Глава 5 Прошлое

Учёба — дело хорошее и полезное. Порой скучное, порой раздражающее, но нужное. Оттого печально осознавать, что выкрики хулиганов с задней парты оправдывали себя: «Да что нам эти синусы и косинусы, тангенсы, котангенсы! Мы ими ни разу за жизнь не воспользуемся!» Но девочки не жалели об этом, тем более со временем всё становится чуть проще. Время и лечит, и учит. Вот и карта уже не была странным нагромождением всяческих наименований, буковок и циферок. Оля даже получала некое удовольствие от работы с ней. Тоня тоже поглядывала на потёртый и плотный лист бумаги, но для неё единственной примечательной вещью в нём был размер. Такое широкое полотно, которое она не смогла бы рассмотреть полностью, даже если бы раскрыла на всю ширину рук. Километр за километром преодолевался без особых проблем, только вот снег убирать уже некому, а потому темп оставлял желать лучшего. Танк не набирал и половины своей скорости, увязая в снегу. Он очень старался, пыхтел и рычал. Маленький, но гордый мотор от «Победы». И всё же, порой встречались крайне непредвиденные препятствия. — Да что же такое, — Оля ударила по тормозам. — Чего там? — Река. Мост обрушен, тут мы не проедем. Если по карте смотреть, вроде мелкая. Оля вылезла из рубки и сразу провалилась в морозное тесто по колено. Если двигаться неосторожно, в нём можно утонуть, настолько оно вязкое и тягучее. — Сейчас я взгляну, сиди там пока! Тоня проводила взглядом подругу, мельтешившую за кустами, и вновь легла на лежанку из твёрдого, грубого дерева, на вид гнилого. Взор упирался в тент, что держался на удивление долго, как месяц с лишним. Генерал мороз долго миловал путешественниц, как в известном стихотворении Пушкина, теперь же солнце находилось за снежными тучами. Тоня предавалась размышлениям. — Холодно. Помню, в одном журнале писали, что мороз всех врагов России побеждал. Будто всё природа умеет, а человек перед ней — никто. Но ведь Наполеон осенью отступал, когда ещё тепло было. Фашисты зимой только защищались, когда мы контратаковали. Какая тут помощь? В атаку идти сложнее, чем в обороне сидеть. Глупости какие-то, - Тоня шмыгнула, - А руки мёрзнут. Тоня приподняла макушкой тент: — Ещё снег этот дурацкий. Везде он! Снег. Снег. Снег. Снег. Снег! — Чего ты там кричишь?! — Ой... Тебя проверяю, не потерялась ли! — Не потерялась, сейчас вернусь! — Ладно! — Тоня затаилась за бронёй, поглядывая на улицу, — Чего в нём хорошего? Может, когда дома сидишь, а он за окном, это и красиво, а тут? Только ёлки и сосны. О, кедр. А они тут растут разве? Высокий какой. Ветер воет, а он не шелохнётся. И орешки у него вкусные. Эх, скукота. Взгляд пал на пожитки, которыми увешена и уложена вся рубка 57-го. Их количество увеличивалось, а вот места для девчонок становилось всё меньше. — Еда, вода. Даже крыша есть. А вдруг ещё кто появится у нас? Дядя Миша бы не уместился, хотя тут и одной лежать никакого удовольствия. С соплями так вообще. Твёрдо. А в больнице и кормили хорошо и удобно было. И из-за чего я лежала тогда? Не из-за простуды же. Если задуматься, мокро было и дышать сложно, всё время общался кто-то. Странно, — Тоня сильно зажмурилась и дрогнула, — И страшно. Нет, точно не больница это была. Может, приснилось? В кормовой части танка ютился ящик с припасами. В основном это были мешки с различными подмёрзшими овощами, вроде картошки. Тоня развязала один, принявшись копаться в нём. — Тоска. А раньше хорошо кормили. Один мальчуган даже толстый был, точно помню. И жадный. Толстый, жадный и прыщавый. Обед у меня воровал. Вот других наказывали за мелочи, а я жаловалась на него, а мне не верили. Эх, хорошо ему потом по шее дали, — мечтательность в интонации сменилась лёгким стыдом, — Хотя, конечно, лучше бы его взрослые наказали. Тоня села, упёрлась кулаками в щёки и нахмурилась, вдруг услышала шум над головой. — Ну и холодрыга, а! Все ноги отморозила. Чего дуешься? — Думаю. Оля перевалилась в рубку, выдохнув: — О чём? — Почему некоторым достаётся по шапке меньше, чем другим? — От ситуации зависит, — Оля сняла ботинки, переодела носки и уткнулась ногами ближе к стальной перегородке, за которой рычал мотор. — Вот моего одноклассника учителя никогда не наказывали! Разве что пару раз, когда он директору нахамил. — Интересно. Ты знаешь, кем его родители были? — Мама не помню, а папа депутатом. Вроде. — Вот тебе и ответ. — Какой ответ? — Статус. Когда за тобой стоит важная шишка или сам такой являешься, можешь позволить себе больше. — Несправедливо как-то, да и нечестно. — Не расстраивайся так. Лучше скажи, как его звали? Одноклассника твоего. — Не помню, но знаю, что его папа дядей моим был, братом мамы. Не любила его никогда. — Почему? — Мама с ним часто ругалась. И плакала. То он взятку возьмёт, то обманет кого-нибудь. Я ей говорила, чтобы она пожаловалась на него, а она не слушала! Потому что он всегда говорил, что мы семья. А если бы он убил кого-нибудь? Жирнюк такой и голос въедливый, противный, а взгляд обманчиво добрый. — Вот видишь? И сын в него. Ничего удивительного. — Воспитание, что ли? — Ага, — грустно заключила Оля. — Как же так? Человека общество формирует, а мы старались добрыми и вежливыми быть. — Люди не одинаковые, Тоня. Вот ему повезло жить чуть лучше прочих, родиться чуть наглее прочих, вести себя чуть хуже прочих, а всё сложились в то, что он стал тем, кем стал. Вот так его среда сформировала. Может, если бы не вы, он бы ещё хуже был. Сложно человека винить в том, что его родители воспитали плохо. — Чего же, не наказывать его теперь? — Конечно, наказывать. Есть причины, а есть следствия. В причине он не виноват, а следствия, в виде его поступков, полностью его вина. — Тогда, что на счёт всего вокруг? — Тоня поникла. — Что вокруг? — Это разве не сделает нас чёрствыми и злыми? — Не знаю, если честно. Тоня отвернулась, зарывшись носом в кофту: — Не хочу, чтобы ты такой стала. — Что говоришь? — Говорю, кофта колется, достала. — Зато тепло. — Тепло, — продолжала Тоня бубнить себе под нос, — Ты сама себе ноги не заморозила? — Нет. Да и у меня кожа от этих берцев такая грубая теперь, что точно не о холоде стоит беспокоиться. — О чём же тогда? — Не важно. Вырастешь, расскажу. Тоня смешливо показала язык и отвернулась: — Печку бы нам. — Ага, не помешала бы. Куда её только? И так места нет. Танк тронулся, Оля свернула с дороги вправо. Девчонки без особых проблем преодолели брод по месту, где лёд был толще, а глубина меньше, но вот подъём давался тяжело. Двадцать с лишним градусов 57-й одолевал с трудом. Оля нервничала, выжимая из танка максимум, перейдя на пониженную передачу. — Давай, родной! Ты сможешь, ну же, ну! Чуток. Молодец! До Ижевска оставалось ехать ещё два часа. Оружейная столица РСФСР и СССР, один из крупнейших образовательных центров Поволжья. Там проживало около полумиллиона человек. Оставалась надежда, что там можно найти какую-то подсказку или даже людей, но девчонки не завышали ожидания. Работали там все. И женщина — начальник смены, и безалаберный мужик сварщик, получавший от неё нагоняев. Паренёк слесарь, попавший на завод по распределению, обруганный наставником. А потом этот же наставник ученика перед другими хвалит. Девчонки погрузились в размышления, завидев огромных монстров эпохи индустриализации. Тоня тянула гласные: — Оля… — Ну, чего случилось? — А как все вместе уживались? — Кто все? — Все люди в стране. Как все такие разные, и из других стран тоже, вместе жили? Почему вот с одними воевали, а с другими дружили? — Политика. Если просто, то это то, как люди жить хотят. — Тогда почему не все со всеми дружили? — Какая ты простая, — Оля сосредоточила взгляд на дороге, — Люди не одинаковые, Тоня. Потому и ругаются, потому толстые и жадные некоторые бывают. Все намного сложнее, чем даже я могу себе представить. — Но ведь у нас же дружили! — Скорее не ссорились — это же дело терпения и уважения. Равенство и свобода. Но это когда рядом, а я видела, какие разговоры на кухнях бывают. Какие шутки и анекдоты рассказывают. — И какие, например? — Обидные. Я бы обиделась, услышав такой. — Так а что, уже и пошутить нельзя? Оля склонила голову на бок, остановив 57-й. Тоня наклонилась к подруге: — Чего дуешься? — Думаю. — О чём? — Люди бы, наверное, с ума сошли, запрети им шутить друг над другом. Ведь в каждой шутке есть доля правды, а ложь никто не любит. — Вот именно! Если и я, и про меня, и все про всех могут пошутить… — Значит, что все равны и свободны в этом деле. Всё равно как-то грустно выходит. — Оля! — А?! Слушаю я, чего кричать? — Мы сейчас в снег вмёрзнем. — Да-да, извини, — девочки продолжили путь. — И всё-равно, наши же тоже в других странах воевали? — Да. — И другие воевали. Оля задумчиво кивнула: — Да. — А вот почему так выходит, что наши правы были, а они нет? — Какие у тебя вопросы сложные. Как бы объяснить?.. — Прямо! — Тоня демонстративно шлёпнула себя по коленке. — Прямо? Что же, если прямо-таки прямо, то это интернациональный долг назывался. — Интернациональный? — Наши военные помогали другим народам освободиться от плохих правительств. — Получается, мы начинали войны, чтобы помочь кому-то? Как же война кому-то помочь может? — Мы помогали тем, кто уже за свободу и равенство сражается, а не провоцировали новые войны, чтобы на чужом горе обогатиться. — Это и есть разница? — Ага. — Значит, войны в которых мы участвовали были не плохие? Странно выходит. — Нет плохих или не плохих войн, Тоня. Война — это всегда страшно, ты сама знаешь. Но нужно выбирать сторону, когда такое случается. И мы её выбирали. Ту, что лучше. — Понятно, — Тоня высунулась из-под тента, — Оля. — Чего? — Для нас же такие вопросы совершенно ничего не значат, почему мы вообще ими задаёмся? — От скуки. Скука — дело страшное. Вот уже Оля невольно ушла в себя. Лес за лесом, степь за степью. В отличие от подруги, её окружающие виды не утомляли. Когда глядишь на них долго и вдумчиво, то проникаешься. Увиденное западает в сердце. Монотонно и спокойно. Та же голая берёза, те же бескрайние поля и вдалеке невысокий холмик. Классики исписывали десятки страниц описаниями природы, так она великолепна в этих краях. — Тонь, ты любишь стихи? — Стихи? Не люблю и не не люблю. Есть красивые, есть скучные. — А мне они так противны стали в какой-то момент. — Почему? — Так сразу и не скажешь. Знаешь, будто насильно их в голову пихали. Будто мне почитать больше нечего было. Пихают, и пихают, и пихают, — Оля качалась на сиденье в такт слов, — И пихают, и пихают, и пихают. И Пихают! — Оля. — Вот тебе берёзка родная, тут вот речка. Булочка, трамвайчик. Да какие булочки, какой трамвайчик? — Оля повышала голос, — Какая берёза? Любовь к Родине от сердца же идёт, от понимания, что ты с ней — одно целое. А я же понимала! Я и сама стихи писала. Даже рассказывала их, — Оля вроде успокоилась, выдохнув. — Правда? — Правда! — И снова она начала, — Рассказывала! Во время конкурсов. В актовом зале, в школьном. Большом таком. Человек триста точно было. Громко, искренне. И маме нравилось! — Тогда почему противны стали? И писала сама, и рассказывала. Оля нахмурилась. — Оля? — Искусственно это всё ощущалось, понимаешь? Тоня помотала головой. Оля того не видела, но поняла. — Не честно, не искренне, понимаешь? — Немного. — Это же всё дело во взаимности, когда ты хочешь рассказать, а тебя хотят услышать. Хочешь показать, и хотят увидеть. Да пусть хоть два человека в зале, но тех, кто правда хочет. А когда из целого зала одна лишь мама. — Что плохого в маме? — Ничего, но мама тебя понять и без всяких стихов может. — Плохо ты о других думаешь, они же тебя всё равно слушали. Что, если бы в зале вообще никого не было? Оля пробубнила под нос: — Было бы проще. — Что говоришь? — Снег всё толще. Доехать бы уже. Никаких признаков жизни город не подавал. Молча и угрюмо, окружение ясно давало понять, как не радо гостям. Каждый новый метр по очередному опустевшему городу оставался новой раной на сердце. Ясно, что никого этот огромный, погибший от рук войны организм не ждал. Ижевск бился до последнего. Остовы истребителей, штурмовиков, бомбардировщиков. Много подбитых старых ИС-3 и БМП. Новейшие Т-64 и Т-72. На поворотах и перекрёстках, будто в засаде, располагались странные, большие и несуразные, с, бывало, двумя башнями или одной большой пушкой танки, хотя скорее самоходки. Гусеничные траки порваны, от корпусов остались лишь стальные ошмётки. Абсолютно все они были подбиты, и наши, и не наши. Крыши домов усеяны МПВО с опущенными пулемётами и задранными высоко вверх зенитками. Страшно представить, какая ужасающая гроза гремела тут днями и ночами. Как небо, освещённое десятком тысяч прожекторов, было окрашено в оранжево-красные тона, как подбитые лётчики оставляли вслед за своей жизнью только чёрный дым и пламя. Алое пламя, словно знамёна всех защитников отечества. Но остались, даже не тлеющие, охладевшие сами и ко всему и вся стволы орудий. Защищать уже нечего и некого. Одна мысль не давала покоя девчонкам. А осталось ли хоть что-то? Хоть где-то? Что-то, что теплит в себе надежду. Что-то эдакое, не ясно что, но определённо что-то! Неясное, за гранью житейского понимания. Посреди дороги лежали неразорвавшиеся бомбы. Девочки их объезжали дворами. Странно, но Ижевск брали грубой силой — пулями, гранатами, ракетами, а не пустили сюда очередную боеголовку. Чем дальше девочки заходили, тем больше вопросов появлялось относительно произошедшего около десяти лет назад. Посреди дороги было воздвигнуто заграждение. Крупный, метра три в высоту бетонный забор, перекрывающий всю улицу. На пропускной пункт не похоже, никаких смотровых вышек нет, просто бетонная стена. Тоня загорелась идеей. — Оля, слушай, а давай стрельнем по ней! — У нас снарядов тут не сотня, чего попусту тратить? — Да чего тебе стоит? Давай разок хоть! — Нет, я тебе говорю, опасно это. — Ничего не опасно. Мы ж в танке сидим! А вот выстрелим, и места больше под еду появится. Я неправа разве? — Ла-адно. Так уж и быть, уговорила, — Оля сдала назад. — Перелазь давай, сейчас всё сделаю. Оля напряглась, схватила осколочно-фугасный, раскраснелась, как варёный рак, после чего запихнула снаряд в казённую часть орудия. Чуть отдышавшись и вытерев выступивший пот, а она давно такие тяжести не тягала, дослала махину в патронник. Пушка была готова к выстрелу. — Ну чего, смотришь? — спросила Оля у подруги. — Смотрю, смотрю! — Тоня устремила взгляд через триплекс (окошко в броне) прямо на бетонную стену. — Командир, давай команду! — Раз! Два! Три! Огонь! Лёгкий спуск и снаряд отправился прямиком в цель. Оглушающий выстрел, клубы дыма. Осколки бетонной стены полетели во все стороны. Кажется, некоторые из них даже разбили целые до того окна. А ещё по броне точно парочка шаркнула. Гул в ушах стихал. Девчонок немного потряхивало, но это было даже приятно. Столько адреналина! — Ура! Давай ещё! — Тоня была воодушевлена, если так вообще можно описать это состояние. — Спокойно. Нужно будет — ещё разок стрельнём. — Эх, ну ладно. Перед девчонками открылся проход. Оля поспешила вытащить гильзу из ствола, выкинула её из рубки. Траки давили бетонные куски, как отбивной молоток месил говяжье мясо. Трясло неимоверно. Нужно думать, это не комфортабельная легковушка, а суровая военная техника. Не нравилось 57-му проезжать близь десятков и сотен трупов собратьев. Чувствовалось, что не нравилось. С неохотой он набирал вновь скорость, поворачивал туго, останавливался тоже. Он будто стал тяжелее раза в два, а то и в три. Стал инертным и апатичным, из-за чего Оля очень расстраивалась. — Страшно тебе, да? Страшно. Но мы-то тебя не бросим, в обиду не дадим. Хороший танк! Грозный, сильный. Ты-то у нас на ходу, работаешь во всю. Не расстраивайся. Чего тебе грустить? А, железный с планеты Железяка? Взбодрись! — Ты сама с собой? — Да! — неуверенно воскликнула Оля. — Всё хорошо? — Да, просто устала немного. — Может, хватит на сегодня? — Рано ещё. Мотор шумит, железяки скрипят, дым валит, пушка качается. Танк в полном здравии. Но вот Оля, видя все ужасы, стала неповоротливее. Каждый новый встреченный остов вызывал у неё мурашки по коже, а в голове в это время варилась каша. Холодная и с комочками. Чугунный котелок покрывался крохотными трещинами, так и норовя рассыпаться в пыль. Он долго держался, но напор событий сделал его хрупче. Развороченный подъезд, расстрелянная машина, перевёрнутый танк. Сломанная табличка на стене в честь какого-то именитого учёного. Даже фамилию не разобрать. Водосток сорвался с болтов, повиснув, как отклеившейся рулон обоев. Обрушенный балкон. Пермь была иначе. Разруха и руины там казались чем-то давним, ушедшим. По крайней мере теперь такими казались. Нужно было уже и где-нибудь остановиться, после всех разговоров сильно хотелось спать. Девочки ехали вверх по улице, а достигнув вершины холма, встретили очередное здание. — Оль, останови тут. — Чего мы в музее историческом забыли? — А ты смотри что наверху есть, вон, на крыше. — Точка огневая, а что? — Пойдём посмотрим. — Зачем? — Взбодримся. — Могла бы и лучше оправдание придумать, чтобы опять меня на край света тащить. — Не хочешь и ладно. — Хорошо-хорошо, пойдём посмотрим. Музей выделялся среди жилых домов. Он имел широкий фасад и не менее широкий торец, внутренний двор и два этажа. Внешнее оформление было строгим, но изобильным, чем-то напоминало дореволюционные доходные дома. Окна с арками, крыша с черепицей, а само здание из кирпича, а может, камня, окрашенного в жёлтый. Старое здание, но крепкое, ничем не хуже прочих. Плакат при входе гласил, что посещение было бесплатным, теперь так тем более. Музей был посвящён истории СССР начиная с самой революции, а специализировался на достижениях в экономике и культуре. Девочки шли вперёд по музейным экспозициям. На стенах висели полуживые расписки, декларации, документы, приказы и прочее. Охолощённое оружие прошлых лет. В разбитых витринах лежали примеры воинских и общественных наград, различные значки и прочие выцветшие и заржавевшие побрякушки. В углу одной из комнат расположили старый пулемёт Максим. Тоня с жадностью рассматривала его, но Оля ясно дала подруге понять, что они ничего с собой брать не будут, схватив её за руку и уведя в другой павильон. — Тонь, я лестницы найти не могу. — А зачем она нам? — В смысле зачем? Ты нас сюда ради крыши повела. Тоня состроила мину, будто впервые слышит об этом, но по взгляду Оли было ясно, что такая уловка не сработает. — Ну, не то что ради крыши, хотя и там есть всякое интересное, я вообще-то хотела поглазеть на всякое. Вот смотри, например, какие тут, — Тоня искала, за что зацепиться взглядом, ведя указательным пальцем по экспонатам, — Ну, как их там? Я не помню. — Это плуг называется. — Да, точно, плуг! Вот ты знала, что он весит тридцать пять килограмм? А вот этот всего тридцать. — Нет. Не знала, — Оля выдохнула, — Тоня, что ты хочешь? Тебе так этот пулемёт нужен? Тоня поникла, отведя взгляд: — Да не в пулемёте дело. Мне интересно, что вокруг произошло. Вообще. В принципе. — Так мне тоже интересно. Мы для чего, по-твоему, в Москву едем? — Москва Москвой, но может, тут будут какие-то подсказки или объяснения. Ничего же просто так не происходит, правильно? — Тоня склонила голову и подняла глаза на подругу. — Тогда нужно что-то вроде учебника по истории или справка какая. Историческая. Тоня помотала головой: — Тут про НЭП выставка, нужно дальше идти. Война с Японией, Первая русская революция, Первая мировая, Февральская Революция, Октябрьская Революция, Гражданская война, НЭП, индустриализация, политический кризис тридцатых годов, Зимняя война, Великая Отечественная. За менее полувека страна прошла через огонь, боль, кровь и слёзы, которые многие другие и за века не переживали. Каждый новый павильон встречал девчонок примерами гражданской и военной одежды, статистическими графиками, а в некоторых даже располагалась техника, что можно было понять по пустеющим постаментам. Однако всё вышеперечисленное путешественниц не интересовало. Слишком давно это было относительно интересующих событий. Девочки добрались до «малиновых годов». Эпоху так назвали из-за поднимающейся экономики и первого и последнего Главного Секретаря Народного Совета СССР — Маленкова Георгия Максимилиановича. После восстановления от последствий разрушительной и опустошающей для страны войны, народу требовалось воспрянуть духом и приняться к реконструкции бывших социальных институтов и хозяйств. Так гласила информационная доска при входе. Этот павильон казался шире, более того из него был выход на улицу, во внутренний двор. Ещё больше документов и писем. Вдоль правой стены были представлены новые, на тот момент, станки, различные инструменты и исследовательские приборы. Сотни фотографией формата «до и после». В дальнем и правом от девочек углу, обращённым к середине зала, стоял искусный бюст Сталина. В левом же была реконструированная гостиная начала пятидесятых с домашней библиотекой. Оля сразу приметила её и без задней мысли перешагнула канатные ограждения. На пыльных полках расположились собрания самых разных технических и исторических книг, футляр с очками — пустой, узорчатый носовой платок и ещё самая разная мелочь. Какие-то записи на клочках бумаги, булавки, иголки, даже мешочек с лото. Пробегаясь взглядом по книгам, Оля наткнулась на одну толстую, взяла её в руки. — Чего нашла? — Книгу. — Какую? — История СССР. Упрощённое и сокращённое издание. Том третий. С сорок пятый по шестидесятый год, — Оля открыла концевую страницу, — Тираж от шестьдесят второго года. — И чего она тут забыла? — Без понятия. Может, для вида выставили. Видишь, толстая, а на корешке надписей нет. — Хитро. Оля медленно кивнула. — Получается, что нашли? — Получается так. Но мне теперь и самой на крышу хочется. — А я как раз служебную дверь нашла. — Пойдём. Короткий тёмный коридор, двери ведущие в комнаты для персонала, отсыревшие обои, промозглый воздух. Грязь. Повсюду была грязь. Оля тяжело дышала. Вдруг зевнула. — Чего с тобой? — Воздуха не хватает. — Подожди, уже лестница. Оля кряхтела, но дошла до второго этажа. На нём не было экспозиций, в основном кабинеты, архивы и закрытые склады для всевозможных прочих экспонатов, которым не нашлось места на выставке. Пройдя чуток, девочки наткнулись на комнату отдыха. Зашли. Пара рваных диванов, стоявших лицом к широкому столу. Под ними толстенный ковёр, в паре мест прожжённый, будто бенгальским огнём, а в других проеденный молью. По левой стене кухонная зона с холодильником, навесными ящиками и раковиной. По правой стороне двое окон с батареями под ними, Тоня открыла одно. Оля плюхнулась на диван, закинув под голову рюкзак. Закутанными в тёплые кофты, шарфы, пальто, пару слоёв штанов с тёплыми шерстяными носками, перчатками и шапками, девочки не мёрзли, поэтому Оля расслабилась и почти уснула. Вдруг открыла глаза и посмотрела на предмет в руках. Книга. — Как знакомо, — тихо сказала Оля. — Что именно? — Лежишь головой на подушке. Диван, книга, — Оля открыла первую страницу. — Почитаешь мне? — Почему нет? Ложись. Только я по делу буду. Тоня, подобно подруге, положила рюкзак под голову и легла на диван, стоявший под прямым углом к другому. Оля открыла предисловие и начала: — Дорогой читатель, для вашего удобства в конце каждой главы есть её краткое содержание. Нас неоднократно критиковали за подобный подход, однако наша редакция продолжает придерживаться мнения, что читатель имеет полное право на то, чтобы освежить память перед прочтением новой главы. Используйте данную возможность, как вы сами посчитаете нужным и хорошего вам чтения. Спасибо. — А по-моему, это сделано для неусидчивых детей, которым лишь бы быстрее тему понять, да гулять пойти. — Получается, специально для нас? Тоня издала задумчивый смешок: — Получается, что так. Оля взглянула на оглавление, а затем перешла в конец главы о малиновых годах: — Сталин умер пятого марта пятьдесят третьего года. Причиной смерти являлся инсульт, вызванный очевидными проблемами со здоровьем. На счёт произошедшего было множество слухов и конспирологических теорий, верить которым не стоит. — Это точно! Сегодня утром вспоминала одну глупую историю. — Какую? — Ту, что мороз самый сильный наш союзник был и всех врагов побеждал. Глупость же. — Как посмотреть. Он не союзник, конечно, это глупость, но природа сильная. Намного сильнее человека. — Не-а, я так не думаю. Мы её всегда умудрялись обхитрить! — Тоня угрожающе трясла кулаком в воздухе, — Значит это человек побеждает, — указательный палец взмыл к потолку, — А не мороз какой-то. — Вот именно, Тоня. Это мы её обхитрить пытаемся, а ей на нас по большому счёту без разницы. — Всегда ты такая. Нельзя к людям относиться так, будто мы ничего не умеем. — Я так и не думаю! И вообще, не перебивай попусту, — Оля прочистила горло, повернулась к Тоне, — Так, про Сталина будешь слушать? — Не хочу, — скучающе сказала Тоня, — Я и так всё знаю. — Прямо всё-всё-всё? — Не прямо всё-всё-всё, но основное помню. Что сложное время требует сложных решений, что история не терпит сослагательного наклонения. Так в школе говорили — А ты знаешь, что последнее значит? — Придумывать, наверное. — Почти, — Оля снова обратилась к книге и перелистнула страницу, — Хорошо, тут вот про Хрущёва пишут. — Про кого? — Значит, читаю. С наступившей демократизацией наступила критика сталинской эпохи. С ней связывают показательную историю. После победы в Великой Отечественной Войне в партию шло множество карьеристов, некоторые из которых выбивались на высокопоставленные должности. Хрущёв Никита Сергеевич был одним из них. Современники характеризовали его как упрямого и алчного до власти человека. — Прям как мой дядя? — Почти. Твоему дяде, наверное, и на своём месте было хорошо, а тут человеку всё мало. — Да разве бывают такие? — Бывают, к сожалению. Так вот. Многие сопартийцы согласились с высказанными Хрущёвым антисталинскими тезисами, однако сильный лидер в тяжёлые времена сплачивает людей и помогает выстоять в неравной борьбе. Но было в этом решающее обстоятельство. Ранее народы Российской Империи были объединены православием и тяжёлой крестьянской ношей, впоследствии воспитавшими в людях жертвенность и коллективизм, как и неприязнь к тем, кто не придерживается подобных идеалов. С приходом в умы граждан марксизма, идея о равенстве перед Богом, учитывая непрерывность истории, видоизменилась в равенство перед друг другом на основе экономических взаимоотношений. — Каких отношений? — Подожди. Если говорить о бытовой стороне вопроса, люди различали критику и зависть. Если первое было ради блага большинства, то второе для блага индивидуума. После экстренного съезда партии последовала волна народного негодования по всему соцблоку. Люди, воспитанные коллективизмом, начали отсылать в КПСС сотни тысяч гневных писем, начались массовые демонстрации. Огромная часть населения выступила против десталинизации. Партия выслушала народ и пообещала не делать поспешных решений. На той же неделе Хрущёва направили сортировщиком в партийные архивы. Недовольство карьериста мало кого волновало. Как показала практика, человеческие пороки присущи любому строю, народу, стране и государству. — Мне жалко его, — Тоня глядела в потолок. — Жалко? — Оля повернулась в сторону подруги, положив книгу на грудь. — Представь, что против тебя вся страна ополчилась. Это страшно. — Да. Страшно. Но вот так брать и перед всей страной критиковать того, под чьим командованием была выиграна такая страшная война? Сам виноват. — Злобно ты как-то. Он, может, и не прав был, но он же простой человек. Разве можно вот так всем вместе на одного? — Иногда приходится. — Когда? — Разве у тебя не был толстый и противный одноклассник? А твой дядя, его папа? — Понятно, — Тоня повернулась к подруге, — Что дальше? Оля вновь открыла книгу: — Найдём что-нибудь интересное. В активном партийном противостоянии выиграл Маленков. Он выступал за сближение со странами Европы, Азии и Африки. Давление экономическим авторитетом, культурной гегемонией и уровнем жизни. Именно при нём началась демократизация общества. Полномочия Генерального Секретаря Центрального Комитета КПСС перешли к нововозникшей должности — Главному Секретарю Народного Совета СССР. — И любили же у нас всякие сокращения. Как они назывались? Что-то на «а». — Аббревиатуры. — Ага! КПСС, СССР, исполком. Тут вот Генсека на Главсека поменяли. — На западе такое называли ребрендингом. Когда форму меняют, а суть прошлой оставляют. Только, наверное, это сюда не совсем подходит. — А в чём смысл? — Людей очень просто обмануть. — Помню, ты говорила. — Говорила. Меняют форму, а человек думает, что и содержание изменилось. Наоборот, кстати, тоже работает. — Меняют содержание, а форму ту же оставляют? — Ага. Но это не то что плохо, просто такой инструмент. Главное понимать, как он работает. Тоня кивнула: — Понятно. — Что там дальше? Маленков, новая веха, спонсирование коммунистов. Греция, Куба, Турция, Южная Африка, Южная Азия, Южная Америка. Средняя Азия. Югославия ещё. — А что с Югославией? — Население Югославии, по итогу первой мировой войны, испытывало к русскому человеку глубокое чувство признания за защиту и помощь. А раз русский стал советским, то и к любому советскому. — А что ещё? — Бла-бла-бла, началась холодная война. — И закончилась. Оля вздохнула: — Вот именно. — Оля, ты это в школе учила? — Ага. Вспоминаю, пока читаю. — А я последнее, что учила, была Курская Дуга. Оля закрыла книгу, — Ну её эту книгу, а? Да и я отдохнула, пойдём дальше. — Может, с собой возьмём? — Нет, тяжёлая. — Хорошо, — смирившись, заключила Тоня. Ещё одна лестница, выходящая на чердак, а за ней ещё одна, уже на крышу. Скользкую крышу. Оля выбила дверь, ведущую на улицу, о чём уже скоро пожалела из-за тянущей боли в правом плече. За ней, осторожничая, на крышу вышла Тоня. К точке МПВО вела дорожка, построенная из крепких и толстых деревянных досок, по правую сторону были проржавевшие перила. Скат крыши не велик, но при должной неудачливости можно было и укатиться прямиком вниз. Перед девочками предстала архитектурная версия снеговика. Кривого, асимметричного, но снеговика. Маленький домик на доме, причём выглядело это так, будто разрушь музей, этот кроха остался бы стоять на собственной железобетонной конструкции в виде высоченного цилиндра. Этакая сторожевая башня бы получилась. МПВО представляла из себя странную круглую будку, больше похожую на дот. С балконами и главным орудием торчащем четырьмя стволами из середины. Такие воздвигали в начале пятидесятых. Уже позже в спешке натыкали тут и там тысячи таких из подручных материалов. Оглядываясь, девочки даже замечали стволы пулемётов, торчащие из окон жилых домов. К сожалению, такая рухлядь способна разве что отпугнуть пару камикадзе на фанерных истребителях, а значит, стреляли они по целям на земле. Но не отсюда. Опьянённая любопытством, Тоня оживилась и хотела уже пойти впереди, но подруга её одёрнула. — Я первая пойду. — Почему это? — Потому что я тяжёлая… — Ничего ты не тяжёлая! — Не перебивай меня, — Оля схватила Тоню за нос, — Я тяжелее. Если меня выдержит, то тебя уж точно. — Ну и ладно. Исторический музей определённо пережил не одну сотню атак. Представляешь только, каким веером, градом крупнокалиберных пуль отсюда рассекался воздух, как из спаренных пулемётов выпускалась продолжительная очередь, рвущая перепонки, так сразу же дух перехватывает. Раз, и на один обугленный и расстрелянный в решето труп больше. А где-то в черте города точно должны были стоять комплексы РСЗО, выпускающие крылатые ракеты, сбивающие бомбардировщики и истребители ещё на подходе. — Оля, смотри сколько тут всего. — Караул постоянный, наверное. Люк вниз, с помощью которого сюда и предполагалось подниматься, был по неизвестной причине заварен. Рядом стояли две кушетки с матрасами, между ними неказистая самодельная буржуйка, труба от которой уходила вверх. — Оль, смотри, ещё одна! — Сегодня ночью не замёрзнем. На полу валялись добротные тёплые шубы и десяток пустых ящиков из-под патронов. На столе кожаная сумка и бинокль. Остальное — различной ненужности мусор. А вот под кроватью нашлось и кое-что крайне полезное — немного керосина. Вонючий, если на одежду попадёт, то потом не избавишься, Оля прекрасно это знала. В лампе он кончался быстро, потому девочки и не спешили проверять каждый уголок в музее. Уже сильно стемнело. На круговом балконе располагались оборудованные зенитные точки. Отсюда открывалась превосходная панорама на километры вперёд. Из спаренных ДШК торчали патронные ленты. — Интересно, а он ещё стреляет? — Тоня схватилась за прорезиненные ручки, — Тра-та-та! — Не знаю и не горю желанием знать, мало ли что. — Почему? Боишься? Оля на пару секунд выпала из момента: — Пойдём лучше найдём, чем печку топить. Поздний вечер. Ломать экспонаты — варварство. Собирать валежник — плохая идея. Лес далеко позади. Ещё и потеряться можно. Ящики остались последним вариантом. Прочные. Их хотя бы много. Оля достала из рюкзака старый топор. Уже малость заржавевший, но в руке он держался как влитой. Точильный камень завалялся где-то в пучине барахла в рубке 57-го, отыскать его было бы той ещё морокой. Размашистые удары и немного терпения, отколупанные гвозди, щепа, доска. Долго так не помахаешь. Правое плечо, ноющее от ударов в дверь, разболелось у Оли ещё сильнее. Ящик, второй, третий. — Всё, не могу. Топор со звоном ударился о бетонный пол. Тоня, рассматривавшая в бинокль город, обернулась: — Что с тобой? — Ничего. Переусердствовала немного. На сколько хорошо Оля умела находить оправдания, настолько же плохо умела врать. Она вся сжалась, потирая больное плечо. — Принести что-нибудь? — Всё в порядке. Тоня поглядывала на подругу, весь лоб которой покрылся морщинами. В глубоких карманах Оля пыталась нащупать спички, но переменилась в лице, когда попался пистолет. Боль и горечь. — Оля, давай сфотографируем город отсюда. — Сейчас, подожди секундочку. Оля медленно подняла камеру, то ли боясь уронить, то ли от боли в сухожилиях, а может, просто не знала, чего бы такого заснять, но объектив врезался в горизонт, принялся сам высматривать причудливые пейзажи и композиции. На юге виднелась труба ТЭС, старая, что на каменном угле работает. Смотришь чуть ниже, на крыши, а они выстроились в сложный лабиринт из кварталов и переулков, что разбавлялись скверами и парками. Ещё ниже лесок, макушки елей возвышались над театром, словно забор. Влево качнутся, вправо и так мерно и спокойно, что даже убаюкивали. Дальше голый холм. Разрушенный наполовину дом-свечка разорвал полотно пятиэтажек крышей, что походила на затупившийся карандаш. Школьный стадион, футбольные ворота. — Оля, ты когда-нибудь фотографией увлекалась? — Нет, никогда. Даже не думала об этом. — Но ведь начинать никогда не поздно, правильно? Я вот хотела потом альбом дяде Мише показать. Или ещё кому. Хорошая же идея, правда? — Хорошая, красивая даже, — Оля присела на снегу, — Голова всё забывает, а тут вот останется. И впечатления, и пережитые эмоции на бумаге сохранятся. Красиво. — Не, я так глубоко не заглядывала. Просто в гостях всегда альбомы семейные показывали и после поездок пара фотографией у всех была. — А тут не надо глубоко смотреть, на поверхности всё. Простые вещи и идеи вообще самые лучшие. — Ты о чём? — Фото же — это просто картинка, а сколько всего хранит в себе. Раньше люди всё изображали руками, красками и на холсте. А сейчас вот странным механизмом и нажатием одной кнопки. На кадре мало что видно, но и этого хватает. Это не создающийся часами портрет, не пишущийся месяцами пейзаж, а мгновение, запечатлённое на бумаге, — Оля встала, — У меня зад замёрз. — Ща отогреемся, — Тоня улыбнулась, — Но сначала фото! За поездку накопилось с десяток кадров. Они хранились в той же коробочке, в белом конверте. Девочки открывали его лишь для того, чтобы положить ещё один. Сначала краешек высунешь из крохотного прореза на лицевой стороне, потом чуть сожмёшь бумажные края, воспоминание займёт своё место среди других, а потом это бережно отложится в сторону до следующего. И каждое из них обретёт новую жизнь спустя многие месяцы, а то и годы и может вообще у других людей. — Оля, а ты коллекционировала что-нибудь? — Думаю, да. Наверное, марки собирала или монеты. Помню, что что-то маленькое было. — Получается, знаешь, какого это коллекцию пополнять. — Угу, это успокаивает. Знаешь, например, почему курят? — Не-а, не знаю. Вонь только разводят. — А я вот теперь понимаю. Это же обряд. Знаешь, что делаешь и что получишь, поэтому и успокаиваешься. Занятия разные, а смысл похожий. И бросали неохотно такую вредную привычку по той причине, что замену найти сложно. — Значит, без такого всем жить сложнее будет? — Получается, что так.

***

Бывают такие дни, когда ничего не хочешь делать, и этот был именно таким, особенно для Оли. Скоро полночь. Месяц лениво выползал из-за облаков. — Ты до этого много читала? — Ага, очень, — Оля ободрилась. — А сама пыталась писать? Ну, кроме стихов. — Не-а. Сложно это и времени много требует. — Но то, что хотела, я уверена. — Угу, было несколько идей, но только пару топорных рассказиков удалось написать. Куда мне до литературы. — А так обязательно большую книгу делать? — Да не в размере дело. От кого вести повествование? Как героев менять по ходу сюжета? А ещё, вдохновляясь кем-то или чем-то, хорошо бы не сделать дешёвую копию, а то совсем чушь выйдет. А если много пишешь, то и стараться над этим нужно, очевидно, много. — Говоришь так, будто вдохновение и использование старых приёмчиков — что-то плохое. — Конечно, нет. Просто сделаешь тут схожесть, тут ещё маленькая деталька. А потом окажется, что вся книжка — это солянка. — Мне кажется, что главное это мысль донести, а уж кому-нибудь точно по вкусу придётся. — Это да. Я тоже так думала. Но раз начинаешь писать, то хочется собой быть. А у меня это плохо выходило. — Значит, даже не попробуешь потом? — А для кого, для себя? Могла бы тебе потом прочитать, хотя, проще тогда словами. — Так пишут же не для других, а чтобы самому нравилось. Нет разве? — Не знаю. — Как это? — Вот так. Пишешь для себя, а написанное должно быть для других, а то смысл от твоих каракуль? Может, ты права, если правда хочешь донести мысль и это видят, то не так страшна парочка помарок, но стараться всегда нужно, а если не умеешь, то и не берись. — Вот и дура ты. — Почему дура сразу? — А потому и дура, мне папа говорил, что главное — начать. А там уж сам поймёшь и научишься, если желание есть. Или помогут. — Мне так же говорили. Тоня захихикала: — Почему не слушала тогда? Старших слушать надо. — А ты меня слушаешь? — Вот не была бы такой, то и слушала бы, — Тоня рассмеялась. — Я тебе сейчас. Не знаю. Подзатыльник дам. — Но я разве не права? — Может, и права… Спать хочу. А уснуть не выходило. Оля уставилась в потолок. Слишком многое крутились в голове, но на деле ничего нового. Её это даже по своему смешило, такое помешательство на собственных мыслях. Сны совершенно глупые снились. Тоня прижималась к подруге, перебравшись на её кровать. Замёрзла, а может, кошмар приснился. Всё спокойнее, если холодной, тихой ночью кто-то спит рядом с тобой, особенно если это кто-то, кто заботится о тебе. Только треск пламени угасал, чтобы завтра разгореться вновь. Тоже своего рода фотография. Этой ночью Оля практически не спала. Утро выдалось тяжёлым, особенно у Оли. То рюкзак из рук выпадет и всё разлетится, то она споткнётся об раздербаненные ящики. По крайней мере, удалось обобществить бесхозную буржуйку, с намерением примотать ко лбу танка и отправиться дальше. Тоня поторопилась вернуться к 57-му, потому пошла по самодельной дорожке первой, Оля шла следом, но произошло непредвиденное. Перилла обрушились, стоило облокотиться о них в очередной раз. Девочки даже не успели среагировать, как Оля уже скатывалась по черепице вниз, отбивая копчик. Ещё мгновение и прозвучал крик, а за ним и глухой удар. Оля упала в снег. Тоня поспешила к подруге. Распахнула дверь в павильоне, выбежала во внутренний двор. Из сугроба высотой в полтора метра, выросшего около стены, уже выбиралась Оля. — Ты в порядке? — бросилась Тоня к подруге, взяв под плечо. — Живая, — процедила сквозь зубы Оля. — Ничего не сломала? Ничего не поранила? Точно всё хорошо? — Рука сильно болит. Знала же, что ни чем хорошим это не кончится. — Прости меня! Прости. Как же ты так упала? — Обычно. Скользко. — Пойдём скорее! Тоня помогла подруге забраться в рубку. Оля немного отдышалась, смотреть на место ушиба не хотела, как бы Тоня не просила обратного. — Какая же ты упрямая! — Всё равно тут ни чем не поможешь, само заживёт. — А если перелом? — Не перелом! Просто ушиб. Дверь эта ещё. — Покажи, как водить, сама поведу. — Нет уж. Маленькая ещё. — Не маленькая я! — Да ты в принципе маленькая! Рано тебе за руль садиться, понимаешь? Тоня чуть ли не плакала от бессилия. Оля пододвинулась к ней, приобняв здоровой рукой. — Ну, ну. Нормально всё со мной, не плачь по пустякам. Видишь, всё на месте! — выдавила Оля натужную улыбку, — Значит, хорошо всё будет. Давай лучше поедем отсюда подальше, меня уже от всей этой военщины воротит. — Меня тоже, — Тоня успокоилась. — А потом наедимся до отвала, а? Я очень голодная. — Я тоже. "Десятки городов остались позади — Их ноша не проста, они теперь немы. Не повторяй судьбы, ведь точно знаем мы, Что нужное для нас — лишь эти коллажи. Скорей запечатлей, в конвертик спрячь. Беги"