тео. Что, может быть, лучше взять паузу… или даже расстаться.       Слова даются ей трудно. В груди всё сжимается, словно признание делает предательство ещё реальнее.       Драко отводит взгляд, будто эти слова ударили и его. Его пальцы нервно сжимаются и разжимаются.       — Значит… она думает, что ты должна его оставить? — он говорит медленно, будто проверяя вкус каждого слова.       — Она думает, что никто не заслуживает жить в обмане, — отвечает Гермиона твёрже, но в голосе всё равно слышится дрожь.       Тишина повисает между ними. Драко с силой выдыхает и проводит рукой по волосам. В его глазах мелькает то же самое, что мучает Гермиону: вина и безысходность.       — Я не знаю, как быть с Асторией, — наконец признаётся он. Голос его звучит глухо, почти надломленно. — Она… она любит меня. Она верит в меня. А я… каждый раз, когда она рядом, я чувствую, что обманываю её.       Он поднимает глаза и встречает взгляд Гермионы. Там нет ненависти, только отчаянное узнавание.       — Мы оба застряли, Грейнджер, — продолжает он тише. — В чувствах, в этих чёртовых видениях… В прошлом, которое тянет нас, будто верёвками.       Гермиона сглатывает, сердце бешено стучит.       — Но мы не можем всё разрушить, Драко. Мы не имеем права.       Он смотрит на неё долго, пристально, и в его глазах — борьба. Словно он пытается найти в её словах спасение, но сам уже не верит, что оно возможно.       Их разделяет всего пара сантиметров. Притяжение снова становится почти невыносимым. Но вместе с ним — тяжесть ответственности, вина перед теми, кого они должны любить.       Тишина тянется мучительно. Драко всё ещё смотрит на Гермиону, и в его взгляде слишком много — желание, злость на самого себя, страх и то, что они оба так отчаянно стараются отрицать.       Он делает шаг ближе. Их дыхания сливаются. Его рука почти касается её лица — всего мгновение, и он коснётся.       Гермиона ощущает, как сердце вырывается из груди. Каждый нерв её тела кричит: да. Её губы вспоминают вчерашний поцелуй, тело предательски тянется к нему.       Она закрывает глаза, и их губы почти соприкасаются. Ещё секунда — и они снова сорвутся.       Но внутри вспыхивает другой образ: Тео. Его мягкая улыбка, его взгляд, полный тепла. Его голос, когда он говорит: «Я счастлив, что встретил тебя».       И чувство вины обрушивается, как ледяное ведро.       Гермиона резко отстраняется, упираясь ладонями в грудь Драко. В глазах её — боль и страх.       — Нет… — шепчет она. Голос дрожит, но в нём слышна решимость. — Я не могу.       Драко застывает, его рука всё ещё висит в воздухе. Лицо напряжено, в глазах вспыхивает обида, но тут же сменяется тем же, что и у неё — пониманием.       Он опускает руку, отступает на шаг. Его плечи тяжелеют, будто на них свалили весь замок.       — Ты думаешь, я могу? — глухо произносит он. — Но каждый раз, когда я рядом с тобой… всё остальное исчезает.       Эти слова пронзают её, потому что они — правда. Та правда, которую она боится признать.       Гермиона сжимает пальцы, стараясь вернуть контроль над дыханием. Слёзы подступают к глазам, но она моргает, не позволяя им упасть.       — Мы не имеем права… — почти шёпотом повторяет она.       В воздухе остаётся тяжесть. И всё же, несмотря на это, их тянет друг к другу так сильно, что разорвать это притяжение кажется невозможным.       Они стоят напротив, каждый со своей болью, каждый со своим выбором, который пока не в силах сделать.       Воздух между Гермионой и Драко настолько натянут, что кажется, ещё секунда — и он лопнет. Оба стоят слишком близко, слишком честно. Сердца бьются в унисон, дыхание сбивчивое.       И вдруг — скрип двери.       — Чёрт… — раздаётся знакомый голос, полный раздражённого сарказма. — Это следовало ожидать.       Гермиона и Драко одновременно отскакивают друг от друга, как школьники, застигнутые на месте преступления. В дверях стоит Пэнси — руки на бёдрах, брови приподняты. В её глазах — смесь насмешки и усталости.       — Серьёзно, вы двое? — она делает шаг внутрь, бросает на пол быстрый взгляд и, наконец, поднимает с парты маленький флакончик духов. — Я оставила это вчера. И, разумеется, именно в этот момент вы решили… — она делает выразительную паузу, окидывая их взглядом с ног до головы, — …разрушить остатки моей веры в ваше самообладание.       Гермиона густо краснеет, опускает взгляд, чувствуя, как кровь приливает к щекам. Сердце всё ещё бешено колотится, дыхание не успело восстановиться. Внутри бушует вина: перед Тео, перед самой собой, даже перед Пэнси, которая оказалась свидетелем её слабости.       Драко, напротив, поджимает губы и делает вид, что сохраняет самообладание. Но по тому, как он резко отводит взгляд и сжимает кулаки, Пэнси всё понимает без слов.       — Ладно, хватит этой мыльной драмы, — вздыхает она, подходя ближе. — Если вы действительно не можете держать руки при себе, то вот вам мой совет: просто не оставайтесь наедине. Нигде. Никогда.       Её тон режет, но в нём слышится ироничная забота: словно старшая сестра, которая знает, что лучше — даже если говорит это грубо.       Гермиона открывает рот, чтобы что-то возразить, но не успевает. Пэнси ловко хватает её за руку, почти властно, и тянет к двери.       — Пошли. А то ты ещё пять минут постоишь здесь — и натворишь глупостей, о которых потом будешь жалеть до конца жизни.       Гермиона послушно идёт за ней, сердце всё ещё гулко отзывается в груди. Внутри — благодарность и злость одновременно: Пэнси вырвала её из ловушки собственных чувств, но при этом всё её существо протестует от того, что она сбежала.       Драко остаётся в классе. Его взгляд провожает Грейнджер, в глазах — не сказанное, не завершённое. И это ощущение недосказанности только сильнее связывает их, даже если они стараются притвориться, что всё под контролем.       Пэнси выходит первой, уверенно держа Гермиону за руку, словно та — её пленница или младшая сестра, которую нужно срочно спасать от самой себя. Её шаги звонкие, быстрые, взгляд прямой — как будто она не замечает ни взглядов, ни перешёптываний вокруг.       Гермиона, наоборот, едва не прячется в землю. Щёки горят, сердце всё ещё бьётся неровно после встречи с Малфоем. Каждый раз, когда кто-то из студентов бросает на них взгляд, ей хочется вырвать руку, убежать, спрятаться.       Но пальцы Пэнси держат крепко, и в этом есть что-то надёжное.       — Отпусти… — шепчет Гермиона, пытаясь хоть как-то сохранить лицо.       — Ага, конечно, — фыркает Пэнси, даже не повернув головы. — Отпущу, и ты вернёшься в тот кабинет, где Малфой уже, наверное, придумывает драматичную речь о вашей вечной связи сквозь века. Нет уж, спасибо.       Гермиона зажмуривается, и одновременно ей хочется возразить и рассмеяться.       — Ты не понимаешь…       — О, я всё прекрасно понимаю, — перебивает её Пэнси. — Ты умная, но иногда ведёшь себя так, будто у тебя мозг отключается при виде светлых волос.       У поворота коридора несколько третьекурсниц-пуффендуек останавливаются, шепчутся и переглядываются. Их глаза расширены, будто они только что увидели нечто невозможное: Гермиона Грейнджер, лучшая ученица Гриффиндора, идёт рука об руку с Пэнси Паркинсон.       Из-за этого Гермиона почти краснеет до ушей. Она пытается выдернуть руку, но Пэнси только сжимает сильнее, бросив в сторону девчонок ленивый взгляд:       — Чего уставились? Идите в библиотеку, может, хоть умнее станете.       Те тут же прячутся за угол, а Гермиона не выдерживает и тихо смеётся сквозь стыд.       — Вот, — Пэнси кивает, услышав её смешок. — Уже лучше. Видишь? Мир не рухнул от того, что нас вместе увидели.       — Но весь замок будет обсуждать это, — возражает Гермиона, хотя голос её звучит мягче.       — Пусть обсуждают, — отрезает Пэнси. — У меня и без того репутация не очень, а тебе, Грейнджер, давно пора перестать играть в святую.       Они поднимаются всё выше по винтовым ступеням. С каждым шагом Гермионе становится легче дышать: стыд остаётся позади, вместе с перешёптываниями и взглядами. И всё больше остаётся только рука Пэнси — крепкая, уверенная, теплая.       Когда они выходят на вершину, в лицо бьёт свежий ветер. Гермиона впервые за утро ощущает, как с души падает часть тяжести.       Она поворачивается к Пэнси.       — Спасибо, — тихо говорит она, и в её голосе нет ни капли иронии.       Пэнси улыбается чуть шире, чем обычно, но отвечает всё в той же своей манере:       — Ещё раз ввяжешься в поцелуи с Малфоем — устрою тебе холодный душ прямо здесь.       И Гермиона снова смеётся — смех дрожащий, но настоящий.       Они выходят на открытую площадку, где свежий ветер подхватывает края мантии и треплет волосы. Внизу — тёмные крыши Хогвартса, далёкие поля и блеск озера. Здесь, наверху, шум замка кажется чем-то нереальным, оставленным далеко позади.       Пэнси устраивается прямо на каменный парапет, вытягивая ноги, и привычно достаёт сигарету. Щёлчок зажигалки, дым тонкой струйкой уносится в небо. Она протягивает вторую Гермионе.       — Будешь? — спрашивает она, хитро прищурив глаза. — Может, хоть это поможет не выглядеть так, будто ты сейчас расплачешься и сбежишь в библиотеку.       Гермиона закатывает глаза, но берёт сигарету.       — Ты умеешь поддержать, — сухо бросает она, прикуривая.       — Ага, — ухмыляется Пэнси. — Это мой дар. Хочешь слёзы и дружеские объятия — иди к Джинни. Хочешь, чтобы тебя привели в чувство — добро пожаловать ко мне.       Гермиона выпускает дым и впервые за долгое время чувствует, как напряжение в груди немного отпускает. Она даже улыбается.       — Может, ты права.       — Конечно, я права, — самодовольно отвечает Пэнси. — Я всегда права. Просто остальные слишком глупы, чтобы это признать.       Гермиона смеётся, и смех звучит немного неожиданно даже для неё самой — лёгкий, освобождающий.       — Вот, — удовлетворённо говорит Пэнси. — Уже лучше. Научись ещё не краснеть при каждом упоминании Малфоя, и я буду считать, что моя миссия выполнена.       Гермиона кашляет, подавившись дымом, и Пэнси смеётся, звонко, искренне.       — Ох, Грейнджер, да ты подарок судьбы. Правда. Никогда не думала, что буду говорить это, но с тобой даже веселее, чем с половиной моих слизеринцев.       Гермиона качает головой, но в груди становится теплее.       — Считай, что это взаимно.       Они сидят рядом, делясь дымом и шутками, и Гермиона впервые чувствует: рядом с Пэнси ей не нужно притворяться сильной. Можно быть слабой, растерянной, даже глупой. И вместо осуждения — услышать колкость, которая на самом деле звучит мягче любого утешения.       Пауза между ними затягивается. Ветер шевелит волосы Гермионы, в небе медленно проплывают облака. Она выпускает очередную струйку дыма и смотрит вдаль, стараясь не встречаться с Пэнси взглядом.       И тут раздаётся её голос — ровный, но с тем самым оттенком язвительности:       — Ну, давай, Грейнджер, признавайся. Чего ты сама хочешь? Нотта, Малфоя… или, может, просто перестать вести себя как героиня трагедии? Гермиона чуть не поперхнулась дымом.       — Пэнси! — возмущённо восклицает она, краснея.       Паркинсон ухмыляется, но глаза её внимательные, почти мягкие.       — А что? Я серьёзно. Ты сама себе врёшь, и это видно даже отсюда. Я же не Джинни, чтобы гладить тебя по голове и говорить: «Всё будет хорошо». Скажи прямо — чего ты хочешь?       Гермиона отводит взгляд. В груди всё сжимается: вина за Тео, тяжесть от вчерашнего поцелуя с Драко, неясные чувства, которых она боится. Она хочет сказать: «Я не знаю». Но внутри ответ звучит слишком громко, и от этого страшно.       — Я… запуталась, — выдыхает она, сжимая сигарету так сильно, что пепел осыпается на камень. Голос дрожит, но она продолжает: — Тео… он такой добрый. С ним легко, спокойно. Но с Малфоем… всё другое. Словно внутри меня горит огонь. И я… я не умею это контролировать.       Слова выходят с трудом, но как только она произносит их вслух, в груди становится чуть легче.       Пэнси слушает внимательно, но вместо ожидаемой насмешки говорит тише, серьёзнее:       — Видишь? Вот это и есть проблема. Ты пытаешься держать всё под контролем, но чувства — это не формулы и не заклинания. Их не приручишь. Гермиона поднимает глаза. В них — растерянность и боль.       — А что тогда делать? Разрушить всё? Предать?       Пэнси криво усмехается, отбрасывая окурок и раздавливая его каблуком.       — Я не скажу тебе, кого выбрать. Но точно скажу одно: обманывать — хуже всего. Себя, его, Малфоя. Кого угодно. Так что решай, Грейнджер. Или честно, или никак.       Гермиона молчит. Слёзы подступают, но она глотает их, потому что рядом с Пэнси плакать почему-то не хочется. Её колкости звучат грубо, но в них — странное тепло, от которого становится чуть легче дышать.       — Спасибо, — тихо говорит она, и в голосе — искренняя благодарность.       Пэнси ухмыляется, снова зажигая сигарету.       — Не благодари. Я же делаю это не ради тебя. Просто я не хочу, чтобы из-за тебя Малфой ходил вечно с кислой физиономией. Это портит репутацию факультета.       Гермиона не выдерживает и смеётся — смех дрожащий, но настоящий. И в этот момент она чувствует: может быть, всё действительно не так безнадёжно, пока рядом есть хоть один человек, который держит её на земле.       Они сидят уже какое-то время — дым улетает в холодное небо, слова перемежаются смехом и колкостями. Гермиона впервые за последние дни чувствует себя по-настоящему живой: лёгкость, даже радость.       — Представь, — смеётся она, откидываясь на парапет, — если бы кто-то из наших увидел нас вот так.       — О, — Пэнси усмехается, — ставки уже сделали бы. Кто кого первым прибьёт.       Обе смеются. И именно в этот момент — скрип двери.       — Гермиона? — голос Тео.       Смех обрывается, как отрезало. Гермиона резко оборачивается, сердце уходит в пятки. В дверях стоит Тео, нахмуренный, с сигаретой в пальцах. В его глазах тревога — он явно обошёл пол-замка в поисках неё.       — Я искал тебя, — говорит он, входя на площадку. Его голос ровный, но в нём слышится обида, спрятанная под спокойствием. — Ты не пришла на башню утром.       Гермиона ощущает, как по телу пробегает холод. Вина тут же обрушивается всей тяжестью. Она не может встретить его взгляд, пальцы сжимают край мантии.       — Тео… я… — слова застревают.       Пэнси, наоборот, сохраняет абсолютное спокойствие. Она делает глубокую затяжку, выпускает дым и лениво замечает:       — Расслабься, Нотт. Я её похитила. Решила, что умные девочки иногда должны отдыхать от вашей компании.       Тео бросает на неё быстрый, раздражённый взгляд, но тут же снова смотрит на Гермиону. Его глаза мягче, но в них есть тень недоверия.       — Почему ты не сказала мне?       Гермиона сглатывает. Внутри всё разрывается: она хочет объяснить, но слова предательски застревают. Она не может признаться — ни в том, что сбежала от него, ни в том, что всё утро избегала башни, чтобы не встретиться с его искренними глазами.       — Мне нужно было… подумать, — выдыхает она наконец, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — И Пэнси просто оказалась рядом.       Тео медленно кивает, но в его взгляде остаётся тень сомнения.       Пэнси хмыкает, спрыгивая с парапета.       — Ну всё, романтический допрос начинается. Я пойду. Но, Грейнджер, — она бросает на неё быстрый взгляд, полный скрытого понимания, — вечером ты моя. Не вздумай сбежать.       И, не дожидаясь ответа, она уходит, оставляя Гермиону и Тео наедине.       Гермиона стоит, сжимая пальцы, и сердце бьётся так, что кажется — он сейчас услышит. В её глазах — вина и страх, а в его — тревога и желание понять.       Она стоит напротив Тео, сердце колотится так сильно, что кажется — вот-вот вырвется наружу. Его глаза ищут её, полные тревоги и ожидания, а её пальцы дрожат.       «Я должна. Он заслуживает знать правду».       Она делает глубокий вдох, но голос всё равно дрожит:       — Тео… я не могу больше это скрывать. Я… я чувствую притяжение к Малфою.       Тишина падает тяжёлым грузом. Гермиона торопится, боясь, что он её перебьёт:       — Это из-за видений. Они… слишком сильные. И я пыталась бороться, клянусь. Но вчера… — она закрывает глаза, и слова едва вырываются сквозь ком в горле, — вчера мы с ним поцеловались.       Слёзы подступают, но она глотает их, не позволяя упасть.       — Мне так стыдно. Я предала тебя. И я не хочу дальше притворяться, будто между нами всё чисто. Это будет обман и по отношению к тебе, и ко мне самой.       Тео молчит. Его лицо остаётся неподвижным, но в глазах вспыхивает боль. Та самая, что он уже переживал раньше.       — Я понимаю, если ты… — Гермиона задыхается, но всё же произносит, — если ты захочешь всё закончить.       Он делает шаг назад, руки его дрожат, но он прячет это за привычным спокойствием.       — Смешно, правда? Сначала Дафна. Теперь ты. Видимо, мне суждено быть одному.       Эти слова вонзаются в сердце Гермионы. Вина давит, будто на плечи легли камни. Она хочет крикнуть: «Нет! Ты не один! Я всё равно люблю тебя!» — но не может. Потому что в глубине души знает: это была бы ложь.       Тео отворачивается, прикуривает сигарету дрожащими пальцами. Его плечи напряжены, но он не даёт себе показать слабость.       Гермиона тихо шепчет:       — Прости меня…       Он не отвечает. Только выпускает густой дым в небо, и в этом дыме растворяется всё то, что они могли бы иметь.       Тишина тянется невыносимо долго. Тео стоит, закусив губу, глаза его смотрят куда-то мимо Гермионы, будто он пытается спрятать от неё собственную боль.       Наконец он тихо усмехается — горько, почти надломленно:       — Знаешь… видимо, мы поторопились перейти линию дружбы. Может, Малфой был прав, когда говорил, что я не способен дружить и… спать с одним человеком.       Его голос дрожит, хотя он пытается придать словам лёгкость. Но за этой иронией слышится тоска и обида.       Гермиона чувствует, будто у неё вырвали сердце. Слово «поторопились» режет, будто ножом. Всё внутри сжимается от вины, и дыхание становится прерывистым.       — Тео… — её голос звучит почти умоляюще. Она делает шаг к нему, но он чуть отстраняется, будто любое её движение причиняет ещё большую боль.       — Всё нормально, — выдыхает он, и его губы снова растягиваются в той же кривой усмешке. — Ты просто подтвердила то, что я и так давно знал. Я не умею держать людей рядом.       Гермиона сглатывает слёзы. Внутри пустота, холод и горький стыд. Она хочет что-то сказать, объяснить, но каждое слово кажется оправданием, а оправдания — ничтожными.       — Мне так… паршиво, — шепчет она, глядя ему в глаза.       Тео вздыхает и отводит взгляд, вдыхая дым от сигареты.       — Надо было остаться друзьями, Гермиона. Так, наверное, было бы проще для нас обоих.       Эти слова окончательно ломают её изнутри. Ей кажется, что предала она не только Тео, но и саму себя, и ту часть, которая всегда ценила честность превыше всего.       Она отворачивается, потому что не может выдержать его взгляда, и делает несколько шагов к выходу. Каждое движение даётся с трудом, словно ноги налиты свинцом.       На душе — мерзко, тягостно, так, что кажется: ей никогда не станет легче.       А Тео остаётся на башне, один. Он затягивается ещё раз, выпускает дым в холодное небо, и в этом дыме растворяются остатки надежды, которые он ещё держал.       Гермиона заходит в класс поздно, чуть позже остальных. В груди всё ещё сжато от разговора с Тео: тяжесть, вина, пустота. Каждое её движение словно отдается эхом внутри. Она почти не замечает, куда идёт, пока не видит свободное место рядом с Пэнси.       И садится туда.       В ту же секунду воздух в классе словно густеет. Все оборачиваются. Учеников Гриффиндора и Слизерина редко можно было увидеть рядом, а Гермиона Грейнджер рядом с Паркинсон — это уже за гранью.       За спиной кто-то перешёптывается, кто-то едва сдерживает смех.       Гарри и Рон сидят чуть поодаль. Их лица пылают злостью — Гарри сжимает кулаки под столом, а Рон так и сверлит её глазами, будто надеется прожечь дыру.       — Серьёзно? — вырывается у Рона, но не вслух, а скорее себе под нос, хотя слышно многим.       А Лаванда, сидящая рядом с ними, только довольно ухмыляется. Её голос звучит сладко и ехидно:       — Ну конечно. Как только тебя бросают одни друзья, ты сразу бежишь к другим. Даже к Слизеринам. Очень по-героически, Грейнджер.       Гермиона чувствует, как слова пронзают её, словно иглы. Она хочет что-то ответить, поставить Лаванду на место, но голос застревает в горле. Слишком тяжело. Слишком больно после Тео. Она опускает взгляд в учебник, чтобы никто не видел её разбитого лица.       И тут звучит другой голос — холодный, уверенный, с той самой интонацией, которая не терпит возражений:       — Заткнись, Браун.       Головы тут же оборачиваются. Это Пэнси. Она сидит, откинувшись назад, взгляд ледяной и презрительный.       — В отличие от тебя, у Гермионы есть мозги. И достоинство. Так что, может, лучше займись своим очередным «любовным романом», а не чужой жизнью?       Лаванда резко краснеет, открывает рот, чтобы что-то возразить, но взгляд Пэнси настолько колючий, что та только фыркает и отворачивается.       В классе наступает тишина, густая, напряжённая. Гарри и Рон ещё сильнее злятся — Гермиона чувствует их взгляды, будто горячие иглы в спину. Но внутри, несмотря на боль и тяжесть, теплеет: Пэнси встала на её сторону.       Она тихо шепчет:       — Спасибо…       Пэнси слегка ухмыляется, но не смотрит на неё.       — Не благодари, Грейнджер. Просто не люблю, когда пустышки думают, что могут тявкать на тех, кто выше их.       Гермиона едва заметно улыбается — слабая, но искренняя улыбка. Ей сейчас тяжело, но рядом с Пэнси становится хоть немного легче дышать.       Пергаменты шуршат, преподаватель монотонно объясняет материал, но для Гермионы каждое слово будто проходит мимо. Она старается что-то записывать, но строки перед глазами расплываются. Мысли возвращаются к Тео, к его горькой усмешке и словам «видимо, мне суждено быть одному». В груди снова сжимается, и рука с пером чуть дрожит.       Рядом — Пэнси. Она что-то тихо шепчет время от времени — то насмешливый комментарий про Лаванду, то язвительная ремарка о скуке урока. И хотя её слова звучат едко, Гермиона ощущает в них поддержку, словно Пэнси нарочно пытается отвлечь её от мрачных мыслей.       Гермиона краем глаза замечает, как Гарри и Рон смотрят на неё — их взгляды полны гнева и недоумения. Она чувствует их осуждение, словно физический укол, и внутри всё сжимается. Но сил объясняться у неё нет.       А потом она поднимает взгляд — и встречается глазами с Малфоем.       Он сидит чуть дальше, среди своей компании, и внешне абсолютно спокоен, равнодушен. Но его серые глаза задерживаются на ней дольше, чем следовало бы. Взгляд острый, внимательный, и Гермиона ощущает, как по телу пробегает ток. Внутри всё переворачивается, и она поспешно опускает глаза, чувствуя, как щёки заливает жар.       Не сейчас. Не при всех.       Она делает вид, что сосредоточена на конспекте, но через пару минут снова не выдерживает — украдкой поднимает глаза. И он снова смотрит. Короткий миг — и Малфой слегка приподнимает бровь, едва заметно, будто в молчаливом вопросе.       Гермиона тут же отворачивается, но сердце уже бьётся быстрее.       Пэнси замечает её смущение, и уголок её губ изгибается в хитрой усмешке. Она тихо, так, чтобы никто не услышал, шепчет:       — Ты краснеешь, Грейнджер. Скажи честно, это потому что я такая очаровательная?       Гермиона качает головой, с трудом сдерживая улыбку, но слова застревают в горле.       Гарри и Рон тем временем продолжают испепелять её взглядами. Их злость и непонимание буквально висят в воздухе, и от этого становится ещё тяжелее.       Им никогда этого не понять, — думает Гермиона, опуская глаза в учебник. Они видят предательство, а не то, как сильно я запуталась.       Но когда она в который раз чувствует взгляд Малфоя, сердце всё равно предательски замирает.       На втором уроке аудитория наполнена шелестом пергамента и сухим голосом преподавателя. Сегодня Гриффиндор работает в паре с Когтевраном. Гермиона садится за парту одна, хотя раньше именно она всегда объединяла вокруг себя однокурсников.       Она ощущает, как в воздухе висит отчуждение. Гарри и Рон демонстративно отворачиваются, обсуждая что-то с Лавандой, которая время от времени оборачивается и бросает на Гермиону ехидные взгляды.       — Что, Паркинсон тебя теперь на поводке водит? — шепчет Лаванда с насмешкой, но достаточно громко, чтобы другие услышали.       Гермиона стискивает зубы и старается не реагировать. Внутри всё кипит — и злость, и обида, и стыд. Но сил для ответа просто нет. Она только глубже склоняется над пергаментом, заставляя перо двигаться ровными строками, хотя буквы плывут перед глазами.       В груди ноет пустота: утром она потеряла Тео, а днем — друзей.       Следующий урок — зельеварение с Пуффендуем. Казалось бы, атмосфера должна быть спокойнее, но для Гермионы она невыносима.       Пары распределяют случайно, и ей достаётся соседство с Невиллом. Он смотрит на неё растерянно, будто не знает, можно ли с ней говорить, и от этого становится ещё хуже.       Гарри и Рон сидят вместе, их смех звучит слишком громко, когда Лаванда что-то рассказывает. Гермиона чувствует, как сердце сжимается: ещё недавно она сидела рядом с ними, обсуждала рецепты зелий, а теперь словно оказалась изгнанной.       Она делает всё идеально — нарезает корень, добавляет ингредиенты вовремя, но внутри пустота, и даже привычное удовлетворение от работы не приходит.       Словно всё, что держало её в равновесии, рассыпалось.       Когда звенит колокол, возвещая конец урока, Гермиона собирает вещи медленно, почти нарочно оттягивая момент, когда придётся снова оказаться в Большом зале.       Гарри и Рон выходят вместе с Лавандой, смеясь, и ни один из них даже не оглядывается.       Гермиона ощущает себя невидимой. Но в то же время каждый шёпот, каждый косой взгляд напоминают: все видят. Все обсуждают.       Она идёт по коридору в сторону Большого зала, и в груди только одна мысль: ей нужно найти силы дойти до конца этого дня.       Гермиона заходит в зал и чувствует на себе десятки взглядов. Шёпот прокатывается волной: её утренний разговор с Пэнси у стола Слизерина уже стал новостью.       Она идёт к столу Гриффиндора и садится рядом с Джинни. Та сразу поворачивается к ней, бросая тёплую, поддерживающую улыбку. Гермиона ощущает облегчение: хоть кто-то рядом не смотрит на неё с осуждением.       Но Гарри и Рон не заставляют себя ждать. Они сидят чуть дальше, и когда видят Гермиону рядом с Джинни, их лица мрачнеют.       — Ну вот, — тихо, но достаточно громко, чтобы услышала половина стола, произносит Рон. — Мы только подумали, что ты решила снова быть с нами, а ты сама делаешь всё, чтобы этого не случилось.       Гермиона напрягается. Она открывает рот, чтобы что-то сказать, но Гарри перебивает:       — Ты общаешься с Паркинсон. С ней, Гермиона. Она слизеринка. Ты понимаешь, что это значит?       Эти слова падают тяжёлым грузом. Внутри у Гермионы всё сжимается: злость, боль, вина переплетаются в ком, который едва позволяет дышать. Она хочет закричать, что это её жизнь, её выбор, но сил нет.       Джинни вмешивается первой, её голос твёрдый:       — Перестаньте. У вас нет права диктовать, с кем Гермиона может или не может общаться.       Рон резко оборачивается к сестре.       — А ты вообще молчи! Ты её только поддерживаешь, вместо того чтобы открыть ей глаза!       Гарри смотрит на Джинни не менее холодно.       — Ты должна понять, Джин, что она предаёт не только нас, но и саму себя. Ты реально хочешь идти по этому пути вместе с ней?       Джинни сжимает кулаки, но её голос не дрожит:       — Я хочу быть рядом с ней, потому что она моя подруга. А вы ведёте себя как дети.       Гермиона слушает их и чувствует, как сердце сжимается всё сильнее. Её гордость уязвлена, обида пылает, но внутри есть и благодарность — за то, что Джинни не отступает, даже когда против неё её собственный брат и Гарри.       Она тихо шепчет, почти одними губами:       — Спасибо…       Джинни поворачивает голову к ней, в глазах — тёплое «я с тобой».       А у Гермионы внутри всё кипит. Гарри и Рон были для неё семьёй, а теперь их слова режут сильнее любого заклинания. Её дыхание сбивается, в голове крутится только одно: они никогда не поймут.       И в этот момент Гермиона понимает — назад дороги больше нет.       Воздух вокруг стола Гриффиндора становится тяжелым, словно перед грозой. Гарри и Рон не замолкают, их голоса всё громче, злость всё сильнее. Лаванда же сияет ехидной улыбкой, подливая масла в огонь.       — Да что с тобой случилось, Гермиона? — почти кричит Рон, привлекая внимание половины зала. — Ты была нашей подругой! А теперь… теперь ты тратишь время на Паркинсон! Ты же понимаешь, что это позор?       — И предательство, — добавляет Гарри, его голос холоден и твёрд. — Мы воюем, а ты выбираешь сторону врагов.       Лаванда прыскает, громко, так чтобы все услышали:       — Ну а что вы ожидали? Вы её бросили, вот она и решила, что хоть со слизеринцами кому-то нужна.       Смех нескольких студентов с другого конца стола эхом разносится по залу.       И тут в Гермионе что-то ломается.       Она резко встаёт, и стул грохочет об пол. Её лицо пылает, глаза сверкают, кулаки сжаты. Голос — резкий, сорванный, громкий:       — Да пошли вы все нахуй!       Тишина падает моментально. Даже ложки о тарелки перестают звенеть.       Гермиона дышит тяжело, но слова льются сами:       — Вы, блядь, вообще не имеете права меня судить! Ни ты, Гарри, ни ты, Рон, ни уж тем более ты, Лаванда, с твоим куриным мозгом! Вы ни хера не знаете, через что я прохожу! Ни. Хера.       Она делает шаг ближе, её голос срывается, но от этого звучит только ярче:       — Я за вас всегда горой стояла! А теперь, когда мне самой херово, вы первые, кто готов меня растоптать! Так вот — идите в жопу. Все трое.       Гарри побледнел, его губы сжаты в тонкую линию. Рон раскраснелся, будто готов взорваться, но слов не находит. Лаванда открыла рот, но тут же захлопнула, встретившись с её взглядом.       Джинни сидит рядом, ошарашенная, но в глазах — не осуждение, а… гордость. Тихая, сдержанная, но настоящая.       В Большом зале стоит мёртвая тишина. Все смотрят на Гермиону, но ей плевать. В груди всё ещё пылает, но впервые за долгое время она чувствует себя… свободной.       Она резко хватает сумку со скамьи и бросает:       — Я сказала всё.       И уходит прочь из зала, не оглядываясь.       Гермиона вылетает из Большого зала так, что двери с грохотом распахиваются и ударяются о стены. Её дыхание тяжёлое, сердце колотится, руки дрожат от злости. Она идёт быстрыми шагами по коридору, почти вслепую, и только собственное эхо разлетается по каменным стенам.       «Как они смеют?! Как они вообще посмели?!»       В груди всё клокочет — обида, боль, разочарование. Слёзы подступают, но Гермиона яростно моргает, не позволяя им пролиться. Она не даст им этого удовольствия.       — Гермиона! — позади раздаётся голос Джинни.       Та догоняет её, хватает за руку. Гермиона резко дёргается, едва не вырываясь. Лицо её пылает, глаза сверкают — в них злость, но под ней скрывается что-то большее: отчаяние, рана, которую она не может залечить.       — Отпусти! — срывается Гермиона. — Я не хочу сейчас ни с кем разговаривать!       Джинни сжимает её запястье крепче, но голос у неё мягче, чем обычно:       — Ты не можешь просто убежать. Ты только что послала их… при всех.       — Да! — выкрикивает Гермиона, вырывая руку. — И знаешь что? Я ни о чём не жалею! Они, блядь, ничего обо мне не знают! Они видят только то, что хотят! Я для них либо «идеальная подруга», либо «предательница». Средины нет!       Слова срываются почти криком, и в этот момент Гермиона понимает, что сама боится собственного голоса. Её злость рвёт наружу всё, что копилось неделями.       Джинни смотрит на неё с шоком. В её глазах — не осуждение, но растерянность:       — Я никогда не видела тебя такой… — шепчет она.       Гермиона задыхаясь оборачивается, опирается рукой о холодный камень стены. Голова кружится от переполняющих эмоций.       — Может, мне и нужно было стать такой, — глухо говорит она. — Потому что та «идеальная Гермиона», которую они знали, — она умерла. Они сами её убили.       Джинни молчит. Она хочет что-то сказать, но слова застревают. Она видит перед собой Гермиону, которую не узнаёт — злую, израненную, но настоящую.       Между ними повисает тишина, прерываемая только быстрым, тяжёлым дыханием Гермионы.       Гермиона стоит, тяжело дыша, руки сжаты в кулаки, глаза горят злостью. Джинни осторожно приближается, и, несмотря на колючее напряжение, решается обнять её.       Сначала Гермиона резко отталкивает, но не сильно — просто, чтобы показать: не надо.       — Ты даже не представляешь, через что я прохожу, Джинни, — её голос дрожит не от слёз, а от гнева. — Ты видишь только вершину, а всё остальное я таскаю одна.       Джинни крепче обнимает её, несмотря на сопротивление.       — Может быть, и не представляю. Но я здесь. И я не дам тебе оставаться одной.       Гермиона глубоко вдыхает, сердце всё ещё бьётся слишком быстро. Но она не отталкивает Джинни снова. Её плечи чуть расслабляются — всего на миг, но достаточно, чтобы признать: в этом объятии есть что-то нужное.       И тут из-за угла появляется знакомая фигура. Пэнси. Она идёт уверенной походкой, оглядывает обеих с головы до ног и останавливается рядом.       — Вот это картина, — тянет она, поднимая бровь. — Грейнджер в объятиях Уизли. Ожидаемо.       В её голосе есть привычная язвительность, но без яда. Наоборот, в её глазах — понимание. Она видит, что Джинни не враг, а просто держит Гермиону на плаву.       Гермиона тяжело выдыхает, выскальзывая из объятий Джинни.       — Издеваешься? Сейчас не время.       Пэнси слегка усмехается и пожимает плечами.       — Я не издеваюсь, Грейнджер. Просто если ты ещё минуту постоишь здесь с таким лицом, народ решит, что тебя списали со скрижали Гриффиндора. А это, между прочим, громкое событие.       Джинни бросает на неё недовольный взгляд, но Пэнси только качает головой.       — Расслабься, Уизли. Я здесь не ругаться. Если твоя подруга разнесла в щепки половину зала — то это уже моя забота.       Гермиона смотрит на обеих, ощущая странное смешение: злость всё ещё кипит, но рядом с ними становится легче дышать. Словно её груз на миг разделили двое — такие разные, но сейчас одинаково нужные.       Трое стоят напротив друг друга. В воздухе ещё висит эхо ссоры, и Гермиона всё ещё чувствует жар в груди, будто её сердце полыхает. Но рядом с Джинни и Пэнси — разными, почти противоположными — становится легче.       Пэнси поправляет мантию, щурит глаза и оглядывает обеих с привычной ленцой, за которой прячется внимательность.       — Ну что, продолжим спектакль прямо тут? — в её голосе насмешка, но мягкая, не колкая. — Или всё-таки найдём место, где не каждая вторая уши развесила?       Гермиона устало выдыхает.       — Я уже ничего не хочу. Только чтобы от меня отстали.       — Идеальное желание, — кивает Пэнси, — но, к сожалению, в Хогвартсе оно не исполняется. Поэтому предлагаю временный вариант: заброшенный класс на третьем этаже. Там тихо, там пусто, и, главное, там нет идиотов вроде Браун.       Джинни скрещивает руки на груди, её лицо насторожено.       — А с чего это тебе вдруг так важно, чтобы Гермионе было спокойно?       Паркинсон поворачивает голову к ней, ухмыляется.       — Может, потому что я не люблю, когда Грейнджер выглядит так, будто вот-вот рухнет? Это портит весь её образ «мисс совершенство».       Гермиона смотрит на Пэнси и впервые за день её уголки губ дрожат в слабой, почти невидимой улыбке.       — Спасибо, — шепчет она.       — Я же сказала, — Пэнси отмахивается, — это не ради тебя. Это ради моих глаз. Терпеть не могу унылых лиц рядом. И хватит уже меня благодарить. Меня это бесит.       Джинни хмыкает, качая головой.       — У тебя очень странные методы поддержки.       — Но ведь работают, — спокойно отвечает Пэнси и поворачивается к Гермионе. — Ну что, идёшь?       Гермиона смотрит сначала на одну, потом на другую. Внутри — усталость, злость и чувство, будто земля уходит из-под ног. Но сейчас, в этом странном союзе, она ощущает нечто новое: поддержку, которая приходит с двух совершенно разных сторон.       Она кивает.       — Иду.       И они втроём направляются по коридору. Джинни идёт ближе, будто готова подхватить, если Гермиона снова сорвётся, а Пэнси шагает чуть впереди, уверенная, спокойная, будто держит ситуацию под контролем.       А Гермиона чувствует, как с каждым шагом тяжесть внутри становится чуть легче.       Комната встречает их пылью и тишиной. Узкие окна пропускают лишь тусклый свет, и он ложится на парты длинными полосами. Воздух пахнет старыми книгами и камнем.       Пэнси первым делом садится на парту, вытянув ноги и привычно закуривая. В её позе — полная расслабленность, но глаза внимательно следят и за Гермионой, и за Джинни.       — Ну вот, — протягивает она, выпуская дым кольцом. — Трио дня. Одна только что разнесла в клочья своих бывших лучших друзей. Другая не знает, во что вообще вляпалась. И я — самая умная из нас, конечно.       Гермиона закатывает глаза, но уголки губ дрожат: впервые за день ей хочется усмехнуться.       — Ты невыносима.       — Но полезна, — парирует Пэнси, бросая на неё хитрый взгляд.       Джинни опускается на стул напротив, руки скрещены на груди. Она смотрит на Пэнси настороженно, но без вражды — скорее как на кого-то, кого до конца не понимает.       — Ты странно заботишься о Гермионе.       Пэнси усмехается, чуть приподняв бровь.       — Может, потому что кто-то должен это делать, пока вы, гриффиндорцы, заняты тем, что топите её глубже.       Джинни открывает рот, чтобы возразить, но встречает её взгляд — прямой, уверенный, слишком открытый. В этот момент её лицо краснеет едва заметно, и она быстро отводит глаза.       Гермиона замечает это движение — короткое, но красноречивое. Её сердце сжимается, но она делает вид, что ничего не заметила. Лучше молчать. Пусть это останется между ними.       — Вы обе… — Гермиона проводит рукой по лицу, устало вздыхая. — Вы обе делаете для меня больше, чем кто-либо за последнее время. И я… я не знаю, что бы я без вас делала.       Слова звучат тихо, но искренне. Джинни тут же берёт её за руку, крепко сжимает, и в её глазах — тепло и решимость.       — Я не дам тебе пройти через это одной, — шепчет она.       Пэнси усмехается, прикуривая вторую сигарету и протягивая её Гермионе.       — Вот и я не дам. Хотя мои методы, конечно, менее драматичные.       Гермиона берёт сигарету, затягивается и выпускает дым. Смотрит на обеих и впервые чувствует, что не одна.       Тишина между ними становится особенной — не неловкой, а наполненной. Скрытые чувства Пэнси к Джинни висят в воздухе, невысказанные, но ощутимые. Джинни будто чувствует их, и это заставляет её быть осторожнее в словах, чуть напряжённее в жестах.       А Гермиона… Гермиона сидит между ними и думает, что, может, впервые в жизни она не должна держать всё в себе.       Пыльный воздух постепенно становится мягче — словно даже стены отзываются на их присутствие. Гермиона сидит между Джинни и Пэнси, с сигаретой в пальцах, и впервые за последние дни ей удаётся выдохнуть.       — Знаете, — нарушает молчание Пэнси, откинувшись назад и закинув ногу на ногу, — мне всё равно смешно. Не так давно, ты, Грейнджер, шарахалась от меня, как от проклятой, а сегодня сидишь тут, куришь, как будто так всегда и было.       Её голос звучит с привычной насмешкой, но взгляд мягче.       Гермиона выпускает дым и чуть улыбается краешком губ.       — Возможно, тогда я просто ещё не поняла, что ты не так уж и ужасна.       — О, поверь, я ужасна, — ухмыляется Пэнси, делая затяжку. — Просто тебе везёт видеть мою… мягкую сторону.       — Мягкая сторона? — Джинни фыркает, но в её глазах появляется интерес. — Это та, где ты защищаешь Гермиону от Лаванды и называешь её мисс совершенство?       Пэнси поднимает бровь и смотрит на неё чуть дольше, чем нужно.       — Возможно. Но никому не вздумай об этом рассказывать. У меня репутация, знаешь ли.       Джинни встречает её взгляд — и резко отводит глаза, будто обожглась. На её лице появляется лёгкий румянец. Гермиона замечает это, и в груди что-то ёкает. Она делает вид, что занята пеплом на сигарете, но её сердце бьётся быстрее.       — Вы обе… — Гермиона выдыхает дым, слова выходят тихо, — помогаете мне не сойти с ума. Я думала, что потеряла всё: друзей, Тео… и себя тоже.       Джинни резко поднимает голову.       — Тео? — её голос полный удивления. — Подожди… ты имеешь в виду Нотта?       Гермиона напрягается, сердце вздрагивает, и слова застревают. Она не хотела говорить это вслух. Но Пэнси опережает её.       Паркинсон, с ленивой ухмылкой, выпускает облако дыма и произносит:       — Да, Уизли. Наш дорогой Тео и наша мисс совершенство были парочкой. Недолго, правда. Сегодня всё закончилось.       Гермиона бросает на неё острый взгляд.       — Пэнси!       — Что? — та пожимает плечами, будто рассказывает нечто банальное. — Лучше, чем если бы я начала читать твою трагическую автобиографию.       Джинни смотрит то на одну, то на другую, её глаза полны растерянности.       — Я… даже не знала. Почему ты мне не сказала, Гермиона?       Гермиона чувствует, как сердце сжимается. Вина снова поднимается тяжёлой волной. Она опускает взгляд, сжимает сигарету так сильно, что пепел осыпается на парту.       — Я… просто не могла. Всё случилось слишком быстро. И… — её голос срывается, — и я не хотела, чтобы ты смотрела на меня иначе.       Джинни долго молчит, потом тихо выдыхает.       — Глупая, — говорит она, и в голосе — мягкость, тепло, даже улыбка. — Ты могла бы сказать. Я всё равно осталась бы рядом.       Сердце Гермионы дрогнуло. Она поднимает взгляд — и видит, что в глазах Джинни нет ни осуждения, ни злости. Только забота.       Пэнси лениво улыбается, щурясь.       — Ну вот и разобрались. Уизли потрясена, Грейнджер — виновата, а я как всегда самая адекватная.       Гермиона качает головой, но уголки её губ дрожат в слабой улыбке.       — Спасибо, Пэнси. Правда.       Паркинсон отмахивается, но в её глазах мелькает то самое тепло, которое она всегда прячет за насмешкой.       А Гермиона впервые за день ощущает, что её мир, пусть и разрушенный, всё же может сложиться заново — с этими двумя рядом.       Разговор постепенно соскальзывает в более лёгкий тон. Пэнси отпускает колкости, Джинни закатывает глаза, Гермиона даже несколько раз смеётся — тихо, но искренне. Сигаретный дым рассеивается в воздухе, и в этой маленькой комнате кажется, будто они втроём существуют отдельно от всего Хогвартса.       Но время идёт, и вскоре звон колокола напоминает о том, что пора на занятия.       Пэнси с ленивой грацией спрыгивает с парты и стряхивает пепел с мантии.       — Ну что, мисс совершенство, — ухмыляется она, глядя на Гермиону, — готова вернуться в ад?       Гермиона встаёт медленно, чувствуя, как тепло этих минут растворяется, уступая место знакомой тяжести.       — Готова — нет. Но выбора у меня тоже нет.       Джинни касается её плеча.       — Если что — я рядом.       Эти слова помогают ей сделать шаг за дверь.       Когда Гермиона заходит в класс, на неё тут же обрушивается волна взглядов. Гриффиндорцы не пытаются скрывать — они открыто оборачиваются, перешёптываются, указывают глазами.       — Представляешь, она им так и сказала…       — При всех!       — Никогда бы не подумал, что Гермиона Грейнджер может так… выругаться.       Некоторые девушки шепчутся, прикрывая рты руками, парни переглядываются и ухмыляются. Но в этих ухмылках нет веселья — скорее, шок и недоверие.       Гермиона чувствует, как будто весь класс давит на неё. Каждый шёпот — словно укол, каждый взгляд — словно плеть. Ей кажется, что стены сжимаются, а воздух становится густым.       Она садится за парту, и спина автоматически выпрямляется, будто щитом прикрывая её внутреннюю слабость. Но рука, держащая перо, дрожит.       «Да, я сказала это. Я послала их. И что?» — в груди снова поднимается злость, но она тут же тонет в вине и усталости.       Она краем глаза замечает, как Гарри и Рон сидят впереди. Их плечи напряжены, головы склонены друг к другу. Они не смотрят на неё, но это игнорирование ещё хуже, чем злость. Оно холоднее.       А Лаванда, сидящая неподалёку, бросает на неё победный взгляд и театрально вздыхает так, чтобы все заметили. Её улыбка ядовита.       Гермиона вжимается глубже в скамью, пытаясь спрятаться за раскрытым учебником. Но сердце колотится, и в голове только одна мысль: они все видели. Все знают. И теперь я для них — не Гермиона Грейнджер. Я — скандал, позор, чужая.       Её гордость шепчет: «ты правильно сделала, они заслужили это. Но сердце вторит: а вдруг ты потеряла их окончательно?»       И с каждым шёпотом, с каждым взглядом она чувствует себя всё более одинокой.       — Никогда бы не подумал, что Гермиона может так выругаться…       — Она же всегда была «идеальной».       — Наверное, совсем слетела с катушек.       Гарри и Рон сидят впереди, плечом к плечу. Они делают вид, что её не существует. Не оборачиваются, не бросают ни единого взгляда. От этого холодно, почти больнее, чем если бы они кричали.       Лаванда, напротив, будто наслаждается вниманием. Когда преподаватель отворачивается, она наклоняется к соседке и нарочито громко говорит:       — Знаешь, мне кажется, она специально это сделала. Хотела привлечь внимание. Ну а что, если друзья отвернулись, надо же чем-то заняться.       Класс смеётся вполголоса. Гермиона стискивает перо так сильно, что оно едва не ломается. В груди поднимается злость, но сил отвечать нет. Она только глубже склоняется над пергаментом, стараясь не дать им увидеть, как ей больно.       На втором уроке ситуация повторяется. Учитель диктует материал, а Гермиона привычно записывает каждое слово — единственное, что помогает отвлечься. Но шёпот вокруг будто гудение улья.       — Слышал, она с Паркинсон теперь вместе сидит?       — Да после того, что было сегодня утром, неудивительно. Им же друг к другу дорога.       Эти слова режут сильнее, чем хотелось бы. Пэнси — её единственная опора сегодня утром. Но для них это предательство.       Гарри пару раз оборачивается, как будто хочет что-то сказать. Но каждый раз отворачивается обратно, сжимая губы в тонкую линию.       Лаванда снова не упускает шанса:       — Уж лучше бы она к слизеринцам пересела насовсем. Всё равно от неё толку теперь никакого.       Эти слова слышит даже преподаватель, и строго одёргивает её. Но урон уже нанесён: класс снова перешёптывается, а Гермиона ощущает, как внутри всё сжимается в тугой ком.       Последний урок перед обедом оказывается настоящим испытанием. Казалось бы, привычная рутина должна успокоить, но вместо этого всё внимание снова приковано к Гермионе.       Гриффиндорцы садятся группами, а она остаётся одна. Никто не хочет садиться рядом — будто она заразна. Она делает вид, что её это не волнует, но внутри сердце сжимается.       Каждый её ответ на вопрос преподавателя сопровождается перешёптыванием:       — Конечно, Грейнджер всегда тянет руку. Даже когда её никто не спрашивает.       — Хоть что-то у неё осталось.       Гарри и Рон упорно игнорируют её. Их молчание хуже всего. В нём — обида, злость и холодное «ты нам больше не нужна».       А Лаванда, довольная, что внимание всего класса на ней, при каждом удобном случае вставляет едкие комментарии.       — Интересно, сколько ещё продержится её маска. Сначала на друзей сорвалась, потом на учителей начнёт.       Смех одноклассников раздаётся снова.       Гермиона сидит, сжав зубы, и делает вид, что её это не трогает. Но внутри всё горит. Она чувствует, как отступает привычная уверенность, как подтачивается почва под ногами.       Я больше не своя здесь, — думает она, глядя на строки в учебнике, которые уже не различает. Я для них чужая.       К концу третьего урока она едва держится. В груди тяжесть, в голове шум. И только одна мысль звучит всё громче: «ей нужно дожить до ужиина и вырваться хотя бы на минуту из этого кошмара».       После уроков Гермиона поднимается по знакомой лестнице, в груди всё сжимается от злости, усталости и боли. После сегодняшнего дня у неё только одна мысль: «ей нужно выкурить хоть одну сигарету, иначе она просто сойдёт с ума».       Она толкает дверь и выходит на площадку башни. Холодный ветер сразу бьёт в лицо, принося с собой запах ночи. Гермиона делает несколько шагов и застывает.       У парапета, облокотившись на камень, стоит Малфой. Сигарета в пальцах, серые глаза устремлены в даль.       На секунду она хочет развернуться и уйти, но он оборачивается. Их взгляды встречаются.       — Грейнджер, — его голос звучит тихо, без привычной насмешки. На лице нет ни тени высокомерия, только усталость. — Мне… жаль. Всё то, что с тобой сегодня было.       Эти слова неожиданные. Настолько, что Гермиона не может ответить. Она застывает, чувствуя, как внутри всё обрывается.       Сигарета дрожит в пальцах, дыхание сбивается. И вдруг ноги сами подкашиваются. Она оседает на холодный каменный пол, уткнувшись лицом в ладони.       Слёзы вырываются без разрешения. Сначала тихо, потом сильнее. Всю тяжесть дня, все взгляды, осуждения, одиночество — всё это прорывается наружу.       Драко медлит, но затем подходит ближе. Он не пытается обнять её или заговорить — просто садится рядом, чуть в стороне. Его присутствие — тихое, но ощутимое.       — Ты не обязана держаться всё время, — произносит он низко. — Даже если весь твой факультет думает иначе.       Гермиона всхлипывает, прижимая колени к груди. Внутри её разрывает вина за Тео, боль от Гарри и Рона, усталость от слухов. Но рядом с ним, каким бы странным это ни казалось, слёзы текут свободнее.       — Я… я больше не могу, — выдыхает она сквозь слёзы. — Я устала быть сильной. Устала притворяться, что мне всё равно.       Драко опускает взгляд, сигарета гаснет в его пальцах. Он молчит, но его тишина — это не равнодушие, а молчаливая поддержка.       Ветер шевелит её волосы, а он просто сидит рядом, позволяя ей выплакать то, что слишком долго было заперто внутри.       И в этом странном молчании Гермиона чувствует: она не одна.       Слёзы понемногу стихаю, но Гермиона всё ещё сидит на холодном полу, уткнувшись в колени. Малфой рядом, его плечо почти касается её, и в этой близости есть странное ощущение — будто они разделяют одну и ту же тишину.       Он глубоко вдыхает, как будто решаясь, и наконец говорит:       — Я собираюсь взять паузу с Асторией.       Гермиона поднимает на него покрасневшие глаза. Внутри — удивление и что-то ещё, осторожная надежда, которая тут же смешивается с виной.       — Почему ты мне это говоришь? — её голос дрожит, но не от слёз, а от того, что внутри всё переворачивается.       Драко смотрит прямо в неё, его взгляд серьёзен, лишён привычного высокомерия.       — Потому что я понимаю, каково тебе, — он на секунду отводит глаза, будто признавать это вслух тяжело. — Ты рассталась с Теодором. И, хоть он мой друг, я не могу отрицать очевидное.       Гермиона напрягается, сердце начинает колотиться быстрее.       — Очевидное? — почти шёпотом.       Драко усмехается без радости:       — Эти чертовы видения. Они связывают нас. Они делают всё сложнее, чем должно быть. Мы оба чувствуем одно и то же, и неважно, насколько мы пытаемся сопротивляться.       Она отворачивается, глядя в темноту за парапетом. В груди тяжело. Всё, что он говорит — правда, но именно поэтому это страшнее всего.       — Тео не заслуживал этого, — произносит она с горечью. — Я чувствую себя отвратительно.       — Я тоже, — признаётся Малфой тихо. — Астория… она ни в чём не виновата. Но когда я рядом с тобой, всё остальное будто перестаёт существовать.       Эти слова пронзают Гермиону. Горло сжимается, дыхание становится прерывистым. Она чувствует, как их тянет друг к другу снова — эта сила, от которой невозможно сбежать.       — Это неправильно, — шепчет она. — Но я… не могу отрицать.       Драко чуть поворачивается к ней ближе, их колени почти касаются. Его голос становится мягче:       — Знаешь, в этом и проблема. Мы оба не можем.       На несколько секунд между ними воцаряется молчание, наполненное тяжёлым дыханием и стуком сердец. Гермиона закрывает глаза, чувствуя, что если посмотрит на него ещё раз, то сорвётся.       Внутри её разрывает вина перед Тео, страх потерять друзей, и в то же время — это всепоглощающее притяжение, от которого не сбежать. И впервые за долгое время она признаёт: Драко Малфой понимает её так, как не понимает никто другой.       Гермиона наконец вытирает слёзы ладонями, но глаза всё ещё красные. Драко курит, сидя рядом, и после долгой затяжки бросает взгляд на неё.       — Знаешь… — он чуть щурится, будто оценивает её силу. — Это было круто. Утром. Когда ты подошла к нашему столу. Так открыто, без колебаний. Пол Хогвартса чуть не подавился овсянкой.       Гермиона тихо смеётся сквозь остатки слёз. Смех неловкий, но облегчение всё же прорывается.       — Я просто… устала прятаться, — признаётся она. — И Пэнси тогда сказала… что хватит уже играть в эти тайные встречи.       — Она права, — Драко усмехается. — Знаешь, в чём дело? Поттер и Уизли слишком глупы. Они зациклены на своих предрассудках, на своей картине мира, где Слизерин — зло, а Гриффиндор — добро. Из-за этого они не видят очевидного.       Эти слова больно отзываются в груди Гермионы. Она знает, что он прав.       — Да, — медленно отвечает она. — Но есть вещи, в которых они всё же нуждаются. И им действительно необходима помощь… в том, что они делают.       Она замолкает, сжимая губы. Мысль о крестражах тут же жжёт её изнутри. О том, что теперь она не с ними, а значит — лишена возможности помогать.       — А теперь, — продолжает она с горечью, — я не могу и даже не хочу им помогать. И это ужасно, потому что речь идёт о действительно важном.       Драко поворачивает голову и вглядывается в неё внимательнее. Его взгляд острый, цепкий.       — Важно настолько, потому что связано с Тёмным Лордом?       Сердце Гермионы замирает. Внутри всё сжимается от ужаса и осознания, что он видит больше, чем ей бы хотелось. Взгляд серых глаз прожигает её насквозь, будто он ждёт подтверждения.       Губы пересыхают. Она отворачивается, глядя на небо.       Сказать? Промолчать?       Она чувствует, что если произнесёт хоть слово лишнее, назад дороги уже не будет.       Гермиона молчит, взгляд прикован к далёким огням Хогвартса. Внутри её крутит от боли: «я не могу ему сказать… я не имею права…»       Малфой внимательно наблюдает за ней. В его глазах — сомнение, решимость и что-то ещё, похожее на страх. Он медленно выпускает дым, но пальцы, держащие сигарету, дрожат едва заметно.       — Я тоже кое-что знаю, — произносит он низко, словно каждое слово весит тонну.       Гермиона резко оборачивается. Сердце замирает, а потом начинает биться быстрее.       — Что… что ты имеешь в виду? — её голос чуть срывается.       Драко не отвечает сразу. Он отводит взгляд, будто боится её реакции.       — Это опасно, Грейнджер. Опасно даже произносить вслух, — он сжимает челюсть, взгляд устремлён куда-то в тьму. — Но знай… то, о чём ты говорила… то, с чем связаны Поттер и Уизли… Я в курсе. И больше, чем ты думаешь.       У Гермионы по спине пробегает холодок. Она чувствует, как будто земля под ногами уходит.       — Откуда? — почти шёпотом.       Драко медлит, пальцы сжимают сигарету так, что та чуть не ломается. В груди у него всё пылает от тяжести того, что он собирается сказать.       — Есть… источники, — наконец произносит он. — Которым ты бы не поверила. Но если коротко… у некоторых людей, намного ближе ко мне, чем ты можешь представить, есть связи с Орденом.       Гермиона замирает. Внутри всё леденеет. Она понимает, что он говорит — пусть не прямо, но намёк слишком ясен. Родители Малфоя.       — Ты… — её дыхание перехватывает. — Ты хочешь сказать, что твоя семья…       Драко резко обрывает, его голос твёрдый и напряжённый:       — Стоп. Я не должен был даже заводить этот разговор. Это не только моё дело, и не только моя жизнь. Ты не понимаешь, насколько всё опасно.       Его руки дрожат, но взгляд пронзителен, серьёзен. В этот момент он не выглядит высокомерным слизеринцем — только человеком, который несёт на плечах слишком опасный груз.       Гермиона чувствует, как в груди переплетаются шок, ужас и… доверие. Это доверие пугает её больше всего.       — Почему ты говоришь это мне? — тихо спрашивает она.       Драко смотрит прямо ей в глаза. Его голос — глухой, напряжённый, почти сорванный:       — Потому что ты единственная, кто может понять, каково это — жить с тайной, которая может стоить жизни.       И от этих слов у Гермионы внутри что-то срывается. Она впервые ощущает, что они стоят на одной стороне. Не в смысле факультетов или союзов. А в смысле одиночества перед лицом слишком большой правды.       Ветер гудит в проёмах башни, ночь кажется гуще и холоднее, чем обычно. Но Гермиона почти не чувствует холода — её сердце колотится так сильно, что кровь пульсирует в висках.       Она смотрит на Малфоя, пытаясь осознать услышанное. Его лицо напряжено, губы сжаты в тонкую линию. Словно каждое сказанное им слово могло сорваться и обрушить целый мир.       — Ты понимаешь, что это значит? — шепчет она. Её голос дрожит, но не от страха за себя, а от осознания того, насколько опасное доверие он только что проявил.       Драко усмехается — глухо, без радости.       — Конечно, понимаю. Поэтому и не должен был открывать рот.       Он резко тушит сигарету о камень и отбрасывает её в сторону. Его руки сцеплены, будто он держит самого себя, чтобы не сорваться.       — Если кто-то узнает… — его голос срывается, он делает паузу. — Это уничтожит мою семью. И меня вместе с ними.       Гермиона глубоко вдыхает, пытаясь совладать с нахлынувшими эмоциями. Шок ещё не отпустил её, но поверх шока — другое. Тяжёлое, но тёплое чувство: он доверился ей.       Она смотрит на него, и её голос становится мягче, теплее:       — Я никому не скажу. Никогда.       Слова звучат искренне, но внутри Гермиона чувствует тяжесть клятвы, которую сама на себя возложила. Теперь эта тайна становится частью её.       Драко поворачивает голову, их взгляды встречаются. Его серые глаза впервые лишены маски — в них страх, усталость и, неожиданно, благодарность.       — Не знаю, почему я тебе верю, — тихо произносит он. — Но верю.       Эти слова трогают её до глубины. Она ощущает, как между ними возникает невидимая нить. Не только из-за видений, не только из-за запретного влечения. А теперь ещё и из-за тайн, которые они вынуждены хранить вместе.       Она чувствует, как внутри поднимается дрожь. Это опасно. Слишком опасно. Но одновременно — странно утешающе.       — Драко, — она произносит его имя мягко, впервые без нотки осуждения. — Мы оба носим слишком многое. И если это останется только в нас… оно нас уничтожит.       Он смотрит на неё, в его глазах вспыхивает что-то горячее, мимолётное, но тут же сменяется холодной решимостью.       — Значит, нам придётся держаться друг за друга, — произносит он тихо, почти как обещание.       Эти слова повисают в воздухе, гулко отзываясь в груди Гермионы.       И в этот момент она понимает: теперь их связывает не только прошлое и не только страсть. Но и тайны, которые могут стоить жизни.

*****

      Шум Большого зала сегодня давит на Гермиону больше, чем когда-либо. Каждый смех, каждый звон столовых приборов кажется громче обычного. Она садится рядом с Джинни, опуская глаза в тарелку, будто надеется стать невидимой.       Но невидимой она не становится. Взгляды ощущаются почти физически: кто-то перешёптывается, кто-то откровенно пялится. «Это всё из-за того, что я сказала Гарри и Рону…» — обжигающая мысль снова и снова всплывает в голове.       Джинни наклоняется ближе, её голос тихий, но уверенный:       — Не обращай внимания. Пусть думают, что хотят.       Гермиона благодарно кивает, но тяжесть в груди не уходит. Она поднимает глаза — и замечает. За столом Слизерина, среди шумных разговоров, Пэнси на секунду оборачивается. Их взгляды пересекаются. И Гермиона видит там не осуждение, не насмешку — поддержку. Едва заметный кивок, который значит больше, чем любые слова.       Это даёт ей крохотную опору.       Но тут раздаётся слишком громкий голос Лаванды:       — Ну что, видели, как наша мисс идеальная теперь общается с Паркинсон? Не удивлюсь, если она и с Малфоем скоро в обнимку сидеть будет.       Несколько студентов прыскают от смеха. Гермиона замирает, щеки вспыхивают. Злость и стыд смешиваются внутри, и на секунду ей хочется снова сорваться.       Но Джинни не даёт. Она резко поворачивается к Лаванде, глаза сверкают.       — Заткнись, — бросает она резко и громко. — Никто не хочет слушать твой идиотский лепет.       Тишина накрывает их стол. Несколько человек ошарашенно таращатся на Джинни. Лаванда открывает рот, чтобы возразить, но встречает такой взгляд, что слова застревают в горле.       Гермиона в этот момент чувствует прилив благодарности. Глаза предательски щиплет, но она сдерживается. Она тихо шепчет Джинни:       — Спасибо.       — Всегда, — отвечает та коротко и уверенно, будто это даже не обсуждается.       Гермиона снова поднимает взгляд — и в этот раз её сердце на секунду сжимается. За столом Слизерина Малфой сидит рядом с Асторией Гринграсс, но краем глаза всё равно смотрит на неё. Это ощущение поддержки и опасности одновременно обжигает.       А место напротив, где обычно сидел Тео, пустует. Его отсутствие давит, как немой укор.       И среди всего этого хаоса, насмешек и шёпотов Гермиона впервые за день ощущает: да, её мир рушится, но у неё всё же есть те, кто остаётся рядом.       Шум постепенно стихает: студенты заканчивают трапезу, кто-то уже выходит из-за столов. Гермиона старается сосредоточиться на еде, но аппетита нет — только ком в горле. Джинни что-то тихо рассказывает, пытаясь отвлечь её, но мысли всё равно возвращаются к осуждающим взглядам.       И вдруг шум вокруг стихает. Гермиона чувствует, как внимание зала перемещается. Подняв глаза, она видит Пэнси Паркинсон, уверенной походкой идущую прямо к столу Гриффиндора.       Гул перешёптываний поднимается мгновенно. Слизеринка у нашего стола? Это кажется почти невозможным.       — Грейнджер, — Пэнси останавливается прямо рядом с ней и без всяких колебаний берёт за руку. — Пошли.       Тишина длится секунду. А потом раздаётся ядовитый голос Лаванды:       — Ну конечно. Наша мисс всезнайка решила, что ей теперь лучше со Слизерином. Скоро, может, и в чёрные мантии переоденется.       Несколько человек прыскают. Гермиона застывает, готовая провалиться сквозь землю. Но Пэнси даже не моргает. Она резко оборачивается к Лаванде, глаза сверкают.       — Слушай, Браун, — её голос громкий и идеально чёткий. — Если бы пустые головы издавали звук, ты бы заглушала весь Хогвартс.       За столом кто-то прыскает от смеха, кто-то ахает. Щёки Лаванды вспыхивают, она открывает рот, но Пэнси уже отворачивается, полностью игнорируя её существование.       Но тут вмешивается Рон, сдерживая раздражение:       — Гермиона, серьёзно? Со Слизерином? С Паркинсон?!       Гарри смотрит так же — с недоверием, разочарованием.       Пэнси бросает на них холодный взгляд и фыркает:       — Вы двое вообще кто такие, чтобы её жизнь обсуждать? Один не может сделать шаг без мамочки в письмах, другой до сих пор думает, что мир крутится вокруг его шрама.       Гул по залу становится громче. Джинни округляет глаза, но едва заметная улыбка всё же проскальзывает.       Гермиона же чувствует, как сердце колотится так сильно, что готово выпрыгнуть. Стыд и облегчение смешиваются: стыд — за то, что всё это происходит при всех; облегчение — потому что кто-то наконец за неё встал и заткнул тех, кто только и делал, что нападал.       — Итак, Грейнджер, — Пэнси снова поворачивается к ней, сжимая руку крепче. — Пошли, пока я не передумала быть такой доброй.       Она тянет Гермиону из-за стола. Та послушно поднимается, чувствуя на себе сотни взглядов. В груди бурлит: смущение, страх, и одновременно странное чувство свободы.       Она идёт за Пэнси к выходу из зала, слыша за спиной шёпоты и возмущённые голоса. Но в её руке — крепкая хватка Пэнси. И это становится якорем, удерживающим от того, чтобы сломаться.       Дверь захлопывается за их спинами, и тяжёлый гул Большого зала остаётся где-то далеко. Здесь — полумрак, запах пыли и старых книг, трещины на камне. И тишина, в которой Гермиона наконец может дышать свободнее.       Пэнси отпускает её руку и с шумом бросает свою сумку на старую парту. Она выглядит абсолютно спокойной, будто то, что произошло только что перед всем Хогвартсом, было обычной прогулкой.       — Ну и цирк, — хмыкает она, оглядываясь по сторонам. — Но, знаешь… стоило того, чтобы увидеть рожу Браун, когда я её заткнула.       Гермиона прижимает ладони к лицу и тяжело выдыхает. Сердце всё ещё колотится, будто она пробежала марафон.       — Ты… ты сошла с ума. Весь зал смотрел.       Пэнси ухмыляется, доставая из сумки нечто тяжёлое и обёрнутое в ткань. С глухим стуком о стол она ставит две бутылки вина.       — Ага, и что? Пусть смотрят, — она ловко срывает ткань, демонстрируя тёмное стекло. — А теперь, Грейнджер, пришло время напиться.       Гермиона вскидывает брови, её глаза расширяются.       — Что?..       — Ты всё правильно услышала, — перебивает Пэнси, доставая два стакана, явно прихваченные из Большого зала. — Сегодня у тебя был полный ад. И, как твоя подруга, я официально беру на себя задачу: вытравить из тебя всё это дерьмо хотя бы вином.       Гермиона сначала пытается возразить — привычка, которая всегда заставляла её держать лицо. Но слова застревают. В груди поднимается тяжесть, смешанная с усталостью. И вдруг она понимает: ей правда хочется хоть ненадолго отключить голову.       Она опускается на стул, проводит ладонью по лицу и улыбается устало, почти обречённо.       — Ты сумасшедшая, Паркинсон.       Пэнси разливает вино в стаканы, её ухмылка становится шире:       — Спасибо, я стараюсь.       Они чокаются. Гермиона впервые за день чувствует, как напряжение немного спадает. Горло обжигает терпкий вкус, голова слегка кружится, но вместе с этим приходит долгожданное облегчение.       Пэнси, усевшись напротив, смотрит на неё испытующе и говорит, уже мягче, чем обычно:       — Видишь? Иногда, чтобы выжить в этом гадюшнике, нужно просто напиться и посмеяться.       И Гермиона впервые за весь день позволяет себе хриплый, но искренний смех.       Вино разливается по венам лёгким жаром, снимая оковы усталости. Гермиона сидит, привалившись к спинке стула, и впервые за день ощущает, как её плечи перестают быть каменными.       Пэнси, напротив, уже во всю играет роль хозяйки бала. Она жестикулирует с бокалом в руке, язвит на все темы подряд, но каждая её колкость звучит так, что Гермионе не хочется обижаться — наоборот, она впервые смеётся. Настоящим, звонким смехом, которого в ней давно не было.       — Знаешь, — говорит Пэнси, откинувшись на стол, — я всё ждала, когда ты наконец пошлёшь Поттера с Уизли. Думала, это случится ещё на третьем курсе. Но, видимо, понадобились я и бутылка вина, чтобы ты обрела смелость.       Гермиона вскидывает брови, но уголки её губ дрожат от улыбки.       — Я не обрела смелость, Паркинсон. Я просто сорвалась.       — Да плевать, — отмахивается та, делая глоток. — Видела их лица? Это было прекрасно.       Гермиона закрывает лицо руками и смеётся сквозь усталость. Её сердце, сжатое весь день, впервые отпускает.       Молчание на миг. Потом она выдыхает и шепчет, почти не глядя на Пэнси:       — Я чувствую себя ужасно. С Тео… и со всеми. Словно я предаю всех сразу.       Пэнси чуть склоняет голову, её язвительная маска соскальзывает. Взгляд становится серьёзнее, мягче. Она кладёт локоть на стол, опирается подбородком на руку.       — Гермиона, послушай. Ты не машина. Ты не можешь всё контролировать. Тебя тянет туда, куда тянет. И если кто-то не выдержает — это их проблема.       Эти слова ударяют в самое сердце. Гермиона чувствует, как слёзы снова подступают, но уже другие — не от боли, а от того, что кто-то наконец произнёс то, что она боялась сама себе признаться.       — Ты… удивляешь меня, Паркинсон, — шепчет она.       — Привыкай, — ухмыляется Пэнси и протягивает ей ещё один бокал. — Я вообще полна сюрпризов.       Их стаканы снова сталкиваются. Вино кружит голову, и вместе с ним приходит ощущение странной лёгкости. Гермиона смеётся чаще, её голос звучит живее. Пэнси подшучивает над всем подряд — над её взлохмаченной причёской, над тем, как она слишком серьёзно говорит даже под вином, над тем, что Гермиона «слишком хорошая девочка, чтобы курить и пить, но смотрите на неё сейчас».       И Гермиона, к собственному удивлению, не спорит. Она улыбается, пьёт и чувствует: впервые за долгое время кто-то видит её не как символ, не как «Гермиону-правильную», а как человека, которому тяжело.       В груди всё ещё ноет вина, но поверх неё расползается тёплое чувство — будто у неё появилась настоящая опора.       И когда они обе уже смеются громко, почти истерично, Гермиона вдруг ловит себя на мысли: а может, именно этого ей так не хватало?       Смех гулко отражается от каменных стен. Пыльные парты, забытые кем-то книги, даже трещины в камнях — всё это кажется фоном для их маленького убежища, где на пару часов можно забыть обо всём.       Гермиона с трудом выдыхает после очередной шутки Пэнси, прижимая руку к животу — смеяться уже больно, но приятно. Щёки горят — и от смеха, и от вина.       — О, Мерлин, Паркинсон, — Гермиона вытирает выступившие слёзы смеха. — Ты невозможная.       — Да, я знаю, — самодовольно улыбается Пэнси, делая большой глоток. — Это моё второе имя.       Они снова чокаются. На этот раз вино заходит мягче, и в голове становится чуть тяжелее, а мысли — легче.       Гермиона опускает стакан, на секунду задумывается, а потом решается: — Слушай… Можно спросить?       — Ммм, — протягивает Пэнси, вытягивая ноги и делая вид, что уже слишком расслаблена, чтобы держать осанку. — С тебя — тайна в ответ.       — Договорились, — кивает Гермиона. Она нервно перебирает пальцами край стакана. — Как ты поняла, что тебе нравятся девушки? Ведь… — она запинается, но продолжает: — ты же встречалась с Малфоем.       В воздухе повисает тишина, но не тяжёлая — скорее, задумчивая. Пэнси чуть ухмыляется, но её глаза становятся серьёзнее.       — А вот так и поняла, — пожимает она плечами. — Встречалась, да. И знаешь, всё было… правильно. Он красивый, умный, все завидовали. Но внутри что-то не щёлкало. Всё было «как надо», но не «как хочется».       Гермиона слушает, чувствуя, как её сердце сжимается от странной смеси любопытства и уважения.       Пэнси продолжает, уже более спокойно:       — Потом появилась одна девушка. Я смотрела на неё, и у меня внутри всё горело, сердце колотилось, дыхание сбивалось… И я поняла: вот оно. То, чего не было раньше.       Она усмехается, но без яда:       — Так что, Грейнджер, никакой драмы. Просто однажды понимаешь, что тебя больше тянет туда, где ты настоящая.       Гермиона кивает, и в её глазах — восхищение. Она пьёт ещё глоток вина, чтобы скрыть улыбку.       — Знаешь, Паркинсон, я всегда думала, что ты… ну… другая. Холодная, колкая, бездушная.       — Спасибо, я тронута, — перебивает Пэнси с широкой ухмылкой.       Обе снова смеются. Но Гермиона всё же договаривает:       — А сейчас я понимаю, что ты настоящая. И в этом есть сила.       Эти слова задевают Пэнси больше, чем она готова показать. Она отводит взгляд, но уголки её губ дрогнули.       — Не слишком увлекайся комплиментами, Грейнджер. А то я ещё подумаю, что ты влюбилась, — отшучивается она.       И снова смех наполняет комнату, вино разбавляет тяжесть, а в груди Гермионы впервые за долгое время становится легче.       Вино приятно жжет в груди, голова чуть кружится. Смех не утихает — они перебрасываются шутками, рассказывают нелепые истории, и кажется, будто мир за пределами комнаты перестает существовать.       Пэнси откидывается на спинку стула, прищуривается и с хитрой улыбкой смотрит на Гермиону.       — Ладно, твоя очередь. Тайна на тайну.       Гермиона напрягается.       — Ну?       — Ладно, Грейнджер, пора к самому интересному, — она наклоняется ближе, её глаза сверкают от озорства. — Секс. Как нравится, где и с кем было.       Гермиона заливается краской, но тут же смеётся в ответ.       — Ты неисправима.       — Да-да, знаю, — отмахивается Пэнси. — Ну? Удиви меня. Хотя, — она театрально вздыхает, — подозреваю, у тебя там всё скучно и по расписанию.       Гермиона прикусывает губу, задумчиво смотрит в бокал, а потом неожиданно усмехается.       — Если честно… у меня был довольно приличный опыт.       Пэнси чуть не поперхнулась вином.       — Что?!       Гермиона смеётся, но голос у неё чуть дрожит — от смущения и азарта.       — С Сэмом… было всякое. Мы экспериментировали. И не только в его комнате.       — Ты шутишь, — Пэнси таращит глаза, но в её взгляде уже интерес.       — Никаких шуток, — Гермиона краснеет, но продолжает. — В библиотеке с Тео… тоже.       Пэнси хлопает себя ладонью по колену и разражается громким смехом.       — О, Мерлин! Гермиона Грейнджер и библиотека! Да если бы кто-то узнал, у всей школы случился бы нервный срыв.       Гермиона смеётся вместе с ней, но в её глазах блеск — смесь смущения и гордости.       — Вот видишь, Паркинсон. Ты думала, что я скучная правильница.       Пэнси вскидывает бокал и кивает с видом судьи.       — Я официально беру свои слова назад. Грейнджер, ты умеешь удивлять.       Вино льётся снова, разговор разгорается. Они уже без стеснения перебрасываются историями — Гермиона рассказывает намёками, не вдаваясь в слишком интимные детали, но Пэнси слышит достаточно, чтобы быть поражённой.       — Честно, — смеётся Пэнси, поднося бокал к губам, — я теперь никогда не смогу спокойно заходить в библиотеку.       Обе снова смеются, и смех этот тёплый, настоящий. Гермиона чувствует лёгкость, которой давно не испытывала: она делится самым личным — и её не осуждают, не шепчутся за спиной, а принимают.       А Пэнси, глядя на неё с хитрой улыбкой, думает: эта девочка умеет хранить куда больше тайн, чем можно было предположить.       Смех ещё не стих, а вино уже разогрело кровь. Гермиона всё ещё прикрывает лицо ладонями, краснея от своих признаний, а Пэнси хохочет, откинувшись на стул.       — О, Грейнджер, — вытирает она слезу смеха. — Я теперь каждый раз, когда увижу тебя с книжкой, буду думать совсем не о знаниях.       Гермиона фыркает, но тоже смеётся. В груди у неё лёгкость, странное ощущение свободы. Она сказала то, что никогда никому бы не доверила — и Пэнси не только не осудила, а ещё и сделала это смешным.       — Ладно, — Гермиона, всё ещё краснея, поднимает на неё взгляд. — Теперь твоя очередь. Тайна на тайну, помнишь?       — Хм, — Пэнси делает глоток вина, прищуривается и играет бокалом. — Ну, раз уж мы такие честные…       Она наклоняется ближе, её голос понижается, приобретая заговорщицкие интонации:       — Скажем так, Малфой был у меня далеко не единственным опытом.       Гермиона моргает, чувствуя, как сердце на миг подпрыгивает.       — В смысле?       — В смысле, — Пэнси ухмыляется, — что я всегда была любопытной. С парнями — да. Но однажды… — она делает паузу, наслаждаясь напряжением, — я попробовала и с девушкой.       Гермиона ошеломлённо распахивает глаза. Щёки тут же наливаются краской.       — Ты… правда?       — Ага, — Пэнси улыбается лениво, но в глазах искры — ей нравится этот эффект. — И знаешь что? Это было совершенно другое. Более… — она делает паузу, подбирая слово, — чувственное. Девушки внимательнее.       Гермиона чувствует, как у неё перехватывает дыхание. Стыд и любопытство смешиваются, сердце бьётся быстрее. Она прячет взгляд в бокал, а внутри пульсирует вопрос: каково это было? Но вслух она его не произносит.       Пэнси замечает её смущение и довольно улыбается.       — О, не смотри на меня так, будто я предложила тебе повторить. Хотя… — она хмыкает, — никогда не зарекайся.       Гермиона закашливается от вина, уши горят, но она смеётся. Внутри всё бурлит — и смущение, и азарт, и какая-то странная гордость за то, что Паркинсон так легко об этом говорит.       — Ты невозможная, — выдыхает она, качая головой.       — Я — великолепная, — поправляет Пэнси, поднимая бокал. — И теперь у нас обеих есть тайны, которые никто бы не поверил, если б услышал.       Они снова чокаются, смех срывается почти одновременно. Но за смехом — тепло, доверие и ощущение, что их дружба переступила какую-то важную грань.       Гермиона чувствует, как в груди расправляется что-то давно сжатое. И впервые за очень долгое время ей спокойно — потому что рядом человек, которому можно доверить даже самое запретное.       Вино почти на донышке, лица раскраснелись, смех стал тише, но глубже. Их разговор, начавшийся с подколов, постепенно перешёл на откровенные признания.       — Так вот, — Пэнси делает медленный глоток и лениво усмехается, её взгляд цепляется за Гермиону чуть дольше, чем раньше. — Если честно… меня всегда заводила не сама близость, а ожидание. Слова, взгляды, момент до… он куда горячее, чем само «во время».       Гермиона чувствует, как внутри что-то отзывается на эти слова. Щёки вспыхивают снова, но не только от вина. Она отводит взгляд, улыбка упрямо дрожит на губах.       — У меня… — её голос становится тише, но она продолжает, — всё наоборот. Когда дело уже происходит — я будто растворяюсь. И… это чувство, когда ты теряешь контроль… — она запинается, сглатывает. — Оно страшное, но восхитительное.       Пэнси замолкает на секунду, изучая её взглядом. На её лице появляется хитрая ухмылка, но в глазах — не только насмешка, там блеск любопытства.       — Ммм, кто бы мог подумать, что мисс «всегда всё под контролем» мечтает именно о том, чтобы контроль потерять, — произносит она с ленивым удовольствием.       Гермиона краснеет ещё сильнее, но смех прорывается сам.       — Замолчи, Паркинсон.       — Даже не подумаю, — усмехается та и подаётся чуть ближе. Их колени почти касаются, и это «почти» заставляет Гермиону затаить дыхание.       В комнате повисает пауза. Смех уходит на второй план, его сменяет тёплое напряжение. Вино делает мысли размытыми, но чувства — обострёнными. Каждое движение становится заметным, каждое слово — чувственным.       Гермиона вдруг понимает, что сердце бьётся быстрее не только из-за смущения. В груди поднимается волнение, которое очень похоже на… возбуждение.       Пэнси, кажется, чувствует то же самое. Она лениво крутит бокал, но взгляд не отрывает от Гермионы. Голос становится ниже, мягче, почти интимным:       — И всё же, Грейнджер… я начинаю подозревать, что в тебе куда больше огня, чем ты сама готова признать.       Гермиона отвечает взглядом, и этот миг будто растягивается. Внутри всё дрожит — от вина, от слов, от того, что она позволяет себе быть настоящей.       Она чувствует, как сердце бьётся в груди слишком быстро, будто она бежала по лестнице на башню. Но она всего лишь сидит здесь, в полутёмном кабинете, напротив Пэнси. Её щеки горят, вино играет в крови, и каждое слово, сказанное вслух, будто лишает её привычной брони.       Пэнси медленно проводит пальцем по краю стакана, её взгляд тяжёлый, цепкий. Она словно играет с Гермионой, смакуя каждую её реакцию.       — Знаешь… — голос Паркинсон стал ниже, тише, почти хриплым. — Ты сама не понимаешь, как это выглядит. Весь день — сдержанная, собранная. А сейчас… сидишь передо мной, красная, дыхание сбивается.       Гермиона опускает взгляд, но её выдаёт дрожь пальцев, которыми она держит бокал. Внутри у неё всё сжимается и раскрывается одновременно. Стыдно. Смущающе. Но и сладко оттого, что её так видят.       — Ты издеваешься, — выдыхает она, но это звучит слишком слабо, чтобы быть протестом.       Пэнси наклоняется чуть ближе, и их колени почти соприкасаются. Она не касается — и именно это «почти» становится невыносимым. Между ними натянута тонкая нить, и Гермиона ощущает её каждой клеткой.       — Может быть, — усмехается Паркинсон. — Но, если честно, эти разговоры заводят меня больше, чем я думала.       Эти слова ударяют в Гермиону сильнее, чем вино. В груди всё взрывается жаром, дыхание рвётся, она не знает, куда деть глаза. Щёки пылают, тело откликается слишком явно.       Она поднимает взгляд, и их глаза встречаются. В этот момент тишина гуще вина. Никаких насмешек, никакой иронии.       Тишина между ними вязкая, как густой мёд. Вино приятно кружит голову, но всё сильнее туманит границы между «можно» и «нельзя». Гермиона ощущает, как каждое слово Пэнси остаётся внутри неё надолго, слишком долго.       Паркинсон слегка прищуривается, глядя прямо в глаза Гермионе, и губы её изгибаются в ленивой, почти хищной улыбке.       — Знаешь, — начинает она, облокачиваясь на стол так, что их лица оказываются ближе, чем нужно. — Мы с тобой можем сколько угодно болтать о том, кто с кем спал, у кого как было... Но одно дело — слова. Другое — практика.       Гермиона вздрагивает, в груди всё сжимается, и сердце бешено колотится. Она открывает рот, чтобы что-то возразить, но слов нет.       Пэнси не отводит взгляда. Наоборот — чуть наклоняется вперёд, так, что их колени уже касаются.       — Я говорю о простом эксперименте, — продолжает она всё тем же лёгким тоном, как будто обсуждает домашнее задание. — Ты умная девочка, должна понимать. Проверить… — её взгляд скользит по лицу Гермионы и замирает на губах, — каково это.       Гермиона чувствует, как её бросает в жар. Она хочет отодвинуться, но тело предательски остаётся на месте. В голове отчаянный шум — это безумие, это неправильно, ты не можешь. Но внизу живота нарастает предательское тепло, которое глушит все эти протесты.       — Пэнси... — её голос звучит хрипло, слишком тихо. — Это… это глупо.       Паркинсон усмехается, и в этой усмешке нет злобы — только азарт и тень ожидания.       — Может и глупо. — Она наклоняется ближе, и их дыхание смешивается. — Но иногда самые глупые идеи оказываются самыми захватывающими.       У Гермионы дрожат пальцы, дыхание сбивается, и она понимает, что стоит ещё чуть-чуть — и она потеряет контроль.       Она не знает, чего боится больше — сорваться или оттолкнуть.       Воздух между ними тяжелеет. Гермиона слышит стук своего сердца так отчётливо, будто оно гремит на всю комнату. Она пытается вдохнуть глубже, но грудь сжимается, и дыхание выходит прерывистым.       Пэнси всё ближе. Её лицо всего в нескольких сантиметрах, глаза блестят азартом и каким-то мягким вызовом. Она будто проверяет, на что Грейнджер готова ради этого мгновения.       — Ты дрожишь, — шепчет Паркинсон, едва заметно касаясь пальцами её руки. Лёгкое прикосновение обжигает сильнее, чем любой поцелуй. — Значит, ты этого боишься. Или хочешь.       Гермиона закрывает глаза, но это только усиливает ощущения. Она чувствует её дыхание у своей кожи, слышит каждое движение. Голова кружится от вина и от близости.       — Пэнси… — голос срывается, звучит почти умоляюще. — Это неправильно.       Паркинсон мягко усмехается, её губы почти касаются щеки Гермионы.       — Неправильно — это как раз то, что делает это интересным, — отвечает она тихо, и её слова скользят по коже, словно прикосновение.       Гермиона открывает глаза и встречается с её взглядом. Там — откровенность и вызов, но никакого давления. Она ясно видит: решение остаётся за ней.       И именно это сводит её с ума.       Всё тело Гермионы горит, она чувствует, как в груди борются два голоса: разум, который кричит остановись, и сердце, которое шепчет останься.       Пэнси наклоняется ещё ближе, её губы почти касаются губ Гермионы, и время будто замирает.       — Один эксперимент, — выдыхает она.       Гермиона понимает: ещё секунда — и она либо сорвётся, либо убежит.       И самое страшное — она хочет сорваться.       Мир сужается до одной точки — её и Пэнси. Всё остальное перестаёт существовать: ни Хогвартса, ни чужих взглядов, ни недавних ссор. Только эта близость, этот жар, эта опасная искра.       Гермиона ловит себя на том, что в груди вместо страха нарастает азарт. Она словно стоит на краю пропасти, и впервые в жизни ей хочется шагнуть вперёд, а не отступить.       Её глаза сами задерживаются на губах Паркинсон. И это осознание обжигает ещё сильнее.       — Ты безумная, — шепчет она, но уголки её губ предательски дрожат в тени улыбки.       Пэнси улыбается шире, её глаза блестят.       — Может быть. Но признай, тебе интересно.       Гермиона делает вдох, как перед прыжком в холодную воду. Сердце бьётся так громко, что кажется, Пэнси тоже его слышит.       Она тянется вперёд сама. Осторожно, нерешительно — но решимость уже есть. Их губы встречаются, сначала легко, пробно, словно Гермиона проверяет, каково это — коснуться запретного.       И мир взрывается.       Поцелуй оказывается совсем не таким, как она ожидала. Не мягким и осторожным, а дерзким, требовательным. Пэнси отвечает сразу, уверенно, будто ждала этого момента и знала, что он придёт.       Гермиона чувствует, как уходит почва под ногами. Всё внутри переворачивается: смущение, стыд, и одновременно — головокружительное любопытство и восторг. Её пальцы сами находят плечо Пэнси, цепляются, словно она боится отпустить.       В груди рождается странное ощущение свободы. «Я делаю то, что хочу. Не то, что от меня ждут. Не то, что правильно. А то, что чувствую».       Пэнси отстраняется лишь на секунду, их лбы соприкасаются. Её дыхание сбито, но улыбка всё та же — дерзкая, уверенная.       — Видишь? — шепчет она. — Совсем не страшно.       Гермиона тяжело дышит, её щеки горят. Но в глазах — огонь, которого не было давно.       — Ты невыносима, — выдыхает она, но в её голосе нет злости. Только признание, что она хочет ещё.       Поцелуй становится глубже. Гермиона чувствует, как вино и адреналин окончательно стирают границы между правильно и хочу. Сначала она была осторожна, пробовала, будто боялась обжечься. Но чем дольше губы Пэнси остаются на её губах, тем больше растёт голод.       И вдруг в ней что-то щёлкает.       Она перестаёт ждать и тянется сама — жадно, резко, словно боится, что момент ускользнёт. Её пальцы скользят выше по плечам Пэнси, находят затылок, вцепляются в её волосы. Теперь Гермиона сама диктует ритм.       Улыбка сквозь поцелуй — дерзкая, довольная. Пэнси явно не ожидала, что «эксперимент» так быстро выйдет из-под её контроля.       — Вот так, — шепчет Гермиона на выдохе, и её собственный голос звучит незнакомо: низко, дрожащим от желания.       В груди вспыхивает чувство, похожее на освобождение. Все запреты, стыд, груз ожиданий исчезают. Здесь нет Тео, нет Гарри и Рона, нет взглядов факультета. Есть только она сама и то, чего она хочет.       Пэнси отвечает с тем же пылом. Её руки находят талию Гермионы, притягивают ближе, до боли. Их тела соприкасаются, и Гермиона ощущает, как это напряжение, копившееся между ними все последние дни, наконец-то прорывается наружу.       Она теряется в этом огне. В голове уже не звучит «это неправильно». Есть только «ещё».       Каждый новый поцелуй — глубже, горячее. Каждый вздох — тяжелее. Гермиона сама не замечает, как стон срывается с её губ, и это смущает её… но одновременно заводит ещё сильнее.       Она отстраняется на секунду, чтобы вдохнуть, лоб к лбу, и видит, как Пэнси смотрит на неё: с вызовом, с восхищением, и с каким-то странным уважением.       — А ты, оказывается, опаснее, чем я думала, — шепчет Паркинсон, и её голос дрожит.       Гермиона улыбается — впервые за весь день искренне, широко, будто сбросила с себя весь груз.              — Ты сама это предложила, — отвечает она, и в её тоне есть игра, вызов и обещание, что она не собирается останавливаться.       Их снова тянет друг к другу. Сильнее. Глубже. Словно они обе перешли черту, за которой нет пути назад.       Гермиона чувствует, что теряет себя. Поцелуи становятся всё отчаяннее, их дыхание смешивается, руки ищут друг друга снова и снова. Каждое движение — огонь, каждое прикосновение — электрический разряд.       Она прижимается к Пэнси так близко, что кажется — ещё немного, и они перестанут быть двумя отдельными людьми. Мир сужается до этого жара, до её губ, до её прикосновений.       Но именно в этой точке, на самом пределе, внутри Гермионы что-то срабатывает. Она резко отрывается, тяжело дыша, и прячет лицо в ладонях.       — Стой… — её голос срывается. — Мы не можем…       Пэнси тоже дышит прерывисто, щёки пылают, губы припухшие. Она проводит рукой по волосам, пытаясь вернуть себе контроль.       — Чёрт… — выдыхает она и нервно усмехается. — Ещё чуть-чуть — и я бы точно не остановилась.       Гермиона поднимает на неё взгляд — смущённый, но в то же время живой, полный чего-то нового.       — Это… это не то же самое, что с парнями, — признаётся она тихо. — Всё… по-другому. Сильнее. Глубже.       Её сердце вырывается наружу, и ей стыдно за эти слова. Но в то же время — в них правда, которую невозможно спрятать.       Пэнси смотрит на неё внимательно, и в её глазах нет насмешки. Только лёгкая тень понимания и усталости.       — Да, — отвечает она мягко, в её голосе нет и следа обычной колкости. — Именно поэтому это страшнее всего.       Гермиона отворачивается, пытаясь отдышаться. В груди странная смесь: стыд, облегчение и… желание, которое никуда не делось. Она впервые признаёт себе, что это было весьма занимательно просто целовать кого-то, зная, что от нее ничего не ждут.       Они сидят молча, бок о бок, ещё пытаясь прийти в себя. И тишина между ними больше не давит — в ней есть странная близость, которой раньше не было.       Гермиона всё ещё тяжело дышит, пытаясь взять себя в руки. Щёки пылают, сердце колотится, словно она только что бежала через весь замок. Она откидывается на спинку стула, закрывает глаза и проводит ладонью по лицу.       — Это было… — она замолкает, не находя слов.       Пэнси усмехается, откидываясь на стол, скрещивает руки на груди. На её губах всё ещё играют остатки улыбки, но взгляд стал серьёзнее.       — Безумно? — подсказывает она.       Гермиона кивает, пряча глаза. Внутри неё клубок из смущения, жара и странного облегчения.       — Но давай честно, — продолжает Паркинсон, голос снова становится дерзким, но мягким. — Это был всего лишь эксперимент. Любопытство. Ты хотела узнать — теперь знаешь.       Гермиона поднимает взгляд. В её глазах всё ещё огонь, но теперь к нему примешана твёрдость.       — Да, — соглашается она тихо. — Это было… интересно. Но не больше.       Пэнси ухмыляется, будто облегчённо.       — Вот и отлично. — Она подмигивает. — Так и запишем: теория проверена, результат — впечатляющий, но наука требует объективности.       Гермиона смеётся сквозь напряжение, и этот смех становится спасением.       Пэнси встаёт, вытягивает руку, помогая Гермионе подняться.       — Ну что, Грейнджер, — усмехается Паркинсон. — Эксперимент закрыт. Пора спать.       Гермиона кивает, и внутри неё смешивается облегчение и странная тоска.

*****

      В замке уже давно стихли шаги, факелы бросают на стены мягкий свет. Тишина после их откровенного разговора кажется слишком громкой. Гермиона и Пэнси идут рядом, их шаги отдаются гулким эхом.       Вино ещё приятно кружит голову, но больше всего кружит воспоминание о том, что случилось в заброшенном кабинете.       Гермиона старается держаться прямо, не выдать, как внутри всё перевернулось. Она прокручивает в голове их поцелуи, тепло рук, дрожь, которую не может забыть. Просто эксперимент. Интерес. Не более.       Пэнси идёт чуть расслабленнее, с привычной ухмылкой, но её глаза выдают больше, чем она хочет. Она бросает короткие взгляды на Гермиону, будто проверяет её реакцию. Внутри у неё тоже буря — желание, азарт, гордость за то, что Грейнджер сорвалась… и вместе с этим странное чувство пустоты.       — Ну что, Грейнджер, — наконец говорит Пэнси, ломая тишину, — на сегодня с тебя хватит экспериментов.       Гермиона фыркает, но в её голосе слышна усталость.       — Хватит с меня всего на сегодня.       Они останавливаются на развилке: одна лестница ведёт в сторону Слизерина, другая — к Гриффиндорской башне. И в этот миг обе понимают, что не хотят расходиться. Но надо.       Пауза затягивается.       — Спокойной ночи, — первой выдыхает Гермиона, и голос её чуть дрожит.       — Спокойной, — отвечает Пэнси, и на секунду её взгляд становится мягким, почти нежным. Но тут же она прячет это за привычной усмешкой. — Постарайся не думать обо мне слишком много.       Гермиона закатывает глаза, но на губах появляется тень улыбки. Она поворачивается и уходит в сторону своей башни, чувствуя, как шаги отдаются гулом в пустом коридоре.       Обе расходятся по своим комнатам, делая вид, что всё в порядке. Но ночь обещает быть долгой и полной беспокойных мыслей.       Гермиона почти на автомате поднимается по лестнице в спальню. Голова гудит — не только от вина, но и от переполняющих эмоций. В груди всё ещё тепло, а на губах будто отпечатался поцелуй. Она старается не думать, но мысли настойчиво возвращаются к тому, что произошло в заброшенном кабинете.       Дверь тихо скрипит, когда она входит. В комнате приглушённый свет от камина, Лаванда и Парвати сидят на кровати, болтают и смеются. Но как только видят Гермиону — смех обрывается.       — Ну наконец-то, — тянет Лаванда, скрещивая руки. — Где это тебя носило, Грейнджер? Надеюсь, не опять со своими новыми слизеринскими дружками?       Парвати хихикает, но в её взгляде больше любопытства, чем злости.       Гермиона ощущает, как в ней всё сжимается. Ей не хочется ссориться, не хочется оправдываться. Слишком много всего произошло за один день. Она просто проходит мимо, снимая мантию, и садится на край кровати.       — О, молчишь? — ехидно продолжает Лаванда. — Значит, я угадала. Ты теперь прямо-таки находка для змей.       Гермиона сжимает зубы, но не отвечает. Она чувствует, как злость и усталость борются внутри. Ей хочется закричать, объяснить, что никто не знает, через что она проходит. Но сил нет.       Парвати всё же не удерживается:       — Гермиона, ты правда с ними общаешься? С Паркинсон, с Малфоем?..       Эти слова больно режут. Гермиона вспоминает сегодняшний день, поцелуи, смех, напряжение, и от этого щёки вновь заливает жар.       — Не ваше дело, — тихо, но твёрдо отвечает она.       Лаванда закатывает глаза.       — Ну да, конечно. Гермиона Грейнджер, у которой всегда свои тайны. Смотри, как бы от этого не пострадали те, кто ещё считает тебя подругой.       Эти слова больно бьют в самое сердце. Но Гермиона просто ложится на кровать, отворачивается к стене и закрывает глаза.

*****

      Драко сидит на краю дивана, пальцы нервно перебирают край манжета. В груди тяжесть — он уже не первый день прокручивает этот разговор в голове, но от этого легче не становится.       Астория вбегает в комнату — лёгкая, сияющая, её волосы мягко спадают на плечи, в глазах привычный блеск. Она садится рядом, наклоняется к нему и легко касается его плеча.       — Ты такой мрачный, — улыбается она, будто хочет разогнать его тени. — Опять всё из-за учёбы или потому что Забини тащит тебя в очередные безумные идеи?       Её лёгкость, её наивная вера в то, что всё можно исправить, только сильнее давит на него. Драко поднимает взгляд и впервые за долгое время не может встретиться с её глазами.       — Астория, — произносит он, голос предательски дрожит. — Нам нужно поговорить.       Её улыбка гаснет, и на лице появляется тень тревоги. Она отодвигается чуть назад, как будто чувствует, что за этими словами кроется нечто тяжёлое.       — Что-то случилось? — спрашивает она осторожно.       Драко делает вдох, словно перед прыжком.       — Думаю… нам стоит взять паузу.       Тишина. Только потрескивание камина.       — Что? — её голос звучит глухо, почти шёпотом. В глазах удивление и растерянность. — Ты серьёзно?       Драко сжимает кулаки, стараясь держаться.       — У меня сейчас… слишком много всего. Сложный период. Я не хочу втягивать тебя в это.       Астория хмурится, в её глазах появляются слёзы, но она пытается сохранять достоинство.       — Но у нас же всё было хорошо! Ты говорил, что любишь меня. Что мы — вместе во всём. И вдруг… пауза?       Каждое её слово бьёт по нему. Он чувствует себя предателем. Но он не может рассказать ей правду — ни про видения, ни про Грейнджер.       — Я всё ещё… — его голос ломается. — Просто мне нужно время.       Астория резко встаёт, отходит к окну, её плечи дрожат. Она сжимает подол мантии, не оборачиваясь к нему.       — Это не похоже на тебя, Драко. Ты всегда боролся за то, что хочешь. А сейчас… просто убегаешь.       Его пронзают её слова. Потому что в глубине души она права. Но он молчит.       Астория поворачивается — в её глазах слёзы, но голос звучит твёрдо:       — Если ты думаешь, что я просто буду сидеть и ждать, пока ты «разберёшься в себе», ты ошибаешься.       Она разворачивается и выходит из комнаты, хлопнув дверью.       Драко остаётся один, и тишина давит сильнее, чем любые слова. В груди пустота, но вместе с ней — странное чувство облегчения. Он понимает: сделал больно ей. Но врать дальше он не смог бы.       Он сидит в кресле, локти упёрты в колени, пальцы сжаты в замок. Мысли крутятся по кругу: лицо Астории, её слёзы, слова, что он «убегает»… и сразу же образ Грейнджер, её глаза, её губы. Грудь сжимает вина и злость на самого себя.       Вдруг дверь резко открывается. Драко вскидывается, ожидая увидеть Асторию, но на пороге стоит Нотт. В руках у него несколько тяжёлых книг, он бросает их на стол с таким грохотом, что тишина комнаты трескается.       — Я знаю, — начинает Тео, его голос звучит глухо, но твёрдо. — Я знаю, что ты и Гермиона… что между вами происходит.       Драко замирает. На секунду он чувствует, будто земля уходит из-под ног. Он открывает рот, но слова застревают в горле.       — Тео, я… — начинает он, но тот поднимает руку, перебивая.       — Не надо оправданий, — говорит Нотт. Его лицо спокойное, но в глазах — горечь. — Видения переплели вас, и я это понимаю лучше, чем кто-либо. Но понимать — не значит принимать.       Драко чувствует, как в груди растёт тяжесть. Он привык к язвительным ответам, к словесным дуэлям с Тео, но сейчас друг говорит иначе — почти спокойно, но от этого слова бьют сильнее.       Тео отходит к столу, кладёт ладонь на одну из книг.       — Тут есть заметки по древним ритуалам памяти и обрывки упоминаний о камнях. Тебе это пригодится. — Его губы искривляются в горькой усмешке. — Раз уж вы с Гермионой теперь связаны этим не меньше, чем я был.       Драко встаёт, но чувствует, что ноги ватные.       — Тео, я не хотел...       — Но ты не сопротивляешься, — отрезает Нотт. Его глаза сверкают болью. — Я вижу, Драко. Я вижу, как ты на неё смотришь. Как она смотрит на тебя.       В груди у Малфоя всё сжимается, он отводит взгляд, не в силах отрицать.       Тео выдыхает, словно выпустив всю злость, но в голосе остаётся усталость.       — Я уже потерял Дафну. Теперь — Гермиону. Видимо, судьба у меня такая, — он резко берёт мантию с подлокотника кресла и направляется к двери.       На прощание он бросает через плечо:       — Изучи книги. Может, хоть ты найдёшь в этом какой-то смысл.       Дверь захлопывается.       Драко остаётся один, сердце бьётся неровно. На столе тяжело лежат книги, как символ вины, которую он не может сбросить. Он чувствует одновременно благодарность и ненависть к другу — за то, что тот всё понял и всё же оставил ему шанс.       В груди гулко звучит мысль: а достоин ли я этого шанса?       Тишина после ухода Тео давит сильнее, чем любые слова. Драко смотрит на книги, лежащие на столе. Они будто светятся в полумраке комнаты — тяжёлые, мрачные, с пожелтевшими страницами.       Он медленно садится, раскрывает первую. Шершавый пергамент пахнет временем, чернила местами расплылись. На полях чужие заметки, какие-то символы, зачёркнутые слова. Всё о видениях, воспоминаниях, ритуалах.       Драко проводит пальцами по строчкам, но его мысли ускользают. Вместо букв он видит лицо Гермионы — её глаза, наполненные огнём и болью. Он вспоминает, как они стояли рядом в заброшенном классе, как губы сами нашли друг друга.       «Я не хотел этого… но я и не мог остановиться».       Он захлопывает книгу, тяжело выдыхает. В голове всплывает образ Астории: её сияющая улыбка, её слёзы, когда он сказал про паузу. Боль обжигает грудь. Она заслужила честность. Но я не смог дать её.       Руки дрожат. Он открывает другую книгу. На иллюстрации — два силуэта, переплетённые нитями света. Подпись: «Связь душ, сохранившаяся сквозь воплощения».       Драко застывает. Его сердце делает болезненный рывок.       — Чёрт… — выдыхает он и откидывается на спинку кресла.       Мысли бьются, как птицы о клетку: Если это правда… если мы с Гермионой связаны этими видениями… что тогда? Это судьба? Или просто ловушка, которую кто-то расставил?       Он сжимает кулаки, отводит взгляд. В груди жгучее чувство вины перед Тео. «Он был моим другом. А теперь я его предал, даже если не хотел. Он дал мне эти книги, он всё понимает… и всё равно ненавидит за это. И я его не виню».       Драко закрывает глаза, но в темноте снова видит Гермиону — её губы, её взгляд. И от этого внутри всё сжимается, а дыхание сбивается.       — Я рушу всё, к чему прикасаюсь, — шепчет он сам себе.       Книги лежат перед ним, словно немое напоминание: ответы есть, но путь к ним будет стоить слишком дорого.       И Драко понимает: ночь будет долгой. Он не уснёт.