I

      Было время, когда Аллан мечтал осмотреться вокруг и понять: мир перед ним — не что иное, как симуляция. Подобные мысли появились у него еще в детстве, закравшись в голову в одну из первых бессонных ночей, чтобы в будущем продолжить напоминать о себе постоянно. Аллан не сомневался: в Метрополе он мог найти сотни единомышленников — тысячи, если бы пересек границу Верхнего Города, спустившись в трущобы, однако здесь и сейчас в своих идеях он был отвержен, если не сказать — одинок. Чтобы убедиться, достаточно было изучить взглядом лица людей, собравшихся вместе в этот вечер из-за него. Спорить было бессмысленно: отец в очередной раз превзошел все ожидания Аллана, устроив прием, достойный положения их семьи среди представителей света столичного общества.       Скользнув взглядом по десятку гостей, приглашенных Кроуфордом Хьюбелом, чтобы подчеркнуть значимость повода организованного им званого вечера, Аллан не мог сдержать осторожной, но оттого не менее ироничной улыбки. Окружающие так старательно делали вид, что были рады его выпуску из академии и долгожданному принятию на эмиссарскую службу, что эта доброжелательность ядом проникала под кожу каждый раз, когда Аллан подпускал ее к себе слишком близко. Поздравления звучали на протяжении всего вечера. К нему подходили высокопоставленные чиновники, видные деятели Корпорации и другие попавшие на прием знаменитости Метрополя. Многие из гостей знакомились с ним, рассматривая, словно диковинный экспонат. Аллан был сыном одного из директоров Корпорации — первым эмиссаром-выходцем из экономической элиты страны.       — Принадлежало ли это решение вам или же оно было продиктовано скрытыми мотивами вашего отца и других директоров Корпорации — не важно. В любом случае поздравляю вас, мистер Хьюбел, эмиссарство — это достойное дело, возможно, лучшее из доступных человеку, чья жизнь от рождения принадлежит Омуту.       Среди однообразных поздравлений и пожеланий это было одним из самых запоминающихся. Оглядев высокую женщину, подошедшую к нему ближе к концу званого вечера, Аллан намеренно ответил ей иначе, чем всем остальным. Мэделин Аксель была известнейшим журналистом Метрополя. Длинные рыжие волосы, взгляд зеленых глаз, по-лисьи проницательных и хитрых, а также любовь к тому, чтобы выделиться из толпы. Когда все девушки и женщины, получившие приглашение на прием, были одеты в светлые платья, соответствующие моде Метрополя, она одна носила костюм-тройку насыщенного изумрудного цвета. Открытые ключицы украшало бриллиантовое ожерелье — символ ее статуса оплачиваемого государством журналиста.       Не став тратить силы на сохранение требуемого от него дружелюбного образа, парень смерил собеседницу скептическим взглядом, прежде чем ответить без тени благосклонной улыбки на лице:       — Ищете материал для очередной сенсационной статьи? Сомневаюсь, что Корпорация это одобрит.       Женщина расплылась в язвительной усмешке, поднеся бокал с шампанским к губам, и скорее демонстративно, нежели случайно сделала неторопливый глоток.       — Мне все равно, что о моей работе думает Корпорация. Я здесь, потому что так решило государство. И вам как эмиссару по-хорошему тоже стоит начать относить себя именно к представителям интересов государства. В противном случае ваши отсылки к Корпорации могут быть ошибочно интерпретированы.       — И почему я должен занимать какую-то определенную сторону? Мне казалось, этот вечер изначально был посвящен тому, что Корпорация и государство наконец пришли к согласию, и я тому наглядный пример. Или правительству неинтересно перемирие?       — Очень интересно, однако многие до сих пор не понимают, чем обусловлен столь щедрый жест вашего отца. Не мне одной известно. У Кроуфорда двое сыновей. Зачем было жертвовать старшим, когда можно было обойтись младшим?       Аллан усмехнулся, так же, как и Мэделин, использовав шампанское, чтобы взять паузу перед ответом. Какого бы мнения отец ни был об этой женщине, сам Аллан восхищался ее умением превращать откровенные провокации в причину продолжить разговор. В прошлом, когда он был еще неопытным подростком, эта женщина использовала те же методы, чтобы вывести его на откровенную беседу. Тогда она собирала информацию о его семье. Метрополь жаждал скандальных подробностей о том, как смерть Офелии — жены Кроуфорда — сказалась на жизнях его лишившихся матери детей. В то время провокации Мэделин вызвали у Аллана бурную реакцию, стоившую его отцу серьезных издержек репутации, однако сейчас все было иначе. Он успел многому научиться в академии, а потому, опустив на женщину испытующий взгляд, парень нарушил тишину, сдержанно ответив на заданный ему вопрос:       — Не сомневайтесь, если бы мой отец хотел пожертвовать кем-то ради собственной выгоды или выгоды Корпорации, он бы нашел нужную жертву и использовал ее, не обращаясь ни ко мне, ни к моему брату. Выбор эмиссарской службы был моим. По собственной воле я пошел в академию и по собственной же воле я ее окончил.       — Но ведь у всего должна быть какая-то причина. Скажи честно, это из-за матери? — Внезапно перейдя на ты, Мэделин прищурилась, обратив внимание на то, как Аллан задумался и опустил взгляд на бокал в своей руке. — Думаешь, в Омуте сможешь отыскать ее? Я знала Офелию. Знала хорошо. Когда-то мы были близкими подругами. В браке с твоим отцом она была несчастна. Боюсь, даже если ты сможешь отыскать ее в Омуте, то, что ты там увидишь, то, какой ты ее там увидишь, тебе не понравится. В идеальном мире Офелии нет места ни для тебя, ни для твоего брата, ни тем более для вашего отца. Увы, такова суровая реальность.       Почувствовав, как ранее сдерживаемое отвращение к бесцеремонной журналистке вновь дало о себе знать, когда столь жестокие слова сорвались с языка Мэделин, будто они ничего не стоили, Аллан обуздал эмоции до того, как они отразились на его лице, и лишь взгляд заострился, убедив женщину, что она попала туда, куда и метила, — в самое больное место.       — Жаль, что, пользуясь дружбой моей матери, ты так и не сумела разобраться в истинных причинах ее неприязни к собственной семье. Я не собираюсь искать в Омуте свою мать.       — Почему? Разве тебе не хотелось бы увидеться с ней снова?       — Нет, потому что я не верю в Омут, — обронил признание Аллан, не удосужившись подготовить Мэделин к подобной новости. Глаза женщины расширились, когда до нее дошел смысл озвученных без задней мысли слов. Оглядевшись вокруг, она убедилась, что никто, кроме нее, откровения будущего эмиссара не услышал.       Омут был технологией, принадлежавшей Корпорации, — предметом споров между политической и экономической элитой Метрополя. Именно Омут поддерживал общество от полного распада. Отвергнуть его значило оскорбить чувства тысяч верующих, влекущих свое невыносимое существование только ради шанса однажды стать избранным. Аллан, как и все присутствующие на приеме, был избранным. Чтобы получить право оказаться в Омуте, политическая элита боролась за свои места в правительстве, культурная элита получала его вместе с общественным признанием, научная — в качестве награды за труды, и только они — выходцы экономической элиты, причастной к работе Корпорации, — обладали таким правом от рождения. Их жизнь принадлежала Омуту бессрочно.        Увидев, как с неизбежным осознанием взгляд Мэделин проявил ее справедливое негодование, Аллан усмехнулся, испытав удовольствие от чужой реакции. Мэделин была стойким человеком, опытным психологом и манипулятором, но, как и все присутствующие в этом зале, она питала слабость перед верой.       — Ты омерзителен, — наконец процедила женщина сквозь зубы. — Как ты смеешь говорить такое? Как ты смеешь говорить такое мне?!       Аллан прочел в ее глазах: еще немного и за оскорблением последует тирада. Его губы тронула циничная ухмылка, когда несколько человек поблизости из любопытства обернулись, распознав среди десятка голосов резкий, не подходящей атмосфере шепот.       — Мэделин, прежде, чем ты себя унизишь и начнешь истерику, скажу: избавь меня от нее, мне неинтересно. Ты находишься на мероприятии в доме у моей семьи. Здесь — сейчас — за твои наигранные визги тебе не то что платить, — парень опустил взгляд на ожерелье, — тебя даже терпеть не станут. Уверен, на все имевшиеся у тебя вопросы я ответил. Жаль только государство о них не позволит написать.       С этими словами, степенно кивнув, чтобы обозначить: продолжать разговор он не намерен, Аллан уверенно прошел мимо оскорбленной женщины и, поставив недопитый бокал шампанского на поднос оказавшегося рядом официанта, покинул зал. Несколько гостей проводили его взглядом, и только Кроуфорд среди всех присутствующих нахмурился, когда его сын исчез за дверью. Аллан мог предположить: отец наверняка присматривал за ним с того самого момента, как Мэделин подошла, чтобы передать свои неискренние поздравления. Впрочем, теперь это было не важно. Званый вечер уже подходил к концу, чтобы Аллан счел необходимые ему пару минут в тишине и одиночестве заслуженными.       Как только шум заполненного зал стих, оставшись позади, вихрь отложенных Алланом мыслей и переживаний захватил его, поначалу даже застав врасплох. Распахнув стеклянные двери на террасу, парень сделал глубокий вдох, набрав в грудь прохладный ночной воздух, а после всмотрелся в пейзаж купающегося в блеске Метрополя. Небоскребы Верхнего Города сияли, загораживая раскинувшуюся позади него черноту лишенных искусственного освещения трущоб. Именно такой жизнь в этом городе и ощущалась. Пока ты находился на вершине, перед тобой расстилались просторы самых разных шансов и возможностей. Протяни ладонь и забери любую. Аллан подошел к перилам, напротив, сложив руки перед собой и, наверное, впервые за этот долгий вечер расслабив спину.       Находиться среди людей, которые не разделяли его мысли, было сложно, однако в этом заключался парадокс. Именно придя сюда, в место, больше всего напоминавшее Аллану о матери — человеке, которого он никогда не понимал, — он по-настоящему испытал ту легкость, о которой думал и мечтал давно, с того самого момента, как принял решение связаться с эмиссарской службой.       Вдохновением его снабжала сама жизнь. Родившись в этом доме, впервые познакомившись с Метрополем с высоты птичьего полета, Аллан уже много лет не восхищался видами, взглядом пытаясь только выцепить то, что скрывалось от него на глубине. Будучи знакомым с Омутом по праву своего рождения, Аллан считал его похожим на Метрополь. Перспективы, которые он обещал немногим, светились ярко, однако то, что Омут содержал внутри себя, затягивало, превращая жизнь в некую игру воображения. Было время, когда Аллан мечтал осмотреться вокруг и понять: мир перед ним — не что иное, как симуляция. И хотя он возвращался к этой мысли неоднократно, думать так значило обманывать себя. Мир перед ним, Метрополь, Верхний Город — все это было настоящим, симуляцию таила в себе тьма — Омут, который на самом деле ничего не обещал, иллюзиями увлекая потонуть, чтобы раз и навсегда сфокусировать внимание на точке, на одном огне большого города, который ты сочтешь своим и до которого решишь дотронуться рукой.       Право выбора — вершина прогресса человечества. Аллан не верил в него, потому что знал: реальность невозможно выбирать. Все они — несчастные жители Метрополя, потомки выжившего поколения — существовали в иллюзии, веру в которую внушало отчаяние и Омут. Аллан не считал себя отчаявшимся человеком, а значит, не нуждался в обещаниях, предпочитая правду даже самому сладкому обману. И поэтому смерть матери заставила его задуматься об эмиссарской службе.       Мэделин дышала громкими историями. Без них же не мог представить своей жизни Метрополь. В число таких историй входило и убийство его матери. На протяжении нескольких месяцев город просыпался, надеясь услышать о расследовании, которое показательно вело правительство. Жену одного из директоров Корпорации убили. Это не могло не вызвать в обществе вопросы. Было ли это очередным поворотом в истории противостояния Корпорации и государства или правда о смерти женщины должна была доказать отсутствие единства среди экономической элиты Метрополя? Аллан знал правильный ответ с самого начала. Его мать убили не интриги столичного общества, а Омут. Из года в год приходя на эту террасу, приводя с собой любимых сыновей, женщина смотрела на пейзаж и видела в нем согревающее душу обещание.       — Когда-то давно, в одну далекую эпоху, люди выходили ночью так же, как и мы, чтобы взглянуть на то, что им предлагало небо. — Аллан слышал мягкий голос женщины так, словно она стояла рядом, а он сам нетерпеливо держался руками за перила, привстав на цыпочки, чтобы увидеть город впереди. Киллиан — его младший брат — был рядом, сидел на корточках, прижимаясь лбом к прозрачному стеклу. — Тогда еще было видно звезды. Прямо из дома. Люди давали им названия, рисовали карту неба, посвящая разным созвездиям истории — легенды, которые рассказывали детям вместо обычных сказок перед сном.       Аллан поднял взгляд, чтобы посмотреть на маму. Отец был прав, когда называл ее красивой. Именно такими, как мама, он и представлял героинь ее удивительных историй. Светлые волосы, нитями шелка развевающиеся на ветру, чистые ясные глаза, расшитое элегантными узорами платье в пол и любимый платок, которым она уютно прикрывала плечи. Офелия выглядела точно так же, когда старший сын нашел ее, вернувшись со школы и обнаружив бездыханное тело матери в гостиной. Смерть почти не тронула ее, не исказила тонкие черты лица. Казалось, она не умерла, а лишь уснула, как и любая сказочная героиня, с тем лишь различием, что ее конец не внушил Аллану веру в любовь и человечество. Героиням сказок было свойственно засыпать и просыпаться, подчиняясь силе волшебных слов, которым Офелия учила сыновей и которые он сам повторял над трупом снова и снова, пока отец не оторвал его от мертвой матери.       Пересуды общества Метрополя называли разные причины смерти Офелии, подозревая в первую очередь убийство. Это было сенсацией, подаренной народу Мэделин, когда всплыла правда о том, что женщина сделала это с собой сама. Аллан проговорился журналистке. Признание вырвалось. Манипуляции Мэделин он еще тогда не понимал. Ему едва исполнилось четырнадцать лет. Воспоминания о матери были свежи, преследуя бессонными ночами. Когда на него начали давить, он раскололся: Офелия покончила с собой, потому что не выносила жизни в Метрополе, мечтая скорее оказаться в Омуте. Аллан не говорил о том, что мать относилась к нему и брату с отчуждением, он не говорил о том, что никогда не видел любви и понимания между родителями. Народ и Мэделин решили это за него, а время вскоре уничтожило уверенность. Аллан знал: отец любил Офелию, он сам любил ее и брат, но любила ли она хоть кого-нибудь из них… На этот вопрос он уже давно не находил ответа. Поступок матери поделил его жизнь на до и после. Все детство Аллан верил, что мама любила его нежно и самозабвенно. Ее поступки говорили за нее. Все до последнего, перечеркнувшего другие. Если она любила их, как могла бросить ради Омута? Если не любила, зачем ждала возможности уйти так долго?       — Отец завершил прием. Все как всегда. Раз ты ушел, значит, можно сворачивать мероприятие. Мне такие привилегии не светят. Когда я решил сбежать после банкета, никто этого даже не заметил. — Голос младшего брата нарушил тишину, вернув Аллана назад в реальность. Не успел он обернуться, как Киллиан сам подошел, встав по правую руку от него. Так же, как и всегда. Так же, как и в ночь, когда мама решила рассказать о звездах.       — Если тебя это утешит, я твое отсутствие заметил, — сказал Аллан, выдворив воспоминания о прошлом и оглядев брата с ног до головы. Словно по иронии судьбы, Киллиан, как и он, был полной противоположностью их матери. Каре темных волос — у Киллиана вьющихся, у него прямых. Похожие испытующие взгляды: глаза Киллиана — серые и выразительные, его — черные и непроницаемые. Аллан скучал по тому времени, когда младший брат был ниже его почти на голову, сейчас они уже были одного роста. Оба высокие, как и их отец.       — Жду не дождусь, когда тебя наконец отправят на задание. Шесть лет, можешь себе представить? Когда ты поступил в академию, мне было всего тринадцать.       Аллан тихо рассмеялся оттого, как нелепо брат пытался начать с ним разговор.       — Не сказать, что с того времени ты сильно изменился. Будь проще и задай вопрос. Я же обещал, что на него отвечу.       Киллиан подбирал слова несколько секунд, прежде чем решился и спросил:       — Тебе уже сказали, куда тебя отправят?       — Уильямсберг, — скороговоркой назвал город Аллан, едва Киллиан успел договорить.       — Ты шутишь.       — Клянусь.       — Уильямсберг… — Киллиан прошептал, словно пробуя звучание на вкус. — А в чем суть задания?       Аллан не удержался и демонстративно закатил глаза.       — Я тебе объяснял. Нам запрещено делиться информацией об Омуте. Довольствуйся тем, что я рассказал тебе о месте. Это уже больше того, что мне позволено.       — Я довольствовался шесть лет, — в очередной раз напомнил Киллиан, — тем, что не донимал тебя вопросами об академии. Об Омуте ты мне расскажешь. Это не обсуждается.       — Ты забыл, почему я тебе не рассказывал об академии?       — Тогда я был ребенком.       Аллан хмыкнул.       — Ну да, конечно, а сейчас ты уже взрослый.       — Может, во всей этой суматохе и необходимости быть центром всеобщего внимания ты забыл, но не только ты в этом месяце окончил академию, я туда поступил.       — Но не на эмиссара.       — И что с того? — Киллиан нахмурился. — Не понимаю, тебе что, так сложно?       — Да, сложно, Киллиан, — неожиданно строже, чем он сам того бы хотел, ответил Аллан. — Когда я обещал тебе рассказывать об Омуте, я сам еще был подростком. Сейчас понимаю, что не должен был ничего такого обещать.       — Ведешь себя, будто я не знаю, в чем заключается работа эмиссара. Я слышал слухи. Про ваше посвящение. Новый эмиссар находит одного из старых и стирает его.       — Для человека, который мечтает найти в Омуте свой идеальный мир ты рассуждаешь слишком скептично. Стирает, Киллиан? Серьезно? — Аллан повернулся к нему и вздернул бровь.       — Для человека, который отвергает Омут, ты, наоборот, рассуждаешь как-то чересчур сентиментально. Мне итак трудно подбирать слова. Будь добр, не цепляйся к ним.       Аллан напряженно выдохнул, желая сказать брату, что он сам, может, и не цеплялся к словам, зато, как обычно, передразнивал, но в конце концов передумал, предложив Киллиану то, чего тот ждал.       — Его зовут Максвелл Коулман, умер около семи лет назад. В Уильямсберге он что-то вроде наставника в местной академии — профессор литературы. Забавно, что в то время была подобная специальность, еще забавнее, что в Уильямсберге ее преподает бывший эмиссар — реальный человек, а не создание Омута. — Поделившись этим, Аллан задумался. До настоящего момента он ни разу не произносил имя человека, которого ему необходимо будет убить. Читая отчет с подробностями о своем первом задании, он предпочитал пробегать взглядом фамилию и имя, не решаясь повторять их в голове. Сейчас же имя всплыло, словно он говорил о собственном знакомом. Именно этого Аллан и боялся. Начать видеть в жителях Омута людей.       — Интересно, а если этот, ну… так называемый наставник, — произнес Киллиан, удивив Аллана своей тактичностью. Брат не стал повторять чужое имя, не стал напоминать о том, что этот мужчина тоже был когда-то человеком. — В общем, если он работает в местной академии, то какую роль тебе предложили? Весь смысл же в том, что нужно влиться в коллектив, не выделяться.       — Студент в группе. Задание в лучшем случае займет всего сутки в Омуте. На рассвете они меня введут на сервер, на рассвете же оттуда выведут. Если смотреть по обычному времени, это полдня. Утром уйду, вечером вернусь. Можно сказать, обычная работа, — пошутил Аллан, стараясь избавиться от напряжения в голосе. Однако Киллиан на это не купился.       — Не говори так. Я же понимаю, что это совсем не обычная работа.       Хотя Киллиан и сказал эти слова, надеясь тем самым выразить поддержку, на Аллана они легли тяжелым грузом. Сейчас брат говорил так, потому что был уверен: через пару дней ничего не поменяется, сам Аллан вернется домой, и все будет так же, как и прежде. Но верить в это было ошибкой. Когда он вернется, все изменится. Брат будет смотреть ему в глаза и понимать: Аллан убил живого человека, лишил того шанса начать все заново в прекрасном новом мире, в Уильямсберге.       Почему Уильямсберг? Почему именно эта эпоха? Эта работа? Профессор литературы… Почему? Аллан хотел бы получить ответы на все волновавшие его вопросы, и в то же время он предпочел бы ничего не знать: ни прошлого, ни настоящего, ни будущего этого человека, если оно, конечно, было после Омута. Дискомфорт доставляло даже имя, от которого Аллан отчаянно желал отмыться, стерев из памяти, чтобы оно больше не напоминало о себе. Максвелл Коулман, умер около семи лет назад, эмиссар — его цель, его задание — убийство, первое и совершенно точно не последнее.