Глава 4 Фильм

По пути к городу, будто шахматное поле, чередовались леса и поля. Над ними во всю резвился окрепший декабрьский ветер. Высунешься наружу — лицо моментально замёрзнет. — Оля, Оля, смотри, что там? — Тоня указала на заснеженный холм по правую сторону дороги. — Церковь, наверное, видишь купола? Вроде целая. Белая церквушка с распахнутыми дверьми одиноко украшала лысый взгорок. Блик от позолоченного купола слепил глаза. Девчонки подъезжали ближе, щурясь, но не отрывая взгляд. Казалось, на небе появилось второе солнце, такой чистой и яркой, будто глянец, оставалась эта маковка спустя столько лет. — Оля, их же раньше очень много было? — Ага, но не сохранилось почти, а теперь так совсем. — А эта вот осталась. Зачем их было столько? И сносить ради чего было? — На уроках истории рассказывали... Как бы это объяснить? В таких зданиях, как церковь или храм, люди собирались вместе, проводили обряды разные. Раньше все очень верующие были. — А почему? — Да я как-то не задавалась таким вопросом. Старшие говорили, что такими становятся не от хорошей жизни или по глупости. Может, и правда. Только вот у мамы на работе подруга была, которая каждое воскресенье ходила в церковь. — Так ведь нельзя. — Нет, почему? Можно. Только её из комсомола из-за этого выгнали. Добрая очень была и далеко не глупая. А ещё там много правил, которых надо придерживаться и помнить. А сносили потом, потому что нужно с насущными проблемами разбираться, а религия - опиум для народа. — А обряды и правила какие были? — Тоня проводила церковь взглядом, сунулась под тент. — Я разве помню? Крещения проводили, венчания. Молитвы разные, причащения. В некоторые дни что-то делают, в другие нет. Посты соблюдают, когда мясо не едят и другую еду. Там свои причины, а я тонкостей не знаю, — Оля начала раздражаться. — Может, заедем и посмотрим? — В пустой церкви не наешься и не согреешься. — А что, нельзя просто посмотреть? — Да, нельзя! Нечего лишний раз бензин тратить и по холоду плестись. Тоня чуть надула щёки и отвернулась от Оли: — Пф-ф, ну и ладно! Пермь натерпелась в разы больше, чем Свердловск. В садах все дома сожжены под фундамент. Гаражи же представляли из себя ряды пустых бетонных коробок. У многих из них обвалились крыши, у прочих вырваны ворота. В гаражах были погреба. Люди хранили в них многочисленные полезности: от самогонных аппаратов и закаток на зиму до зимних шин. Но даже так, искать бензин или еду под бетонной плитой, что в любой момент может сорваться вниз, — такое себе занятие. Девчонки ехали дальше. Их встречали развороченные промышленные районы. Ранее монструозные, металлические, бетонные и кирпичные, грохочущие, испускающие клубы пара и дыма, конструкционные ансамбли. Заводы и пилорамы, склады и мачтовые краны. Тоня с ужасом смотрела на былое величие Родины. Выжженный центр всё ближе. Лишь редкие сталинки далеко позади оставались различимы на фоне улиц, полностью укрытых заснеженными руинами. Парки и скверы, испещрённые воронками от многочисленных разорвавшихся бомб, покрылись волнами, словно неподъёмной морской пеной. Ужасающий бушующий океан. Казалось, вся земля отравлена осколками и едким пеплом. И только на площади, одним только ему известным образом: Ленин. Стоял там, И всё стоит, И будет там стоять. И с правой шаг, и в небо взгляд, А народа давно нет, ни тут, ни где-либо ещё. И только матовый бетон, и снег да грязь лежат кругом. Некому больше нести идеи. Некому больше строить новый мир. Некому больше изучать десятки культурных, политических и экономических «-измов». Почему-то при взгляде на одиноко стоящего дедушку больше не появлялось мысли о светлом будущем. Оно было раньше, а сейчас только тоска. Словно перевернули песочные часы, а в них лишь одна единственная, одинокая, несчастная песчинка осталась. Остальные просыпались. Она упала, и время остановилось. Что же одна песчинка, даже две или три успеют сделать? Дороги завалены битым кирпичом и кровлей. Девчонки то и дело натыкались на разные памятники, уцелевшие стелы, но не на искомый кинотеатр. Хотя Оля с получаса назад злилась, что лишнего топлива жечь не хочет, сейчас она уже наворачивала круги по одним и тем же кварталам. Минут тридцать они ещё ездили кругами. Приняв поражение в этой битве, но не войне, Оля решила остановиться на окраине города, около одного из немногих уцелевших домов. Танк притих, а плечи отяжелели из-за увесистых рюкзаков. Массивная деревянная дверь. С усилием Оля потянула ручку, препятствие повалилось. Прозвучал глухой удар, снег полетел во все стороны. Свежий воздух проник в подъезд, но гнетущая атмосфера не давала спокойно вдохнуть. Темно и сыро. Разбитая лампочка в плафоне, поломанная доска объявлений, битые бутылки и топтаные газеты, грязь. Снова в ход пошла керосинка. Плитки на лестничных площадках побиты, а некоторая часть из них заботливо откинута кем-то в угол. Подъездные окна стояли целыми, но, как и любые другие, сокрушались в ставнях мерзким дребезжанием, поддаваясь очередному порыву ветра. Девчонки принялись осматривать квартиры, большая часть из которых была заперта. Первый этаж, второй, третий — ничего полезного. Всё или заперто или совершенно пусто, даже сухарей нет. Четвёртый этаж. — И. Эта. За-пер-та! — Тоня смотрела на вырванную дверную ручку, — На пятый тогда? — Сейчас последнюю проверим, — Оля без усилий отворила дверь. — Неужели, закрыть забыли? — Или там кто-то есть, — Оля для уверенности взяла в руки винтовку и зашла в квартиру. — Ау? Есть кто дома? Широкая прихожая, вещей почти нет, только старое пальто и необыкновенно большие сапоги. Трёхкомнатная квартира, так ещё и кухня, и балкон, и ванная, и туалет. До девочек донёсся очень едкий, но слабый запах. На довольно маленькой кухне пустой холодильник и хлебница, разорванные пачки из-под круп, раскиданные по столу приборы. Ничего съестного, помимо литровой банки мёда в пыльном ящике сверху. И пускай мёд этот давно засахарился и не был таким приятно тягучим и красивым, храниться он мог бы ещё столетия. Немного покопавшись, Оля сунула его в рюкзак. Остеклённый балкон, что завален всевозможным хламом. Зимний тулуп украшал безвкусного узора рваный линолеум. Тонкие сантехнические трубы в ящике походили на букет, а рваная ткань в нём же на упаковочную бумагу. На приволочённой сюда же гнилой тумбочке одиноко расположился белый металлический ящик со стеклянной дверцей и отходящим от него проводом, что без вилки. Огромная лейка из нержавейки. Вёдра вложены друг в друга. Детский трёхколёсный велосипед, пустая стеклянная пепельница на карнизе, что немного под наклоном. Как курить при таком нагромождении хлама известно одним только курякам. Стёкла на балконе целые. На них красовались заиндевевшие узоры, составляющие причудливую картинку, будто листья можжевельника схлестнулись в поединке с сосновыми иголками. Хотя и раковина, и ванна, и туалет были целы, вода, очевидно, отсутствовала. Девочки принялась обыскивать комнаты. Дверь распахнулась, оттуда хлынул затхлый воздух. Большая двуспальная кровать, классический шкаф «стенка», в котором стоял нерабочий телевизор «Рубин». На дальней стене висел ковёр-пылесборник, а на полу один, который ещё больше. Около той же стены и пустая одноместная койка, на ребёнка рассчитанная. Только голые пружины. В шкафу, в ящике, что снизу, Тоня нашла непонятное устройство, взяла в руки. На неё обратила внимание Оля. — Будет тебе кино, Тонь. — А что это? Проектор такой? Большой какой-то и тут вроде даже динамики есть, — Тоня провела пальцем по натянутому поверх динамиков шуршащему защитному полотну. — Должен быть он. Навороченный. Посмотри, там есть киноплёнки с кассетами? Тоня полезла вглубь, откуда вытащила большую коробку с тем, о чём и говорила Оля. Каждая плёнка была схвачена красной резинкой с кассетой и бумажкой. На каждой название фильма. — Круто! Только электричества нет, — Тоня держала в руках вилку на белом проводе. — Есть у меня одна идея. — Какая? — В 57-м аккумулятор есть. Главное вот провода нужные найти. — А ты на балконе поищи. — Ну, это чуть позже, посмотрим ещё. Девчонки вытащили находку в гостиную. Простенькая комната, где стоял квадратный журнальный столик, диван с порванной в паре мест обивкой, рядом книжный шкаф с бюстом Сталина, а по другую сторону дивана большой пустой горшок. Вторая комната, что ближе к балкону, была заперта. Запах около неё был сильнее. Тоня возмутилась: — И тут заперто! Интерес брал верх, нужно было выломать дверь. Благо, что межкомнатные не входные. Их в отличие от последних можно было вскрыть простой фомкой. На эти акты карманного вандализма у Оли на пару с Тоней сил хватило. Дверь, закрытая на ключ, отворилась. Занавешенное окно. Тумбочка с лампой на ней, письменный стол. Чуть под углом стояло кресло, на нём сидел труп. Хватило беглого взгляда, чтобы оторопеть. Судя по одежде: рубашке, довольно хорошим брюкам и ремню — это был мужчина, но что-то подсказывало обратное. Почти голый череп со сквозной дырой в виске, на полу опавшая рука, в кисти ТТ. Ранее девочкам попадались только голые скелеты. От них не исходил тошнотворный запах, из них не сочилось мерзкой слизи, на них не гнила плоть. Этот же труп был свежее прочих. Он разлагался неравномерно. Белый череп контрастировал с уже гниющей кистью. К свисающей руке прилипла рубашка. Старая и тонкая. Тоню начало тошнить, Оля отвела её обратно и усадила на диван. Приоткрыла балконную дверь. — Так, посиди и отдышись, всё хорошо? Нужно привыкать, — она нагнулась к ней, уперев ладони в колени. — Я там всё проверю. Если хочешь, можешь ещё чего посмотреть, ладно? — Угу, — кротко, сдерживая не самые приятные позывы, ответила Тоня. После кровоточащей раны, пускай не серьёзной, гниющий труп вызывал у Оли не страх, но лишь отвращение. Столько подробностей. Голые мышцы, связки, суставы. Усохшие вены. На столе лежала разбитая рамочка с фотографией в ней. Свадебная пара. — Как прозаично, - сказала Оля, взяв фото в руки. Позади молодожёнов та самая белёсая церквушка - нечастый гость на свадьбах. Оля всегда считала, что это сущая глупость. Наивность и незнание! Но зато какое простое, какое понятное. Ты уже и не мешок с костями, а нечто большее. И даже не один. — К любимому ушла? - Оля вернула фото на место. Вспомнилось письмо. Письмо, начинённое историей, что корёжится теперь, кривится во все стороны, да так, что въедается меж извилин, как червяк. Тошно становится. — Что же такое? Олю и саму стало подташнивать, но не от трупа. Виски запульсировали. Ноги чуть обмякли. Подавив плач и рвотный позыв, она взглянула на пистолет. Выдохнув и взяв первую попавшуюся на глаза тряпочку, попыталась выхватить его. Раз попытка, два попытка, и всё мимо. Рука сама одёргивается после малейшего приближения к гниющему телу. Липкое, склизкое, разит. Наконец взяв волю в кулак, Оля решительно схватила ТТ и быстрым движением отряхнула его. Протёрла рукоять, убрала находку в карман. Захлопнула дверь, оставив несчастную душу наедине с собой. Ничего больше Оля осматривать не желала, после произошедшего уж точно. Магазин потрёпанный, а пружина совершенно не сжимается. Максимум один патрон можно было бы вставить. Последний в жизни. Оля зажмурила глаза и потрясла головой в попытках выкинуть противную картину из головы. — Тоня! Ты где? — Тут я! — послышался недовольный голос из спальной комнаты. По полу были раскиданы какие-то провода и прочий хлам, который, однако, мог и пригодиться. — Опять беспорядок устраиваешь? — Ничего полезного, пойдём на балконе посмотрим. — Совсем ничего? А на полу, что лежит? — Оля подняла аккумуляторные крокодильчики. — Прищепки какие-то. — Прищепки! Это клеммы, крепления для проводов разных. Если получится, сможем и этот фильмоскоп запитать. Только вот, если напрямую подключить, то мы просто аккумулятор сожжём. — В танке? — В приборе. — И как ты собралась это делать? — Нужен трансформатор. — И где его искать? В будку трансформаторную лезть? — Не просто же так я физику изучала. Сейчас что-нибудь придумаем! Только ты тут подожди, я минут на пять. Оля оставила Тоню, всучив ей динамо-машину с лампочкой.

***

Точной даты девочки не знали, но чувство надвигающегося Нового Года витало в воздухе. Может, уставшее от всего происходящего сознание просто хотело праздника? Маленького праздника, маленького подарка близкому человеку, просто чтобы не терять человечности в таком бесчеловечном в самом прямом смысле слов мире. Но как? Хотя бы не день, час, минуту, мгновение забыть обо всём вокруг, отвлечься, вспомнить ту чудесную атмосферу перед биением курантов. Туманную и расплывчатую, давно забытую и потерянную во времени, но такую тёплую и мягкую, как объятия. Салаты, жареная картошка с мясом, по бутерброду красной икры на каждого и мандаринке. Большой раздвижной стол, парочка новых фейерверков и «Голубой огонёк», пускай с уже надоевшими шутками и песнями. Красная звезда. Большая, с острыми концами и блестящая-блестящая на верхушке ёлочки. Дед опять выпьет литр водки и не подавится, а мама с бабушкой будут потом его спать укладывать и успокаивать, когда вновь он вспомнит про битву подо Ржевом и как боялся потерять всё, получив пулю в сердце. Как боялся получить её раньше времени, не сумев защитить семью, Родину, друзей, развевающийся на флагштоке красный флаг, под которым ещё его дед в гражданку воевал. Но дедушка не хотел забывать все эти страхи. Говорил он и не раз, что тревоги эти давали повод жить и знать, что он прав, что он, встречаясь с ними, был силён и духом, и телом. Но и выпить он всё равно любил, что поделать. Оля полезла в 57-й за зубными щётками и пастой. Она тогда смекнула, что найти что-то подобное потом будет очень сложно и без стеснения унесла с собой десяток тюбиков. Да только из головы не прогонялась назойливая мысль. — Бред какой-то. Она же маленькая ещё, куда ей пистолет? Не убивать же ей. Да и это не игрушка, чтобы просто так размахивать. А вдруг? Даже страшно. Мне, конечно, с винтовкой спокойнее, может, и ей будет. А если буду её учить и спугнём кого-нибудь или ещё чего хуже, пристрелим случайно. Да и от кого нам защищаться? И я всегда с ней… Война, — Оля схватилась за голову, — Почему я ничего не помню? По! Че! Му! Ничего, совершенно ничего. Пусто, пусто! Не память, а сыр. Гнилой и с дырками! — Оля-я, ты где? — Тут я. Тут сижу. — Чего ты так долго? Уже минут пятнадцать прошло, а тебя всё нет, — Тоня залезла на 57-й и, приподняв тент, взглянула на Олю. — Так долго? Я думала и минуты не прошло. — Была бы минута, я бы и не пошла тебя искать. Чего пугаешь? Обещала же. — Извини. Сейчас помогу. Оля прихватила с собой белое покрывало. Девчонки укрывались им в танке, будучи в спальных мешках, когда не было возможности переночевать где-либо ещё. Снова пыльные, грязные, немного скользкие ступеньки. Девчонки вновь зашли в квартиру. Всё на своём месте, даже скучно. Они уселись в спальной комнате, где было потеплее, Оля раскрыла очередной сухпай. Галеты, тушёнка, сахар. Полный комплект. Даже гречневая каша, правда и она холодная. Был бы кипяток, может, и чай заварили. Тёплый, согревающий и сладкий. Кофе иногда попадалось, но в разы реже. Оля с грустью изучала худощавый чайный пакетик. Девчонки ели раз, бывало, два в день. Паёк был крупный. Не будь рассчитан рацион такого на завтрак, обед и ужин простого советского солдата, который точно должен был есть немало, девчонки бы недоедали. Но девушке и девочке на пару этого было предостаточно. — Оля, мы тут так не уснём. — Почему? Из-за запаха? — Да! — Тоня поморщилась, — Даже кушать противно. — Я что-нибудь придумаю. — А что с этим придумать? — Не знаю, — Оля вдохнула и сама поморщилась, — Да, ты права. Тут и стены не спасают. — И что делать? Оля отложила ужин, встала из-за стола, направилась к зловонной комнате. На балконе она нашла прищепку, нацепила на нос. Взяла ведро. На лицо намотала чистые тряпки. На руки надела какие-то жёлтые перчатки, похожие на садовые, чтобы в земле копаться. Тоня выскочила в гостиную. — А чего ты тут затеваешь? — Так, иди в комнату. Тебе на такое смотреть не нужно! — Может, помочь? — Не сейчас! Лучше кушай побольше, а то холодно очень. Тоня смутилась, но послушалась. Отворилась дверь. Снова труп. Только стоя прямо перед ним, Оля, как поварёшкой по лбу, осознала, что желает сделать. Так варварски взять и избавиться? Выкинуть? Оля зажмурилась до цветных кругов перед глазами. — Нужно. Заканчивать. Начатое! Отвернувшись и вдохнув поглубже, Оля попыталась взяться за труп, но не вышло. Словно мыло. Он выскальзывал. Можно было бы взвалить вес на себя, но пропитаться запахом мертвечины Оля не желала. Она сорвала шторы, сложила в несколько слоёв и накинула на себя спереди, словно фартук. Взялась за стул и всё же облокотила на себя несчастную девушку. На полу осталась рука, томящаяся в выделениях. Оля вышла, Тоня продолжала сидеть в комнате, однако прислушиваясь к происходящему в гостиной. Балкон. Оля раздвинула двое окон. Надрывая спину, она перевалила труп. Он пролетел десяток метров и потерялся в снегу. Оля присела, облокотившись о бортик балкона, и сняла измазанную в гнилье штору. До того белая, она теперь напоминала половую тряпку, ей в сути и являясь. Тряпьё улетело вслед за телом. Туда же оправился и стул. Вернувшись, Оля сгребла, как могла, остатки в ведро, но с рукой появилась проблема. Тело можно взять полностью, оно напоминало человека, оно являлось человеком. А рука — часть тела. Гниющая часть тела. Рука пугала гораздо больше, ведь на ней проще сконцентрироваться, даже если не хочешь. Снова Оля зажмурилась — только бы не видеть. Взяла руку, почувствовала, как согнулся сустав. Не её сустав. — Только бы Тоня не видела, - прошептала Оля, пытаясь отвлечься. Выдох. Тяжёлый, медленный выдох и не менее тяжелый вдох. Казалось, всё закончилось. Всё там, задумка выполнена. В кабинете окна нараспашку, балкон открыт. В квартире стало легче дышать. Должно же быть проще! Но не на душе у Оли. Всё это ощущалось неправильным, однако нужно было возвращаться к Тоне. Побыстрее. Тоня взволновано смотрела на подругу: — Ты правда всё сделала? — Да. Да, сделала. Как-то сделала. Тоня протянула подруге печенье. — Нет, нет, нет. Не надо. Подожди. Тоня немного разнервничалась, уже начала говорить, но Оля уселась рядом и обогнала её. — Пить будешь? — Не-а, упилась. — Поделишься? — Конечно, конечно! Держи... Страшно было? — Нет, нет. Просто. Просто противно. Ой, давай о другом. — Хорошо. Долго нам до Москвы ещё? — Долго. Несколько месяцев такими темпами, — Оля ткнула вилкой в тушёнку. — Почему так долго? — Мы едем не напрямик, иначе бензина не хватит. И кушать надо что-то. В общем, успеем к середине весны. Может, раньше, если по пути не замёрзнем. Каждая новая деревня, посёлок или город вызывали щемящее чувство страха вперемешку с одиночеством. Сотни и тысячи пустых километров дорог, десятки кварталов и поселений. Дом. Ещё до войны старый, жёлтый, с облупившейся краской, покосившийся, трёхэтажный, с деревянными оконными рамами, разукрашенными подъездными дверями, ироничными надписями по типу «Вофчик был сдесь» — орфография и почерк автора соблюдены. Единственное общежитие на весь небольшой городок, где студенты техникума вели свою нехитрую жизнь. Там был и водопровод, и электричество, и даже газ. Пусть выглядело это очень невзрачно, но там кипела жизнь. Своя, понятная и торопливая, но от того не менее размеренная жизнь. Кто-то слушал музыку, приобретя дорогой и редкий в то время плеер, прогуливая первую пару, за что потом не раз получал по шапке. Кто-то на следующий день был ответственным за посуду, кто-то за вынос мусора, самый рукастый пытался починить то и дело ломающийся в ванне на втором этаже кран. А кто-то втихую ютился в самой хорошо обустроенной комнате со своей пассией и предавался страстной любви. Да, собственно, мало чем отличалось общежитие от коммуналки, так, лишь деталями. И коммуналки эти, общежития лучше прочих олицетворяли быт всего советского пространства. Все вместе! Спорят, бывает конфликтуют, а потом все всех мирят. Влюбляются, живут вместе. Терпят замашки друг друга, но помогают, потому что у всех общая цель. А как иначе? «В тесноте, да не в обиде» — как говорится. Самых буйных могли и всем коллективом дружно вытеснить из насиженного места, написав куда следует и потормошив нужных людей. Без жилья эдакий счастливчик не останется, но вот урок на всю жизнь приобретёт. Хотя, как правило, простого разговора нужного человека с дебоширом с глазу на глаз вполне хватало, чтобы утихомирить странные и непомерные амбиции проблемного гражданина. Теперь же этот дом, всё такой же косой, с потресканной краской и другими атрибутами, был совершенно пуст. Как и сотни тысяч других домов. Деревянных, кирпичных, железобетонных, и все они пусты и смотреть на этот тихий, немой ужас доставляет глубокое чувство обиды и страха. Места эти в сознании и наяву стали совершенно не тем, чем были и должны быть. Хочется уйти, уехать, забыть, что это все произошло и сколько всего не успело произойти. Но не выйдет. Тоня спокойно доедала свою порцию — ей не до высоких переживаний. Не до того сейчас. Проблемы есть серьёзнее, а вопросы интереснее. Нет, конечно, она задавалась ими, но как ребёнок. Ребёнок, которому хочется знать больше и больше, а не потерянный в жизни и переживаниях взрослый. Её любопытство не было наивным, но чистым и искренним. Оля же старалась разобраться с грудой щебня, что свалилась ей на голову, но еда была не в состоянии отлучить от зыбучей и тёмной трясины, затягивающей глубже и глубже. Лишь общение помогало оставаться на плаву, не утонуть в обрывках памяти. Сытно отобедав, девчонки приступили к делу. Тоня вытащила из прибора аккумулятор, а Оля притащила с балкона медный провод, очень длинный. Варварски был раздолбан в клочья странного вида белый ящик со стеклянной дверцей, а из него Оля достала железный бублик, который скорее квадрат с закруглёнными углами. Требовалось вспомнить заурядную формулу. Юный физик намотал на противоположные стороны разное количество витков, решив, что всё должно получиться.

***

Вновь улица. Тоня помогала подруге. Светила фонариком-динамомашиной куда нужно и подавала провода. Клемма туда, крокодильчик сюда, ещё пару проводов намотать и вроде всё, благо в 57-м лежали и резиновые перчатки, на случай таких историй. Осталось клацнуть и повернуть пару тумблеров и пойдёт ток. Оля попросила Тоню сбегать за тряпкой. Тоня поначалу дулась, что её по этажам гоняют, но работа ради общей цели её радовала. Чем-то субботник напоминает, а она в таких часто принимала участие. Не дымит, не горит. Вот только сколько ждать было девочкам неясно. На задней стенке у маленького аккумулятора была написана вместимость в миллиамперах в час. Учитывая нехитрые вычисления, зарядиться это должно было быстро. Прождав некоторое время, Оля отключила самодельный прибор.

***

Покрывало разместилось на меленьких, вкрученных в стену саморезах, а ковёр был надругательски скинут в угол. Экран вышел широким, складок немного, а потому картинка обязана была получиться отличной. Оставалось выбрать киноленту. Оля видела многие фильмы из этой домашней библиотеки, пусть и не все помнила. Когда она перешла в четвёртый класс, мультики ей резко наскучили. Может, на примере мамы, которая воспитывала в дочери любовь к искусству, а может, само по себе, но новинки Оля не пропускала и ходила смотреть всё и, как правило, одна. Благо, что родители на деньги для дочери не скупились. Знали, что она их просто так тратить в любом случае не станет. Тоня же похожим рвением не обладала и такое обилие новых названий разрывало её внимание на части. — Чего посмотреть хочешь? Посоветовать могу. — Да я и не знаю, всё такое интересное. А заряда надолго хватит? — Думаю, два точно сумеем посмотреть. Комедию хочешь? Вот одна хорошая — «Операция «Э» и другие приключения Жорика». — Ну, её-то я смотрела, кто не смотрел? — А вот эту? — Оля схватила одну, на бумажке криво было выписано ручкой — «Джентльмены Фортуны». — О! А её нет, мельком по телевизору видела только. — Вот и хорошо. Прибор этот был старенький уже, динамик шипел. Только картинка без нареканий. Тоня завороженно наблюдала за вполне обычными историями с далеко не обычными юморными развязками. Оля мельком поглядывала в сторону экрана — её больше интересовала фильмотека. Она изучала коллекцию, бубня под нос. — И этот помню, и это, и это я смотрела. Ничего интересного. Низкий жанр, низкий жанр, так бы и сказали, что снимать не умеете. Чего в сатире низкого? — Ты о чём там? — Не, ни о чём. Ищу тут разное. Странно, у этой названия нет. Восемнадцать… Ой. — Чего нашла? — Ты, давай, смотри!.. А это я уберу. Нет, главное — такое есть, а как что-нибудь необычное, так шиш там. Хоть немного, но вечер скрасил унылые будни. Может это и не праздник, но улыбка на лице близкого человека — лучший подарок из возможных, что Оля начинала понимать. Оля достала из рюкзака банку мёда, пытаясь открыть. — Сразу всё слопать хочешь? — Зачем временить? Разобьётся ещё по пути, тогда точно не съедим. Оля изо всех сил старалась вскрыть тугую крышку, засевшую намертво. И ножом поддевала, и тряпкой обматывала, ни в какую не поддавалась. Наконец вспомнив простую уловку, Оля решила её нагреть. Спички, старые обои, тряпьё, раз-два и на лестничной клетке уже был маленький огонёк. Пара минут, крышка поддалась. Комнату наполнил аромат тёплого, цветочного, пускай и засахаренного, но мёда. Твёрдый и неподатливый, он не хотел пускать к себе блестящую чужеземку, но железной волей (ложкой) и ярой хваткой его оборона была прорвана, и сладкий, оранжевый, чем-то похожий на пастилу кусочек отправился прямиком в рот. Вслед за Тоней и Оля принялась пробовать угощение. Слаще и вкуснее, чем залежалый сахар. Девочки черпали мёд одновременно, расплываясь каждый раз в нелепой гримасе удовольствия. Сладость затмевала собой и серость, и сырость, и мрак вокруг. Яркая сладость, жёлтая сладость, светлая сладость. Как волосы у Тони. За время путешествия они спутались и выглядели не самым приглядным образом, но Оля даже не помнила, как плести косу. Да и расчёски нет. А мысли и образы продолжали бесноваться. Угощение не помогало — Оля злилась. Она бубнила и пялилась на колени. Тоня перевела взгляд с экрана на уставшую подругу, немного качающуюся взад и вперёд. — Оль? — Нет, нет. Всё хорошо. Задумалась просто. — О чём? — О глупостях. Лучше фильм смотри, скоро мой любимый момент будет. Кабинет не давал Оле покоя. Шторы. Белые шторы. И церковь была белая. И снег белый. И бумага. Всё белое. И череп белый. Оля любила этот цвет, но он всё больше казался символом не чистоты и свободы, а скорее одиночества, траура и кладбищенского спокойствия. А может, эти смыслы друг другу и не противоречили, что пугало её ещё больше. Тоня приобняла подругу сбоку. Оля выдохнула. — Всё хорошо.

***

Полочку в шкафу украшали раздербаненный ИРП и пустая стеклянная банка с двумя ложками. Аккумулятор садился. Глаза у Тони начинали слипаться. Большие плёночные катушки улеглись по капсулам, затем прямиком в коробку к не менее большим кассетам, и уже потом всё это расположилось около фильмоскопа. Покрывало со стены перекочевало на кровать, на которое девочки и улеглись не раздеваясь. Тоня глядела на потолок. — Чего думаешь? — Оля повернулась к подруге. — Думаю, мало нужно для счастья. Сытно, мягко и тепло. — Пожалуй. Жаль только, что хорошего понемногу. — Разве так должно быть? — Не знаю. Стоит хорошим вещам стать обыденностью, как ты совершенно перестаёшь их ценить. Вот и всё. Старая поговорка. — Может, оно и так, но меня это скорее в уныние бросает. — Понимаю. — Правда? — Да. Ты отбери у человека всё. Вообще всё! Дай потом сущий пустяк. Не знаю даже... Конфету, например. А он ей будет так рад, будто повышение получил! Или ещё чего. Этим разные подлецы и пользовались, другим жизнь порча. Сначала незаметно обдерут до нитки, потом подарят конфету, а дальше в обожании купаются. Злые люди. — Неужели и мы глупые такие? — Нет. — Не такие же? Не глупые? — Такие же, но не глупые. Никто не глупый. Просто людей иногда очень просто обмануть. Там обманывали, тут обманывали, мы обманывали, нас обманывали. Все всех. — Ты сгущаешь краски, - Тоня нахмурилась, взглянув на подругу. — Совсем нет. Просто, мне кажется, люди хотят какой-то одинаковости. Вчера так, и сегодня так, и завтра так. Даже дурака в классе каждый день видеть — одинаковость, а дурак себя умнее прочих считает. Его такое терпимое отношение только в собственной правоте убеждает... Знаешь, что правда уныние вызывает? — Не-а, что? — То, что это закономерно. Тоня в недоумении посмотрела на подругу, а потом отвернулась к стенке: — Не мучай себя, давай спать. Я спать хочу. Со старых подушек поднялся ввысь, словно аэростат, толстый слой пыли. Слишком много вещей шли не своим чередом сейчас. Всегда шли и, судя по всему, будут. Оля сомкнула глаза. Долго, с чувством, протяжно, но чуть слышно зевнула и провалилась в сон. Уж не перечислить все странности и неясные закономерности присущие сновидениям, однако то, что они могли порой преподнести, или очень удивляло или глубоко трогало душу. — Если она есть конечно! Оля встревала в собственный монолог. Ну, как бы и не встревала и не в свой, скорее отходила от темы, потому что монолог то её, а если «встреваешь», то продолжаешь говорить один, монолог же — когда один человек говорит, но всё же сменяешь тему, а монолог обычно в одном русле течёт, но во сне же скучно, так почему бы и не встрять? Но монолог был не так и прост! — То не так, сё не так. Всё-то тебе не нравится и придраться надо, уйди отсюда. Она отвечала монологу, который её действия комментировал, но не то чтобы он комментировал, потому что комментировала то всё ещё она, но она и есть и этот диалог и она сама, а значит, говорит с самой собой, а значит, никуда ни она, ни её монолог, который на деле отдельный, но ею созданный, не встревали, и прогонять тут, значит, некого. — Я запуталась. Интервенция закончилась, так и не успев действительно начаться. Теперь сон шёл своим чередом. О конкретике, как в иные разы не шло и речи. Образы, сотня неясных образов, контрастирующих между собой, но сливающихся в узорчатую и цельную картину. Мозаику жизни, если обращаться к поэзии. Мерцающий свет во сне играл насыщенной и густой палитрой красок, но вызывал ощущения, будто идёшь по зебре: чёрный — белый — чёрный — белый — чёрный — белый. Подсознание любит раскладывать события по папочкам, архивам. Тут вот гербарий, а тут книжная полка, вот сундук со старьём и новогодними игрушками, а там портфель. Ты стараешься удержать воспоминания, но не выходит. Удаётся выхватить и удержать за краешек лишь одно. И вот, оно начинает обретать очертания, фигуру, изгибы, оттенки. Стараясь понять это на холодную и трезвую голову, мало что получается. Вот, вроде хорошее, а вроде плохое, а вроде и не знаешь вовсе. Как так, осознаёшь же всё и даже потрогать можешь, а не выходит! Отпускаешь, и все детали снова медленно начинают размываться, оставляя лишь смутное напоминание о прошлых себе в одном простом образе. А подсознание возмущается. — Чего ты припёрлась сюда без приглашения?! Не видишь? Работаю я! Посмотрела? Молодец, а теперь на выход! Но хочется остаться, попробовать что-то ещё, потрогать, пощупать, вспомнить! И там, где-то далеко, стоит полка, где самые важные, самые сокровенные образы, кажется, их и касаться не надо, и так ясно. Но дверь хлопнула, ключ повёрнут. И видимо, ещё очень нескоро тебя вновь пустят туда. Становится как-то тревожно в груди, вроде кто-то тормошит тебя изнутри или снаружи. Стараешься уйти от этого и вдруг что-то выдёргивает из сна. — О-ля. О-ля! Оля. ОЛЯ! Проснись, Оля, Прос-нись! — Тоня будила её, методично толкая в бок, — Слушай, засоня, ты чего, я тебя уже минут десять бужу! Тоня негодовала, продолжая раскачивать бедную Олю из стороны в сторону, пока та в бессилии лежала, уткнувшись носом в подушку. — Ну, ты чего? — с усилием Тоня перевернула подругу лицом вверх и пыталась защекотать её. — Бесполезно, не боюсь я щекотки, сама же знаешь, — Оля чуть приоткрыла глаза, ехидно улыбнулась и уставилась в потолок. — Нечестно! — Тоня возмущённо сложила руки на груди. — Всё честно. Есть хочешь? — Не, не хочу. — И я не хочу. Девчонки пошли умываться в ванну, пускай воды там и не было. Нога Оли коснулась чего-то, что отдалось громким брюзжанием. Под ванной лежала канистра с маркировкой «А-72», разбухшие от вещей чемоданы и не менее вздувшиеся консервы. — Вот же повезло! — обрадовалась Оля. — Ага, бензина много не бывает. Слушай, а чего, фильмоскоп тут оставим? — Да ты чего, он же огромный, да и поломается по дороге. — А чего ему оставаться? — Неправильно как-то. Мы пришли, отдохнули, ушли, а это, вероятно, очень памятная вещь была, — Оля обернулась в коридор, — Сейчас, сделаю кое-что. — Хорошо. Жаль только, что всего два фильма посмотрели! — Ничего страшного, успеешь ещё, — Оля вернулась к подруге, — Мише потом расскажем. — Ага. Ему такое точно нравится! А чего ты искала? — Да так, памятную для кое-кого вещь. Ночь была тихой, снегу не навалило. Чистое и ясное утро. Такое же морозное. Оля залила топливо в бак, оставила канистру при входе в подъезд. Поездка обещала быть длинной и довольно скучной. Перед отправкой Оля нашла место под окнами, где в снегу того сильнее коченел давно охладевший труп. Рядом с ним в баночке из-под кинолент она оставила фото молодой пары. Извинилась. С новыми силами девочки отправились вперёд, попрощавшись с Пермью, с Лениным и церковью. «Спать здесь так мягко и тепло, Снаружи только боль и вьюга. Но уезжаем мы опять. Мы вспомним всё, моя подруга, И новый город будет взят.»