1.

Острые когти вонзились в плечо и отбросили Фису на капот соседней машины. Кажется, она почувствовала, как бордовая кровь капала прямо на лакированную поверхность новенького БМВ. Глаза медленно закрывались. Где-то рядом промелькнули короткие рыжие волосы. ---

"У России два врага — зажигалка и фольга!" GSPD & DEAD BLONDE

Май в этом году был особенно холодным. Хоть у жителей Санкт-Петербурга зонты и дождевики несменяемо лежали на самой ближней полке шкафа даже (и в особенности!) летом, две тысячи восемнадцатый год, казалось, побил все рекорды. Бесконечно спешившие на работу люди, наверное, и не удивились бы, если бы в пасмурное майское утро неожиданно грянул снег. Звук входящего вызова, разрывая пространство, так некстати бил прямо по вискам. Фиса не знала, что больше поспособствовало утренней мигрени — накапывающий за окном мелкий дождь, или количество «Блейзера», выпитого накануне. Впрочем, сейчас не хотелось задумываться ни о чем, кроме того, как же все-таки добраться до злочастного телефона и включить режим «Не беспокоить». Она разлепила глаза и обнаружила себя скрученной в три погибели в какой-то невероятной позе на плитке. В голове, которую уже нещадно разрывали настойчивые телефонные гудки, появились два вполне своевременных вопроса «Где я и я ли вообще?». Анфиса, решив отложить выяснение на них ответа для лучших времен, пошарила рукой по холодному полу и обнаружила рядом с собой причину своего столь раннего подъёма. Потрёпанный Самсунг битый час разрывался от входящего вызова, а на экране, где красовалась трещина от верхнего угла до самой середины телефона, высвечивалась надпись «Дима каток работа». Затекшая от долгого лежания на полу спина немного ныла, но Фиса не обратила на это внимания — есть вещи и поважнее. Например, что понадобилось Диме. Говорить с кем-то нет никакого желания, но приходится себя пересилить и взять трубку. — Ммм? — Фраза, которая подразумевалась как «Чё надо?», больше походила на последний стон умирающего. — Привет! — Сергиенко был полон сил в столь ранний час. Фиса посмотрела на время в углу телефона. Цифры, искаженные трещиной, показывали 11:38. — Слушай, а ты сможешь сегодня выйти на смену с трёх? — Парень явно не услышал в злобном мычании Анфисы ничего угрожающего. — Денис траванулся, а на замену больше никого нет. Воскресенье. Одиннадцать утра. Похмелье. Мигрень. Из съедобного дома только крысы. Деньги нужны. Чёрт. — Только если мне за это накинут сверху. — Организуем! — Кажется, он был совсем не расстроен болезнью товарища. Девушка была готова поклясться, что у того на лице была ехидная улыбка. — Всё, Лондон Гудбай. И не звони мне больше так рано. Нотации о важности раннего подъёма утонули в коротком гудке сбрасывания звонка. Анфиса о упущенных возможностях при правильном распорядке дня не жалела. Откинула телефон в сторону. Чёрт, денег на новый нет. Нужно быть аккуратней. Рядом нащупались рыжие волосы Лёли. Спали они, что-ли, на полу? Впрочем, об их состоянии свидетельствовали и тазики, так заботливо пододвинутые кем-то, и бутылки, валявшиеся рядом. И карточка. Нужно меньше нюхать. С этими мыслями Фиска направилась в ванную. По дороге наткнулась на спящих в обнимку Лену с Вадимом, ещё десяток незнакомых лиц и — о чудо! — целого и невредимого Гвоздя. То, что в похмелье он никуда не ушёл с самого утра было настоящим даром свыше. Фиса иногда завидовала его способности просыпаться без последствий минувшей ночи. Кап. Кап. Кап. Заржавевший кран требовал ремонта, как и в целом вся квартира. Денег, казалось, не было ни у кого. Плитка в углу комнаты давно покрылась плесенью. Всё здесь напоминало ей свою собственную квартиру. Всё было построено по одному подобию. В зеркале её встретила не Анфиса Резанова, а зачем-я-столько-пила Фиса. Глаза были покрыты давно размазавшейся тушью. Помада, наверное, осталась ещё на стакане. Или на горлышке бутылки. Анфиса потеряла нить вечера ещё в самом начале клубка. Светлые, почти белые волосы с красной прядкой где-то на середине правой стороны пробора растрепались в разные стороны. Многие, с кем она общалась, думали, что это её родной цвет. Она каждый месяц красила блондинистые корни в пепельный, а добрую половину зарплаты тратила на новомодные фиолетовые шампуни. Не хотелось, чтобы даже какие-то жёлтые корни волос напоминали об отце. Карие глаза передались от матери. Злившись, Фиска была готова пустить молнии из бордовых глаз. Мама пока что пускала в неё только что нибудь потяжелее. От отца передалась тяжёлая рука, тяжёлый характер, ну и в общем всё потяжелее. По крайней мере, так говорила мама. Ржавый краник медленно постукивал. Кап. Кап. Кап. По трубам потекла вода. Фиска наскоро умылась — так, чтобы не всю тушь смыть. Не хотелось показываться никому без макияжа. Подъезд встретил её светло-зелёными стенами. Как бы питерские знакомые не пытались приучить её к местным названиям, в сознании Фисы навсегда отпечатались Новосибирские бордюры, а не поребрики, и подъезд всегда оставался подъездом, а не парадной. Неожиданно представился ответ на вопрос, почему Гвоздь не ушёл никуда с утра пораньше — это была его квартира. Заваленной хламом Фиса её совсем не узнавала. Гвоздь жил в трех домах от неё, в неуютной сталинке Невского района, около станции метро «Елизаровская». Когда его мама ушла, он остался жить с отцом. Дядя Коля имел некоторую жёсткость, которая передалась и его сыну, самоуверенность и нескончаемое количество анекдотов про евреев. Но в Гвозде все ещё угадывлось влияние своей тёти, с которой в детстве он проводил практически все время — отцу нужно было много работать. Тамара Андреевна была худощавой женщиной строгой закалки, держала Гвоздя и Лёлю в ежовых рукавицах и страшно обижалась на племянника уже который год. Она заменила ему маму, но, как говорил дядя Коля, её брат, оказала дурное влияние на Гвоздя. Её методы воспитания сработали только на Оле — та и правда была скоромной, тихой отличницей. До знакомства с Фиской, конечно. Гвоздь же был совсем не похож на неё. Его сбритые под ноль волосы, вечно нарывающееся на неприятности поведение и синяки на скулах после драк совсем не входили в планы Тамары Андреевны. Она считала, что раз уж избранница дяди Коли перед тем как уйти восвояси оставила ему наследника, то она обязана вырастить из него Алексея Николаевича, играющего на виолончели и читающего наизусть Есенина. Гвоздь больше был похож на отца. Анфиса завернула в свой двор. Короткое платье, надетое под предлогом «да не будет мне холодно», слегка сковывало движения. Ключей под рукой не было. «Наверное, оставила на квартире» — мутно пронеслось в голове. Домофон мигнул набранной цифрой 56, и из динамика послышалось хриплое «Алё?» от бабы Зины, которая жила в коммуналке на четвёртом этаже. — Почта. Откройте, пожалуйста. План её срабатывал только благодаря плохому слуху и недавно развившейся деменции арендодательницы. Экран весело запиликал. Поднявшись на свой пятый этаж Фиса отметила, что мамы ещё не было дома. Её дежурство в больнице заканчивалось в 12. Кухня встретила сыростью. На столе стояла недопитая бутылка водки и кастрюля с непонятной жижей. Анфиса раздражённо закрыла тару с этикеткой "Талка" и отставила её ближе к стене. Пол почему-то был липкий. Где-то на улице звонкий голос нещадно материл Саню и улетевший в кусты футбольный мяч. Холодильник гудел и тускло освещал старую упаковку йогурта. Её пришлось выкинуть, жалея о потраченных семнадцати рублей. На каток Фиска пришла в без пятнадцати три. Там уже заливали лёд в перерыве между сеансами. Анфису взяли на работу сюда несколько месяцев назад. Она работала с договором, как несовершеннолетняя, но ей ставили длинные смены и накидывали сверху. Она была не против — деньги всегда были нужны. Для того чтобы быть полноценным инструктором на катке, нужно было иметь хоть какое-то образование, поэтому чаще всего она просто продавала билеты на сеансы и за редким случаем заменяла кого-то на льду. За такой труд на благо общества ей даже давали кататься после закрытия. В одиннадцать, когда они с мамой только переехали сюда, она убиралась у соседей снизу. С двенадцати до четырнадцати раздавала листовки, шары, клеила объявления и даже рисовала аквагрим на детские праздники. В пятнадцать работала официанткой в ближайшем кафе. А в шестнадцать подвернулась работа на катке, чему она была очень рада — давно завершённая карьера в фигурном катании не успела толком начаться, но воспоминания о тренировках все ещё отзывались приятной болью в груди. — Привет, — Дима был тут с самого утра, и совсем не походил на человека, который только что провел несколько индивидуальных занятий с детьми подряд. — Приветик, — Всю усталость с утра как рукой смыло. В обществе людей Анфисе всегда становилось лучше. Одиночество она совсем не любила. — Много сегодня людей? — Выходной, — Он участливо вздохнул, — Все кататься припёрлись. Так что у нас сегодня полная загруженность. Поднявшееся настроение в полной мере обрушилось на Диму — все пятнадцать минут он слушал о последствиях похмелья, сплетни про Гелю из паралели, которая вчера нещадно лезла ко всем лицам противоположного пола, как Фиса чуть не уронила телевизор на пол и про их с Лёлей и Вадимом прогулку до ближайшего ларька, в течение которых за ними погнался пьяный бомж. — Он за нами бежит, а Оля стоит как дура! Я ей ору, Лёля блять, хули ты стоишь! — Тише, тут дети, — Дима немного уставал от её вечных историй с крайне активной жестикуляцией, но Анфисе было плевать — все равно весь этот рассказ придётся повторять заново Роме, он-то точно захочет услышать подробности. В конце смены позвонила абсолютно бодрая Лёля и попросила помочь ей собрать вещи — уже сегодня она переезжала от Тамары Андреевны в Москву к отцу. Тот, кажется, имел свой бизнес в столице, но что было гораздо интереснее — недавно купил двушку в центре. Лёля Кириленко никогда от бедности особо не страдала, но глава семейства явно зарабатывал больше, чем Тамара Андреевна в школе, пытаясь вбить в головы пятиклассников что такое деепричастные обороты и как правильно подчёркивать дополнения. Или это проходят в шестом классе? Фиска не помнила. Она никогда не была отличницей, но в целом хорошо держалась на плаву. В десятый класс, правда, её брать не хотели, но у директрисы — тучной женщины за пятьдесят — выбора особо не было. В аттестате за 9 класс было несколько троек. Возможно, даже больше чем четвёрок. Фиса искренне верила, что во всём виновата физичка, которая не хотела ставить ей что-то выше двойки за то, что она присутствовала на уроках. На уроках она, кстати, особо не присутствовала. Лёля с Тамарой Андреевной жили чуть ближе к Центральному району в странном пятиэтажном здании. Если смотреть на него с высоты, можно подумать, что архитектор, строивший его, переиграл в змейку. Горчичный цвет, или как окрестила его Фиса, «Ублюдский жёлтый», сливался в непонятное месиво, которое иногда разбавляли проблески в виде полотенец, развешенных на балконах. Платье, в котором была Анфиса со вчерашнего вечера, поменялось ещё утром на чёрные скинни джинсы. В разрезы на коленях задувал ветер, но она больше предпочитала красоту, чем комфорт. Чёрная кофта больших размеров, сделаная под «Адидас», которую когда то одолжил ей Лёша, совсем не спасала от промозглой прохлады. На лавочке у подъезда выпивали парни лет двадцати, а с детской площадки по соседству раздавались детские визги. Фиска поморщилась. Чтобы вспомнить номер квартиры Лёли, пришлось постараться — она была здесь нечастым гостем. Тамара Андреевна в принципе не любила чужих людей в своём доме. Исключением стал только Гвоздь на правах племянника. Коридор ярко освещался люстрой на потолке. В комнатах был неплохой ремонт — родители Оли явно постарались пару лет назад. Сама Лёля вышла встречать её в белых махровых шортах с завязками по бокам (кто вообще придумал это чудище?) и растянутой домашней футболке. На ней уже были видны чёткие следы пыли от коробок. — Приветик, — Она наскоро протерла руки старым полотенцем, — Там в гостиной Лёша пытается тумбочку разобрать, можешь к нему присоединиться. Рома через полчаса приедет. Фиса понимала, что помощь с переездом — всего лишь предлог, чтобы собраться в последний раз всей компанией. До сих пор принять то, что в итоге среди них останется всего трое, было тяжело. Лёля в Москве казалась совершенно недосягаемой (что было правдой: ни у кого не было денег на лишнюю поездку в столицу). Андрей… В горле появился ком только при одном воспоминании о нём. Фиса до сих пор была на него зла. Это всё несправедливо. В гостиной сидел Гвоздь с видом абсолютно потерянного человека и ковырял какой то шуруп (или гвоздь?) в деревяшке, которая, видимо, раньше была подобием тумбочки. Его и без того большие синяки под глазами теперь пролегали, казалось, до самого подбородка. — Здарова всем непьющим! — Анфиса усмехнулась. — Как тебе вчерашняя султыга? Он еле сфокусировал взгляд на её силуэте. — Да я, блять, практически не пил, — Его низкий, прокуренный голос эхом оттолкнулся от картонных стен двушки. — Ага, — Фиска засмеялась, — Учтём. Гвоздь был тем, кого в её родном Новосибирске назвали бы «ровным типочком»: характеристика эта ему вполне подходила. Поначалу Фиса не особо доверяла ему. У него не было какого-то хитрого взгляда или скрытности, наоборот: Гвоздь всегда говорил все прямо. Но фуфайки с тремя полосками, выбритая голова и несменяемые фингалы под глазами помогали вспомнить, кто перед тобой — не Алексей Гвоздарёв, а Гвоздь, имеющий дурную репутацию среди бабулек на лавках, две пачки сигарет «Мальборо» в карманах растянутых штанов и коллекцию кастетов и ножей. Дурную репутацию он имел не просто так — даже Фисе досталось. Несколько лет назад, когда она гуляла с тогда ещё четырнадцатилетним Ромой, им прилетело стандартное «Мобила есть?» от человека, наружность которого можно было описать тремя словами — «Сейчас нас отпиздят». Отпиздил он только Рому, но малолетний Гвоздь не ожидал, что сзади ему может прилететь в голову от шестиклассницы. Фиске было не впервой — дома часто приходилось отбиваться от мамы. Спустя пару лет дружбы он уже и не кажется кажется человеком, который может затушить сигарету о запястье младшеклассника или оставить тебе кровоподтёки около солнечного сплетения. Опешивший гопник, напавший в 2014 году на них с угрозами, сейчас сидел в гостиной Оли и пытался пригладить землю на рассаде Тамары Андреевны, которую случайно толкнул. Несмотря на скрипучие, грубые угрозы в отношении всех, кто переходит ему дорогу, Анфиса поняла, что Гвоздарёв её точно в обиду не даст. Теперь она зачастую сама нарывается на неприятности, когда градус напряжения между фронтами «Фиса — Гопники с Невского» стремительно нарастает. Хоть Гвоздь, наверное, и сам относится к категории «Гопники с Невского», Фиску он готов был защитить. Как и Лёлю. Несмотря на большую разницу в воспитании и характере, было видно, как искренне он её любит. Фиса, когда впервые с ней познакомилась, даже не сразу поняла, что они и в правду родственники. Казалось, это очередной тупой пранк Гвоздя. Ведь его сестра, пусть и двоюродная, была девочкой-отличницей, красавицей, комсомолкой и все в таком духе. На её фоне Лёха Гвоздарёв казался совсем уж дикарём. Но, конечно, дружба этой компании для неё не прошла бесследно. Теперь она хоть и не нарывалась на проблемы так, как делал её брат, а вместе с ним и сама Фиса, но в рутину Лёли добавились вписки и весёлые выходные. Бунтарский характер проявлялся, но дальше травы она никогда не заходила. Гвоздь заходил. Кажется, это он первый из их компании увлёкся опиоидами, хоть и приносил их поначалу Рома. Череда таблеток «Трамадола», «Золпидема», потом «Лирика», от которой кайфа было намного больше, потом мефедрон. И вот они с Фисой уже лежат в ванной у кого-то в квартире (у кого, в целом, было уже не важно — череда попоек шла одна за другой, и все они уже давно сбились со счёта) и думают, как хорошо, что никто из них пока не бросает. Одному торчать сложнее. Когда кто-то из друзей бросает, чувствуешь, что остался один на один со своей зависимостью. Она сковывает рёбра противным покалыванием, когда ты трезв, и доставляет кучу кайфа, когда в зип-пакете не останется ни грамма. Когда остаёшься один на один со своей зависимостью, начинаешь искать замену друзьям. В приоритет становятся не те, кого ты считал самыми близкими людьми, с кем раньше проводил все свободное время и знаешь все пятиэтажки этого города. В приоритет становятся те, кто может достать синтетику подешевле. Те, у кого достаточно зоркий глаз, чтобы найти закладку среди бетонных плит здания где-то на окраине города. Те, с кем легче принимать. Рома тоже увлекался. Понемногу, как Лёша, но увлекался. Хотя, наверное, у него из всех сила воли была намного больше, и он всегда умел вовремя остановиться — этого явно не хватало остальным. В жизни их, конечно, существовали не только попойки. У Фиски вообще была позиция, что если с человеком тебя свела трава или вписки, то как только они закончатся — закончится и желание общаться. Поэтому, несмотря на тараканы в голове у каждого, они уже давно поняли, что никакая наркота не сможет их ни разлучить, ни объединить. Не сможет повлиять. Каждый любил всех их больше, чем какие то таблетки. Иногда они выбрались, как называл это Рома, "в цивилизацию". Как-то раз их даже занесло на рыбалку. Это было инициативой Андрюхи, изначально обречённой на провал: словив две рыбёшки, промокнув до нитки и наевшись чипсами, они вернулись в город к двум часам дня и пошли отогреваться в пусть и не особо хорошую, но тёплую и сухую кафешку под домом у Лёли, где они с Фисой подрабатывали в девятом классе. Зимой прошлого года они собрались в театр (правда, все до сих пор считают, что это было самое невыгодное вложение тысячи рублей за последние два года). Рома чуть не пришёл туда в свитшоте, а Гвоздь хряпнул стопку водочки для смелости, и на крыльях счастья вместе с Андреем окончательно побрился под нолик перед выходом. Андрюха волосы отращивал. Гвоздь до сих пор лысый. Собирание вещей шло с периодическим успехом. Злосчастная тумбочка (теперь в виде нескольких досок и ящика) отправилась в коробки к остальным вещам, одежда была упакована в большие пакеты с надписью «Магнит», а Лёля размышляла над тем, имеет ли смысл увозить так горячо любимые Тамарой Андреевной горшки для петуний. В восемь часов, когда нужно было вызывать такси до вокзала, они уже вчетвером сидели на кухне и пересказывали Роме события минувшей ночи (не без преувеличений, конечно). Он приехал где-то между «Фиса, блять, куда ты рулон несёшь! » и обреченными «Ну и как там это все тащить на первый этаж?». Анфиса, очень увлечённо рассказывая про их купание в час ночи на какой-то местной сероводорке, своей активной жестикуляцией чуть не прибавила Гвоздю синяков на лице. Синяя Хонда Цивик с номером семь-пять-восемь уже подъезжала к дому, когда вся компания с горем пополам спустила с четвёртого этажа все вещи. Не верилось, что в доме, который так часто проходила Фиса, больше не будет жить Оля Кириленко. Интересно, она будет приезжать в Питер? Наверное, нет. Деньги не бесконечные, даже если живёшь с отцом. Тяжело было это принять. Колёса машины медленно проехали ближе к бордюру (или, как говорят питерские интеллигенты, поребрику). Водитель узбекской наружности предложил помочь с чемоданами. Когда Анфиса метнула взгляд на Олю, у той в глазах уже медленно накапливались слёзы. Она всегда отличалась сентиментальностью, но сейчас, кажется, даже Гвоздь готов был расчувствоваться. Рома провёл по багажнику щенячьими глазами. В нём мирно лежали упакованные сумки. Пора было уезжать. Первая полезла обниматься Фиска, где-то сверху капусты были Рома с Лёшей — это всё было уже неважно. Ничего уже не было важно. Глаза становились важными. Лёлю не хотелось отпускать ни в какую Москву. Что, если больше никто из них после этого не будет общаться? Особенно после того, как Андрея не стало. Тяжёлые мысли заполняли голову. Прощание вышло скомканым — водитель настоятельно их подгонял. Синяя Хонда Цивик скрылась за углом горчичной пятиэтажки.