Глава 1 Знакомство

Рёв мотора, гонящего траки по дороге, занесённой опавшими листьями, смолк. Тишина. Кромешная и томительная. Не слышно ни треска деревьев, ни пения птиц. Всё замерло. Прервал паузу девичий голос: — Заглох? Другой, что старше и раздражённый, ответил ему: — Заглох. — Ну и что будем делать, Оль? — Любишь же ты задавать вопросы, Тоня. Вот откуда мне знать, а? — с тем же угрюмым видом, утирая грязный нос, ответила Оля. — Не я здесь старшая, ты должна больше понимать. — Так ведь он впервые глохнет. — А чего нервничать? Починим. Может, он выдохся? — Ага. Устал. Там и прокладка могла стереться и шланг порваться — много что. — Вот, а говорила, что не знаешь. — Это вот вообще не упрощает нам задачи. Где я тебе посреди леса запчасти найду? Или масло моторное. Или бензин? Оля вылезла наружу, обтирая замызганные штаны о борт танка, открыла машинное отделение. В лицо ударил горячий воздух и вонь. Оля резко отстранилась и разочарованно выдохнула. — Мне тебе помочь чем-нибудь? — послышалось из рубки. — Нечем тут помогать, вещи собирай. Дальше пешком пойдём. — Что с ним? — Не знаю. Перегрелся. Может, ещё что-то. — А руководство ты смотрела? По эксплуатации. — Слова какие знаешь. — Так я с бумажки прочла. — С бумажки она прочла, — Оля захлопнула крышку, — Давай сюда. — Сейчас! — Тоня выпрыгнула из рубки, чуть ли не сбив с крючка керосиновую лампу. — Убьёшься же, осторожнее. — Вот. Держи! — Спасибо, — Оля уселась на корпус и принялась штудировать руководство. Время шло, а Тоня не знала, чем себя занять. Вокруг один лишь тёмный, как отработанное моторное масло, лес, а почти всё живое кануло в небытие. Ни тебе птиц, ни даже назойливых насекомых, норовящих укусить между лопаток. Да даже шанс того, что выпрыгнет волчок и схватит за бочок — крайне мал, если не нулевой. Но если он и выпрыгнет, на такой случай девочки всегда таскали с собой старую винтовку, которую нашли ещё когда только встретились. Тоня тоже вспомнила о ней, и о том, что за оружием надо тщательно следить, а потому забралась обратно в рубку и взяла оттуда немного оружейного масла с куском тряпки. Есть приятная медитативность и спокойствие в этом деле, когда котелок занят рутиной. Тоня, с задором прибрав за спину светлые и пышные, как пшеница, волосы, принялась ухаживать за ружьём. Следила за шомполом. В её голубых глазах, словно в пруду, плескался солнечный зайчик, отпрыгнувший от винтовки. А порой казалось, что это и не зайчик вовсе. Что такая искорка в её взгляде была и будет всегда. На румяном лице красовалась мягкая, практически никогда не сползавшая улыбка. Тоня резво и без стеснений крутила «Светой» — так любя назвали бойцы РККА винтовку СВТ-40 — осматривая с каждой стороны, протирая каждый уголок. Только полдень. Оля продолжала читать руководство, время шло неохотно. Бледные щёки, мягкие черты лица с толикой строгости, вялый вид и некоторая худоба — будто библиотекарь. Только очков не хватает, за которыми бы прятались зелёные, как болотная топь, глаза. Уставшие, с синяками под ними. Никогда в её тягучем взгляде не было природной искорки, присущей подругам. Чёрные волосы до плеч свисали так, что Оля не видела ничего помимо текста перед ней. Одетая по-армейски: в берцах, штанах и мужской рубашке — она не лишалась грации в движениях. Аккуратно и легко перелистывала страницу за страницей. Время шло. Но вдруг. — Нашла! — радостно объявила Оля. — Что нашла? — Причину! Повисло неловкое молчание. Оля улыбалась, что было крайне редко. Чувствуя удовлетворение проделанной работой, прямо-таки сияла от радости, а Тоня хлопала глазами, уставившись на неё в недоумении. — И в чём же она? — Топливо закончилось. И не только оно, кстати. Главное, что не в двигателе дело! — Хорошо, а делать нам что? Какой бензин нужен? — Авиационный бензин «б семьдесят», «а семьдесят два» тоже пойдёт. Тут так написано, — Оля задумалась, — Разве я не заправляла его? Вдруг шланг пробило? Но я бы сразу заметила… — Подожди, Оля, авиационный? Это же танк. Где мы этот бензин найдём? — Откуда мне знать? Последний город мы проезжали ещё вчера и там я самолётов не видела. Где канистры наши? — Были, сейчас принесу. Только куда мы пойдём? — В Свердловск ехали, в Свердловск и пойдём. Сколько по карте осталось? — Так она-то у тебя, — нахмурившись сказала Тоня. — И то правда. Оля похлопывала себя по карманам: — Ключи, спички, отвёртка. Не карманы, а барахолка… А, вот же она, нашла. Тоня, собирайся скорее! — Готова и уже давно, я даже Свету успела почистить. — Прошу же её не трогать, ты маленькая ещё. — Ничего не маленькая, могла бы и спасибо сказать. Ты за ней не следишь совсем. — Я тебя на пять лет старше, — с некоторой тоской сказала Оля. — И что? И мне скучно, вообще-то. — Скучно! Ладно, чего спорить. Нам до города вроде немного осталось, успеем до ночи, а если повезёт, даже к вечеру вернёмся. Только вещи возьму. Оля надела старый армейский рюкзак, на него нацепила ту самую керосиновую лампу, а по другую сторону котелок, забрала со сцепок два спальных мешка и всучила Тоне. Накинула через плечо Свету. Конец октября, но солнце припекало не хуже, чем в августе. Тоня сняла свою любимую армейскую каску, которая теперь бесцельно болталась у неё за спиной. Нарушал идиллию ремень от советской винтовки, натиравший кожу даже сквозь плотную ткань. Всё та же земля, те же дороги, те же города. Те же леса и реки. Человечество когда-то давно подписало смертный приговор себе, а не всему миру, да только теперь в действительности можно считать, что эпоха ушла, в частности, советская. На дороге пробка: «Копейки», «Победы», «Волги», «Запорожцы» и другие. Все они уже давно пришли в негодность. Простой металлолом. Только сосновые боры и берёзовые рощи оставались в первозданном виде. Почти. Величавые деревья с размашистыми ветвями; пышные кустарники; грибы, растущие большими и дружными семьями; заросли низкорослых папоротников и дикой розы. По обочине росли паутинистые тысячелистники, чьи стебельки переплетались словно лоза для плетения корзинок; подорожники; ромашки с белоснежными лепестками, неким образом сохранившиеся осенью. Такое буйство природы, которое обычно совершенно не замечаешь. Только теперь это казалось чем-то далёким, чем-то избавившимся от бывших обязательств, чем-то, начавшим жить исключительно для себя. Тоня любила лето, любила чай из шиповника. Приятно пахнет. Сладкий, с сахаром, когда заболел или просто так. Девчонки пытались несколько раз заварить пару чашек, но вкус получался совершенно не тот. Наверное, уже и не повторить. И всё же в лесу рос тот самый шиповник, и его было действительно много. Колючий, красивый. Сотня кроваво-красных ягод на нём. А Оля любила зиму. Может, сказывалось детство на Южном Урале, где что ни год, так шесть месяцев зимы. С ноября и по конец апреля. Хочешь или не хочешь, а полюбишь. А может, зимой всё становилось спокойным, умиротворённым и неторопливым. Тем, чего в жизни часто не хватало. И народу на улице меньше, дышать проще. Тоня перебила тишину: — Скоро придём! — Да-да, немного осталось. Вон уже и здание какое-то. В метрах пятистах от них было КПП. Небольшое. Там просматривалось несколько побитых «Зилов» и «Уралов» и ещё больше легковушек. В полуразрушенной будке, в которую Тоня заходила уже в каске, не нашлось ничего интересного, помимо бутылки водки от 77-го года. Этикетка гласила: «Срок хранения: 4 года. Хранить в закрытой таре. Избегать попадания прямых солнечных лучей». — Оля-я, смотри, что нашла! — Сейчас, иду-у! — Оля вылазила из побитого «Урала», — Чего у тебя тут? — Вот, — Тоня торжественно преподнесла ей находку. — Водка? У неё срок годности, наверное, истёк давно, если он есть, конечно. — Не нужна? — Почему? Нужна. Рану обработать можно, поджечь что-нибудь. — Ну? — Молодец, молодец, — Оля потрепала Тоню за щеку. — Э-эй, чего ты делаешь?! — Не нравится, да? Важная какая, — Оля пыталась защекотать подругу, пока та увиливала. — Хватит! — пыталась Тоня вырваться, — Я же не кукла какая! — Ладно-ладно. Правда молодец, только странно это всё. — А ты чего нашла? — Тоня чуть склонила голову вправо и нагнулась, посмотрев Оле в глаза. — Я, а, ну, да ничего такого, только вот два патрона, да магазин какой-то. — Это от пистолета! — обрадовалась Тоня, — Даже знаю от какого. От ТТ! Магазин был целым и чистым, хорошо лежал в руке. Приятный на ощупь. У Тони во взгляде загорелся огонёк: — А ну, дай мне. — Тебя манерам не учили, да? — с долей сарказма ответила Оля. Тоня начала уж дуться, но опустила голову: — Оля, дай, пожалуйста, посмотреть. — Вот скажи, это так сложно? — Нет, — потупила Тоня взгляд. — Ладно, не дуйся, держи. Тоня со свойственной ей прыткостью схватила магазин и выбежала. — Ах ты! Бутылка водки нашла место в рюкзаке. В нём же лежали и тёплые перчатки, и еда, и пластиковые полуторалитровые бутылки с водой. Стеклянные найти проще, но таскать их неудобно — бренчат при ходьбе, как колокол на шее у коровы. Оля думала осмотреться и даже полезла в дряхлый на вид шкаф, но послышался крик. «Тоня!» - прогремело в кабинке. Оля выскочила на улицу, вскинула винтовку. Лязгнул затвор. В прицеле мужчина - парень младше тридцати. Советская военная форма, позади автомат. Фляжка болтается. Ни эмблем, ни погонов! Колени задрожали. Солдат лишь обеспокоенно размахивал руками, безуспешно успокаивая Тоню. Не видел наведённое ружьё. — Чего же ты кричишь? Тише, я тебя не обижу. — Ты кто такой?! Он опешил, только поднял руки: — Спокойно, свой я! Опусти. Тоня спряталась за подругу, смотрела из-за спины и чуть ли не плакала. — Сержант. Кузнецов Михаил Игнатьевич. — А часть какая? — вот и руки начали дрожать, — Ты зачем к ней полез? Что тут делаешь? — Оля! Оль, опусти. Я не думаю, что он плохой, — легонько одёргивая бушлат, говорила Тоня. — Тут точно что-то не так! Кузнецов был совершенно спокоен, даже глаза закрыл. Молчал. Кажется, молился. Ни единого мускула на его лице не дрогнуло. — Опусти! Испугалась я, потому что тебя рядом не было. Он ничего не делал! Доверившись подруге, Оля выполнила просьбу, дыхание становилось глубже. Света отдавалась теплом в руках, направлять которое на кого-то было совершенно иным чувством, далеко не самым приятным. Держать человека на мушке и вершить его судьбу Оле совершенно не понравилось. — Откуда ты? — Воинская часть, неподалёку совсем. Могу показать. Тоня вмешалась в разговор: — А можно? Тебе разве за это ничего не будет? Ты же солдат! — Нет-нет, не будет, я один остался. Все разлетелись. Я здесь ответственный, если проще, — не переставая умиляться Тоне, отвечал он. У Оли появился недоверчивый прищур: — И как успехи? — Никак. Каждый день помехи слушаю. Даже зверья в округе нет, о людях и говорить не приходится. Редкая птица пролетит — уже счастье. Так от этого устал. Оля внимательно рассматривала собеседника: — А погоны где? — Снял. — Зачем? Может, ты бандит? Откуда мы знаем? — Был бы бандит, мы бы уже не общались. — Хорошо. Но зачем снял? — Есть причины. Снова тишина. Девочки настороженно вслушивались, пытаясь выискать в ней какой-то подвох, но его, к удивлению, не было. — А автомат? — Да? — Заряжен? Михаил кивнул. — Честный. — Мне не за чем вам врать. Поверьте, я просто хочу поговорить. На Олю накатило чувство стыда вперемешку со злобой. Мурашки пропали, прищур ушёл, но вот зубы плотно сомкнулись. — Вы… Ты. Извини, мы давно никого не встречали. — Не извиняйся. Может, заново попробуем? Я Кузнецов Михаил Игнатьевич, можно Миша. — Меня Тоня, а её Оля зовут, мы путешествуем! Михаил улыбался. Олю это настораживало, но виду не подавала. — Да, всё так. Нам бензин нужен. — А можно тебя дядя Миша звать? — перебивала Тоня. — Да, конечно, можно! — Михаил уже ни капли не пытался скрывать искреннюю радость, — Вы извините мне сентиментальность, уже и забыл, как с людьми-то общаться, ха-ха! — это был нервный смешок, — Что вам за бензин нужен? У нас на складах в части всего навалом, чудом сохранилось! Как сейчас помню, за неделю до всего новое оборудование пришло. — «Б семьдесят» или «а семьдесят два», — сказали девочки в унисон. — На чём же вы таком ездите? — На танке! Дядь Миша, на танке! — Тоня уже не пряталась за подругой. — На танке? Вы? Вдвоём? Каком? Где он? — АСУ-57, — ответила Оля, и тут же Тоня повернулась к ней и показала язык, но Оля проигнорировала провокацию, — Мы его полностью рабочим нашли, но сомневаюсь, что это заводская… Модель? — Допустим. Танк, так танк, — Михаил медленно кивнул, — Могу я на него… — А до него обратно два часа идти! — Тоня отказывалась учиться хорошим манерам. — Так, ладно, до части недалеко. Вы, может, есть хотите? Пить? Спать? Бензин-то я найду, а вам отдохнуть надо. — Веди. Хотя подожди. Вот эту бутылку ты здесь оставил? — Припоминаю. Ты лучше не пей, она уж давно испортилась. — Я не собиралась. — Так, идите за мной, тут не долго. — Пойдём? — Тоня посмотрела на Олю вопрошающим взглядом. — А ты ничего не забыла случаем? — с долей лёгкой насмешки сказала Оля. — Ну, а как же, всё всегда при… Вот блин. Не могла же я! — Вот, держи, — Михаил протянул Тоне магазин от ТТ. — Спасибо, дядь Миша! Михаил от счастья таял на глазах. — Я готова! — Пойдём, — заключила Оля. — Идите за мной, — Михаил скомандовал «Кру-гом!» и резко повернулся на все сто восемьдесят градусов через левое плечо.

***

Путь оказался дольше, чем девочки предполагали. Уже темнело. Компания подходила к воинской части. Михаил рассказывал о быте. — …Знаешь, помаленьку. Крупы на три сотни лет вперёд на одного меня хватит, все паразиты будто в одночасье сдохли. Воду набираю в ближайшей реке. Она течёт оттуда, где почище, потом кипячу. Пытался рыбу ловить, да только труха попадается. Закимарил один раз, а там маленький такой ёршик к крючку пристроился, я его и отпустил. В общем, на провиант не жалуюсь. Всё свободное время или окрестности обхожу, или частоты прослушиваю… — Михаил очень живо вёл монолог, не давая возможности девочкам вставить и слова. Разрушенный город удивлял непостоянностью. Простенькие, серенькие, непримечательные пятиэтажки были неузнаваемы. Приятная скромность соседствовала со всей монструозностью природы, свободной от оков человечества. Трёхэтажные дома культуры с облупленными орнаментами, окрашенный в белый цвет с голубой волной городской бассейн, неказистое здание исполкома, районный профсоюз в вымпелах и флагах, аккуратный до того театр с порушенными колоннами и много чего ещё пыталось скрыть натуру за высокими соснами и тополями, выросшими, как на дрожжах. В некоторых дворах даже стояли разбитые теплицы. Миша сказал, что у людей тогда было много лишнего креатива, вот и придумывали разные способы пропитаться. Панельки — большая их часть — сложились, как карточные домики. Порушены они были не неуклюжим движением ребёнка, а сознательным решением вполне компетентных людей по всему миру, так или иначе, отдающих себе отчёт в собственных действиях. Но, может, и нет. Определённые места компания сознательно обходила по наставлению Михаила. Он говорил о радиации и совершенно не верил девчонкам, что они без опаски ходили где угодно. Тоня же не сильно обращала на всё это внимания, ей было интереснее послушать самого Мишу. — Осень очень люблю, прошлая такая красивая была, моросящие дожди, шуршащие листья под ногами. Жаль фотоаппарата у меня тогда не было. Вот только недавно нашёл, когда по городу мотался. Людей нет уж давно. Совершенно никого, так что и квартиры ничейные. Ходил от дома к дому, вот и наткнулся. Искра назывался, только модели не помню, одна из последних на тот момент, но я вам обязательно покажу, — Оля никогда не имела приязни к больно разговорчивым людям, однако сейчас ей и Тоне было как-то без разницы. Всё лучше, чем самим языки ломать. — …Так он тогда с лестницы навернулся неудачно, а мы его вчетвером унести не могли, представляете? Такой огромный был, и главное, где он столько еды находил? Нет, мы, конечно, не голодали, но он точно килограмм под сто двадцать весил. И как он тогда себе не сломал ничего, грохот был такой, будто в штабе связку гранат подорвали. Как в армию попал? Человек — загадка. А сейчас Алексеич в лучшем из миров — помер. Лет пять назад. Передавали мне, что на танковую мину наступил. Сгубил его в итоге недюжинный аппетит или мина с ослабленным детонатором была, чёрт знает. Смотрит сейчас оттуда, — Михаил поднял голову в попытках разобрать что-то в очертаниях хмурого неба, — И злится на меня. Хотя, зная его, скорее сидит и с собственной нелепости ржёт. Видел я таких, весёлые и всегда на подъёме. А как бой, так отчаяннее всех бьются. Потом стараются ободрить кого, садятся рядом, руку на плечо и расскажут какую-нибудь глупость или анекдот там, что ты сам от неожиданности уже ловишь себя на смехе. Бывают же люди. Тоне приходилось видеть и трупы, и взрывы, но первые, как правило, уже представляли собой лишь горстку костей, а вторые были далеко, когда девочки палили из танка в преграду или в стену какую. Даже в воображении разлетевшийся из-за взрыва на тысячу кусков живой человек пугал до брезгливой тряски головой. Михаил шёл чуть впереди, но вдруг замедлился, отчего витающая в мыслях Оля чуть не врезалась в него: — Вы в Бога верите? Оля недоумённо уставилась на Михаила: — Почему интересуешься? — Ага, почему мы в него верить должны? — Не должны, конечно. Я к тому спросил, что вам очень повезло быть друг у друга. У меня вот все, от прадеда и до племянницы, все в земле лежат. Всё, что осталось, — память, и даже она врёт. Посмотришь вокруг и думаешь: какой Бог? Какой конец? Рай? А на бренной земле предлагают страдать ради справедливости. И это правильно, но мы её при жизни хотим. Даже если Бог есть, лучше умереть, думая всю жизнь головой, чем верить во что-то и по итогу, как и все, оказаться в ящике. Михаил ускорил шаг, Тоня провожала его взглядом. — Вот и часть! Ну же, идём-идём! Сейчас я вам всё покажу. Вы не бойтесь, целых зданий осталось мало, склад, штаб, да моя казарма, немного совсем осталось. Немного. В оставшиеся я уже давно не заходил, боюсь, что меня балка какая придавит, так и помру. — Тонь, всё хорошо? — Оля потрепала подруге волосы на макушке. — Угу. Огромный забор, обвитый колючей проволокой, простирался, кажется, на километры в обе стороны. Высота его была метра три, не меньше. Он казался неприступным, но множественные пробоины в нём выдавали обратное. Война здесь давно кончилась, а пепел боёв унёсся далеко-далеко. Михаил направился в казарму. Она выглядела потрёпанной: три этажа, зелёные обшарпанные стены, многие стёкла выбиты. Неподалёку от главного входя стоял одинокий ЗИЛ. В кузове валялся многочисленный хлам. При входе внутрь картина преображалась. Видно, что Михаил ухаживал за местом, ставшим домом. Полы вымыты, а стены, хоть и небрежно, но покрашены в успокаивающий бежевый оттенок. Михаил не скрывал, что за неимением начальства легко отдаться самодеятельности. Одна из огромных комнат казармы, выделенная на солдат пятьдесят, была искусственно огорожена кирпичной кладкой. Новая спальня была метражом в пару десятков квадратных метров. Здесь располагалась куча барахла, которую Миша бережливо расставил по полочкам. Он ушёл в соседнее крыло за постельным бельём. Десятки различных безделушек. На самой верхней полке разноцветные игральные кубики, зелёные солдатики, деревянные лошадки. Железные машинки и БТРы. Какие-то статуэтки, выточенные вручную. Ниже располагались разные книги. Эксплуатационные руководства по любому вообразимому типу техники, а рядом самоучитель по игре на гитаре. Модели самолётов, танков, самодельное радио. В углу стыдливо лежали плюшевые рыжий кот и небольшая пчёлка с большими крылышками. Ещё ниже связки ключей, странного вида приборы. В ящике теснились гаечные ключи, разного размера молотки и много чего ещё. На той же полке валялись сотни, если не тысячи железных деталей, от гвоздей до сварочных диодов. — Я думала, что у меня в карманах барахолка. Были и кружки. Тоня приметила эмалированную с вручную нарисованной на ней ромашкой. В дальнем углу, около окна, стоял письменный стол с кипой бумаг, датирующихся 1976-м годом. Оля списала всё на расторопность Михаила. Не привыкла она копаться в личных вещах и привыкать к этому не желала. По правую сторону от входа стояла кровать, большая, из двух сдвинутых вместе солдатских коек, укреплённая парой досок снизу для пущей жёсткости. Шаги Михаила слышались за пару десятков метров по казарме. Он кое-как открыл дверь и кинул на соседствующий с кроватью стул новый комплект постельного белья. — Сейчас всё сделаем, а ну, Оля, помоги мне… Так, вы чего, всё ещё не переоделись? Да кидай ты всё на пол, только вот вчера мыл. Михаил принялся стягивать пододеяльник и простынь с кровати. Оля, недолго думая, сняла верхнюю одежду и рюкзак, взялась за наволочки подушек. Тоня нервничала: — Мы же вернуться хотели. — Вы тут первые за три года, а танк оставили, как я понял, на одной знакомой мне захолустной дороге. Никому ваш танк без топлива не нужен. Да и поздно уже, вам следует отдохнуть. Оля почувствовала на себе тяжёлый и въедливый взгляд. Секундный. Она знала, что вполне привлекательная девушка, однако Михаил сохранял стойкость характера, а может, имел принципы или отличное воспитание, так или иначе, не позволял себе ничего лишнего. — Так, пойду ванну вам подготовлю. — Но нам же даже переодеться не во что, — Оля поникла, — Мы и не думали, что выдастся возможность. — Это не проблема. С комнатой мы закончили, теперь и с одеждой можно разобраться. — У тебя и она есть, дядь Миша? — Конечно, есть. Всё есть, и на тебя что-нибудь подберём, — Михаил потрепал Тоню по голове, — Тут рядом подсобка, я покажу. Только подождите, генератор включу. Темно становится. Через минуту в крыле казармы зажегся свет. Жёлтый, слабый. Словно одна лампочка Ильича на весь коридор. По возвращении Михаил отвёл девочек к раздевалке, принялся перебирать связку ключей. По привычке хранил, не иначе. Наконец, найдя нужный, отворил дверь. На вешалках множество комплектов формы. Знакомые бушлаты, рубашки, штаны, сапоги и берцы. Ничего интересного. Однако в конце комнаты стоял примечательный шкаф. Закрытый. — Берите, что хотите, а я пойду ванну греть, — Михаил поспешно удалился, оставив девочек. Оля сняла рубашку плотного пошива, которую давно носила прямо на голое тело. Щёки покраснели от смущения. Другое дело Тоня, она бегала практически голышом от вещи к вещи, пытаясь надеть всё и сразу. Добралась до шкафа, распахнула. Повседневная одежда. Вся мужская, на первый взгляд. На нижней полке, что странно, лежали, аккуратно сложенные, футболки и джинсы. Не детские, но и на взрослых бы не налезли. Как раз для Тони. Оля недоверчиво оглядывала подсобку: — У него синдром Плюшкина, что ли? — Он бы тогда ничем с нами не делился. — Понятное дело. Я так, образно. Кстати, они чистые вообще? — Чистые. Не думаю, что дядя Миша стал бы нам всякие непотребства подсовывать, — говорила Тоня, надевая футболку. — Хорошо сидит, — до сих пор полуголая, сложив руки на груди, Оля осматривала Тоню в синей сорочке, — Но великовата. — Зато свободно. А ты чего стоишь? — спрашивала Тоня, с отвращением рассматривая большие мужские трусы с дыркой в области ягодицы. — Сейчас, подберу чего-нибудь. В раскиданных вещах Оля приметила широкую майку, которую без промедления и надела. В дверь послышался глухой стук. — Тук-тук, вы там закончили? Я ванну тёплую набрал, идите, пока не остыла, вещи не забудьте. И да, ванна рабочая у меня тут только одна, так что мыться будете вместе. Схватив всё необходимое, девочки поторопились мыться, но вот куда ушёл Михаил — было неясно. За распахнутой дверью обыкновенная армейская душевая с парой отличий. По левую сторону стоял алюминиевый стол, на котором тут же нашли пристанище вещи. Чуть дальше, около душевых, кустарно установленная ванна. От неё куда-то в стену уходила труба. Две других соединялись со смесителями. Вновь послышался стук. — Когда закончите, в ванне пробка есть, выдерните, чтобы вода слилась. Ну всё, не отвлекаю, мне в штаб надо. Тоня, недолго думая, залезла в ванну: — Ух, тепло, лезь скорее! Оля неторопливо разделась и провела ладонью по воде. — Ну, чего ты боишься, быстрее! — Тоня обрызгала её. Оля от неожиданности взвизгнула. Ответить на шутливые выходки она умела и очень даже хорошо, схватив Тоню за нос, в намерениях сделать сливу. А в тёплой воде таковая появится гораздо быстрее и будет намного ярче. Тоня заливалась смехом, пытаясь вырваться: — Ну отпусти, пусти, больно же! — Дурёха. Вода тёплая, почти горячая. При желании можно утонуть, такая глубокая ванна. Тоня погрузилась в мыльное облако по шею, а потом и вовсе полностью окунулась, начав пускать носом пузырьки. Оля отыскала мыло и начала намывать Тоне голову. — Глаза щиплет, — Тоня вытирала их руками. — Ты бы ещё мылом умыла. Сейчас холодную включу, — Оля потянула кран и обожглась напором кипятка, — Вот же. Одёрнув руку, она поспешила включить правильный, но потекла лишь тонкая прохладная струйка. — Ну, когда уже, глаза болят. — На, вот, промывай. Оля намывала подруге голову. В собственную же лезли такие дурные вопросы, что можно потеряться во времени. — Ты уснула там? — Тоня вся была покрыта пеной, её саму уже трудно было отличить от облачка. — Ой, извини, сейчас смою… — А ты-то голову мыть будешь? — Буду, конечно. Иди вытирайся пока. Не поскользнись только. Тоня перелезла через бортик и поспешила вытираться полотенцами, заботливо оставленными Михаилом. — Оль, а тебе дядь Миша нравится? — Не знаю. — А по мне он добрый, — Тоня вытерла волосы до состояния овечки на голове. — Тебе лишь бы добрый! Он, может, и не плохой, но не просто так всё делает. Меня это настораживает. — Нужно лучше о других думать. Тем более, что он солдат. В солдаты плохих не берут. — Хочется верить. Девочки не принимали душ больше месяца, разве что умывались, потому были сейчас очень счастливы. Одевшись, Оля выдернула пробку. По трубе начала сливаться тёмная мыльная вода. Тоня открыла дверь в коридор, в него хлынул пар. Михаил упоминал штаб, потому девочки направились именно туда. По всей части выл ветер. Странно, но именно этот день и вечер были теплее обычных. Девчонки нашли здание, что больше других, зашли в него. Света в коридорах не было, но выше по этажам в полной тишине разносился странный писк. Девчонки остановились напротив двери, за которой был звук. Смотря на старую, дряхлую дверь почти минуту, Тоня набиралась смелости, чтобы с важным видом постучать. — Дядь Миша, открывай! Молчание длилось вечность, но на деле не прошло и трёх секунд. Треск на мгновение остановился: — Идите в комнату, закончу и приду. Шум возобновился. Девочкам не оставалось ничего иного, как просто вернуться в казарму. Ветер всё так же завывал, попутно сдирая пожелтевшие листья. Монументальные сосны и ели составляли костяк лесного массива, оттого жёлтые и оранжевые берёзы, рябины и один величавый дуб выглядели ещё привлекательнее. Очаровательная своей простотой картина. Тоня изредка шаркала ботинками, что были ей не в размер, а Оля отбивала чёткий ритм своими добротными берцами. Ничего не тревожило. Казалось, что с обрывающимися листьями улетучивались и все плохие мысли. Возможно, по этой причине Михаил и оставался здесь, хотя эта мысль, конечно, крайне романтична и истинные мотивы гораздо приземлённее. В казарме продолжал гореть свет. Девочки вернулись в комнату, её наполнял свежий аромат зелёного чая с мёдом, кружки с которым стояли на столе. Одна из них была той, которую успела подметить Тоня. Девочки расположились на большой кровати, прильнув к угощенью. Чай уже успел порядком остыть, но оставался тёплым и сладким. Может он и не с шиповником, как хотела того Тоня, но помимо воды девочки уже давно ничего не пили. И снова стук. Кажется, в такое время сложно ожидать от солдата какой-то культуры или учтивости, но Михаил нарушал глупый стереотип. — Оля, Тоня, вы уже тут? Да слышу я, уже во всю чаи гоняете. Михаил вошёл боком. На подносе стояли открытые, разогретые говяжьи консервы. Запах мяса и жира быстро перебил аромат чая, у Тони уже почти стекала слюна от предстоящего гастрономического удовольствия. — Извините, без гарнира, варить долго. Вот вам вилки, угощайтесь. Не уляпайтесь только, оно жирное всё. У Михаила уже проступала седина, а взглядом он напоминал мужчину лет пятидесяти. Оле уже трудно было отвести взгляд, когда она заметила это. Слегка квадратная челюсть, слабо виднеющиеся скулы. Никаких ярких черт, никаких страшных шрамов или ссадин. Серовато-зелёные, тусклые глаза. На лице с жёсткой чёрной щетиной появилась грустная улыбка. Что-то Михаила определённо беспокоило. Что-то важное и давно потерянное. Даже его широкие плечи и грозный вид чахли за ненадобностью. — Чего не ешь? — Михаил обратился к Оле. — А? Я ем. Откуда тушёнка? — Как откуда? Со склада, конечно. Последняя партия на моей памяти пришла в восьмидесятом. Ещё годятся, считай, что последний год и выкидывать. А пока горячие — ешь. Со стола пропала кипа бумаг. Сейчас Оля начинала понимать состояние Михаила. Тоня молча уплетала мясо за обе щёки, и съела бы она всё за пять минут, но тушёнка оказалась на удивление жёсткой. Хочешь или нет, а приходилось разжёвывать и лишний раз напрягаться. Она, даже с недовольной гримасой, тщательно пережёвывала, запивая всё из большой эмалированной кружки с ромашкой. — Миша, почему ты всё это делаешь? — Оля уставилась на тушёнку. Кузнецов устало облокотился спиной на заваленный грязной одеждой прикроватный стул. Уставился в потолок, который украшала одинокая лампочка накаливания в плафоне. — Сложно объяснить. Должен, вот и всё. Наверное, я устал убивать и хоронить. Хочется сделать что-то человечное, помочь, ободрить. Только вы не слишком всерьёз меня воспринимайте, я сонный уже, — он отмахнулся от мысли. На подносе уже стояла одна пустая консерва, отведённая Тоне. Михаил обратился к старшей: — А ты-то доедать будешь? — Да, буду, — Оля зачерпнула вилкой остатки консервов и сунула в рот. — Давайте всё сюда, я унесу, завтра разберёмся с остальным. Тоня держала кружку в руках: — А можно я себе оставлю? — Конечно! Забирай. Только ложись скорее спать, поздно уже, — Михаил чуть приподнял уголки губ, захватил поднос и пошёл к двери, — Комната хорошо утеплена, не замёрзнете. Тоня уже залезла под одеяло, это же поспешила сделать и Оля, выключив свет. — Посплю в штабе, спокойной ночи. — И тебе, дядя Миша! Спокойной ночи. Дверь закрылась, шаги стихли, генератор умолк. Только деревья качались под напором стихии. — И всё же, он хороший, — сказала Тоня и улеглась Оле на руку. — Может, ты и права. Давай-ка спать. «Порой угрюма ты, Порою очень зла — Я не в обиде на тебя, Ведь мало знаю и могу. Но всё изменится к утру!»