Глава 7 Обсерватория

Погода не переставала удивлять. Сначала пурга, теперь оттепель. Приди тихо, не было бы проблем, но она ремнём дала по пятой точке, согнав зиму с налёжанного места. Даже почки на ветках принялись проклёвываться. Слякоть раздражала, а сосульки норовили сорваться прямо на макушку. Тент уже лежал в дальнем ящике. Оля ехала молча, изредка посматривая на нового попутчика, ставшего лишним ртом. Кишка вылез из рубки и улёгся на корпусе снаружи. Может, старость, а может, ещё что, но на тряску ему было наплевать. Спал, как убитый. Только изредка принюхивался, будто в поисках чего-то знакомого. Подпускать его к себе Оле было неприятно. На улице грязно, а грязь любила его пушистость. Пришлось выделить троглодиту отдельный ящик, постелив там старой одежды и тряпок. Но несмотря ни на что, Тоня всё равно таскала кота с собой где только можно. На руках, на плече, на шею усадит и идёт вся такая важная, будто слиток золота таскает или ещё что ценное. Даже не пожалела любимой каски, в которой иногда таскала Кишку, как в лукошке. А он не против. Дрыхнет и мурлычет. Справедливости ради — неспроста. Кто знает, может это последний кот на земле? И всё же, маловероятно, что такие ушлые создания могут вымереть.

***

Трио приближалось к Чебоксарам. Город окружали многочисленные посёлки. В один такой компания волей случая и нагрянула. Практический нетронутый, надо сказать. Проржавевшие и перебитые газовые трубы, заборы, ещё голые яблони. Посёлок как посёлок, собственно говоря, много домов, дач, а поблизости был огромный колхоз, где обездвиженными и обездоленными оставлены были с десяток тракторов и комбайнов. Картина разрухи меняться не собиралась, ещё и слякоть повсюду. Очень хотелось найти резиновые сапоги для таких ситуаций. Тоня заметила огромное сооружение и кладбище разнообразной техники. — Это что? Колхоз? — Ага, или кооператив. — А отличие в чём? — Вспомнить бы, — Оля принялась чесать затылок, — Объединение крестьян для коллективного ведения хозяйства. — Колхоз или кооператив? — Колхоз — государственный, туда часто насильно сгоняли, а в кооператив вступали добровольно. — Понятно, — Тоня многозначительно кивала головой и поглаживала Кишку, что вновь запрыгнул в свой уютный ящик, — А почему насильно? — Люди не одинаковые, Тоня. Кто-то и без этого жил хорошо, а в колхозах нужно делиться. Что для общего хозяйства полезно, то и отдавай. Бедняки же трактора себе позволить не могли, а богатый им его просто так не отдаст, потому что тогда меньше и заработает, и съест. Жирная морда. Вот буржуя никто и не слушал. Ради блага большинства — насильно заберут. А вообще, пойдём-ка взглянем. Девочки сошлись на том, что это колхоз. Покорёженные, торчащие во все стороны железные прутья, разбитые стёкла, гнилые доски, исхудавшая кровля. В главном зале девчонок встретили грамоты и награды, что располагались в шкафу за оргстеклом. «За достижения в социалистических соревнованиях» — гласила надпись на широком полотне под потолком. На стенде информации красовались пожухлые документации и нарисованные агитплакаты. Поле, Луна, комбайн и мужчина, взывающий к действию, глядели на девчонок в ожидании реакции. — Смотри, Оля. Ночь — работе не помеха! Холодно же и темно. Что же в таких условиях вообще делать можно? — Всё то же самое. Посев, орошение, сбор. Был план, а его выполнять надо. Бабушка говорила, что за ночные смены доплачивали. — О, а вот ещё один. Полевые работы не ждут! Как это называли? Картошкой же? А я туда ездила пару раз, — Тоня стояла напротив плаката с изображённой на нём женщиной, вытирающей пот со лба рукой, и мешком то ли капусты, то ли лука. — Ага, я каждый год на неё ездила. Добровольно-принудительная система называется, блин. Все вокруг потные, уставшие и спина болит. — А меня дядя один раз спас от участи в жару свеклу выдёргивать, и мы с мамой на десять дней на море уехали. — Как это? — Тот дядя, который депутат. — Ах, тот самый. — Ага. Решил так перед мамой извиниться за кое-что. И меня подкупить пытался подарками, но я не брала. Хотя поехала. Тоня махнула рукой и перевела взгляд на ещё один плакат. Толстенные красные стрелки графиков, устремлённые вверх, и разные цифры — чем выше, тем больше. — Строительство социализма! Это я знаю. — Конечно, не зря в музей заезжали. — Я вообще-то это и раньше слышала. От взрослых и на собраниях в школе. — Но о колхозах не помнишь? — Чего мне, определения заучивать? Во, ещё один! Смотри. Вырастили отлично — уберём без потерь! У них ещё и яблоня размером с дуб и грузовик, как с конвейера. — Так тут и люди все красивые и весёлые. Я там таких не видела почти. А если и видела, то они вместо работы шутили о чём-то, да лениво картошку в мешки кидали. Хотя чего я? Это же работа, чего там весёлого, когда всё тело ноет. Были и другие плакаты, и другие лозунги. Кто за станком, кто ночью в поле на комбайне, кто охапку пшена тащит и все с улыбками. Сейчас это выглядело мило и наивно. Смотришь на людей, счастливых одним своим трудом, принадлежностью к общему делу, и у самого настроение поднимается. — Тоня, взгляни наверх. — Ась? — Читай. Учение Маркса всесильно, потому что оно верно. — И как думаешь? — Ничего не думаю. Манифест только хорошо помню. — Так тебе и не далеко, как папа говорил, ревизией стать! — Тоня засмеялась. — Если бы эти книги такими сложными не были, может, и поняла чего-нибудь. Написано заумно и топорно. Попробуй разбери, на чём это всё действительно строилось. Но мне деда Коля сказал, что главное — это отношение к людям и поступки. То, что ты делаешь, а не знаешь или говоришь. — Значит, хороший человек будет коммунистом? — Вероятнее, что настоящий коммунист и словом, и делом будет хорошим человеком. Я так понимаю. Плохие становились полицаями — нам один ветеран рассказывал на линейке. Девчонки продвигались вглубь тёмного зала, когда зайчиком в глаза отразилась лопасть самолёта, что застрял, впившись носом в крышу колхоза. Подбитый И-16, старичок авиастроения. Ишачок, если иначе. Разворотил весь коридор, оборвав провода, разбив витрины и постаменты, свалив кубарем всю мебель. — А это самолёт там? — спросила Тоня. — Ага, винт торчит… Не, мы туда не пойдём. — Так другие коридоры вообще полностью завалены. — И пусть, а этот ещё упадёт как на зло, так мы тут и останемся. Сапоги того не стоят. — Это правда. Ну, ладно. — Куда пойдём? — А я школу видела! Пойдём туда? — Давай. Школы в деревнях перестали быть редкостью с приходом советской власти. Во всяком случае большие и хорошие, а не те, что при церквях находились. Та, которую заметила Тоня, была с библиотекой. Сама школа небольшая, наверное, на учеников двести, чего для такого захолустья было вполне достаточно. Она сильно выделялась на фоне простеньких деревянных домов наличием большого подвала со входом с торца, стойкой зелёной краской, двумя этажами с высокими потолками и широкой двускатной крышей. Здание почти не пострадало от времени благодаря добротной кирпичной кладке. Здесь девчонок не встречало обилие лозунгов и плакатов, помимо одного при входе — «Учиться, учиться и ещё раз учиться!» — О, у нас такая же в школе висела! — Да, у нас тоже, — Оля с лёгким снисхождением смотрела на цитату. — Чего не так? — Мне эту мысль ещё дедушка насаждал. Нет, это хорошо, что насаждал, но, — Оля сомкнула глаза, — Так подумать, столько времени прошло, а ничего нового не придумали. — Разве надо было? — Не знаю, — проморгалась, — Наверное, незачем ломать то, что работает. Размышления навевали исключительно скуку. Вот другое дело — библиотека! Оля любила читать. Очень любила. Сидишь в кресле, взгляд по строчкам бегает, а сценки и диалоги сами в голове разворачиваются. И великие сражения, и романтичные поцелуи, и комедийные зарисовки, и триллерные истории, и детективные сюжеты, и драматические моменты. Ещё поражали воображение советские фантасты. Особенно интересны были утописты и те, кто про апокалипсисы писал. Вторые, к сожалению, были не в любви у партии, потому что бок о бок с апокалипсисом шла антиутопия, а минусы и огрехи в советской системе было найти очень просто. Это ещё что, даже боевики иногда писали, хотя они часто были калькой с западных. Простые истории тоже присутствовали, житейские, скорее походившие на автобиографии. Соцреализм никуда не пропадал. Тоня же не очень загоралась при виде художественных книг. Но вот энциклопедии! Сколько всего нового из них можно почерпнуть! Редкие машины, древние статуи, первые самолёты, совершенно разные деньги, животные из Красной книги, грибы, что управляют насекомыми, самые необычные вулканы и много чего ещё. А особенно космос. Не просто так Юрий Гагарин и весь трудовой народ покоряли космос, давая новую надежду всему миру. Надежду на что-то действительно большее, на целую неисследованную галактику. Конечно, статьи о новых двигателях или сплавах утомляли, но вот простой принцип и большие цифры, внушительный вид челнока и фотографии звёзд, планет, метеоритов, вот что всецело захватывало воображение. Фильмы динамичные, но вот на документальных Тоня всегда засыпала. Бюджет у них не такой большой и позволить себе полной свободы они не могли, в отличие от детской фантазии. В самом деле, у всех свои вкусы. Целый шкаф был выделен исключительно под большие сборники классики. Ближе к читателю располагалась отечественная. Старые, потёртые, пожелтевшие, с чуть порванными корешками книжки. Но классика на то и классика, главное — это содержащиеся мысли. — Чего бы выбрать? — Оля выискивала литературу для себя и Тони. — Смотри, что нашла! — Тоня подбежала к подруге с толстенной книгой «Большая энциклопедия космоса». Опус, расположившийся на трёх сотнях страниц, формата чуть меньше А4. Книгу Тоня держала с трудом, но, судя по её взгляду, оно того стоило. — Ого, я помню, у нас тоже такая в библиотеке была. Не маленький тираж, раз она и тут есть. Бумага хорошая, не выцвела, качественные фотографии и рисунки, красочные разноцветные сноски с информацией, дополняющей главные статьи. Было в оформлении то, за что можно уцепиться. Не удивительно, одно из важнейших достижений требовалось увековечить в веках, в том числе и хорошей литературой. А литература — это не только придумки авторов. — Возьмём с собой? — Тоня с предвкушением глядела на Олю. — Конечно! Мне и самой интересно. Оля сунула вместе с энциклопедией в рюкзак и сборник стихов. Всех авторов и понемногу. Маленькая такая книжка, но толстая, походила на карманный словарик. Вдруг в проходе послышалось протяжное мяуканье. Кишка подозвал девчонок посмотреть на что-то и прихрамывая ушёл за дверной косяк. На стене было объявление, которое зачитала Тоня. — Большая экскурсия по астрономической обсерватории. Внизу шрифтом поменьше было описание сего события, но оно было слишком размыто. Не прочесть. Только карта осталась цела, потому найти на ней нужный поворот не составило труда. — Оля, может, съездим туда? — Обязательно! У нас пока всего хватает. Но лучше сначала в деревне осмотреться.

***

*** Проезжая по главной улице, девочки, незаметно для самих себя, оказались на отшибе. Среди равнодушного леса, лениво тянущихся к солнцу пихт и ёлок, спрятался простенький, хороший дом с одной только комнатой и тамбуром, разделяющим её и улицу. Всё в пыли. Кишка сразу нашёл себе занятие в виде клубка ниток. На маленькой тумбочке стоял ламповый телевизор, а на нём лежали какие-то журналы для автолюбителей и полурешённые кроссворды. Небольшие окна, неохотно пропускающие свет. Около стенки застеленная оранжевым пледом кровать, над ней радио, висящее за верёвочку на гвоздике. Близь стола, с бутылкой на нём, отдающей спиртом, низкий стул. Раковина с жестяной умывалкой над ней. Заместо печи простенькая духовка. — Думаю, бывший владелец не против, если мы тут пороемся чуток, — оглядывала комнату Оля. — Да тут ничего интересного нет. В шкафу, который осматривала Тоня, помимо старого белья действительно ничего и не было. Котяра в последний раз с силой шлёпнул клубок ниток и одним неловким движением запрыгнул на комод, чуть не упав. Оля обратила внимание на несвойственное Кишке ранее любопытство, открыла дверцу. На полках стопки пожелтевших писем, имевших самые разные адресанты. Сюда писали со всех концов мира. Корявые и не очень рисунки и зарисовки вперемешку с чертежами автомобильных запчастей. А ещё парочка связок бумаги — рукописи. Обе были без названия. В первой описывалась колония поселенцев на планете, поверхность которой полностью состоит из воды, где та дрейфовала по бесконечному океану. Там добывали редкие элементы таблицы Менделеева из атмосферы и водной толщи. Странные создания глубин, губящая радиация, практически полный штиль и гнетущая тишина на борту большого железного гиганта, стенки которого не могло прогрызть ни одно морское чудище. Вторая же была простым романом между девушкой швеёй и начальником ЖЭКа. Хотя это скорее было художественным переосмыслением прожитой жизни судя по первым строкам истории, посвящённым любимой Марии. Тоня присоединилась к подруге в рассматривании макулатуры. — Чего читаешь? — Тут писатель жил. — Ничего себе! А как ты поняла? — На вот, сама почитай. Видишь ещё, сколько здесь писем? Вниманием дорожил, хотя и сбежал ото всех на край света. — Интересно, какого с писателем бок о бок жить? — Понятия не имею. Не скучно, наверное. У них хватает тараканов в голове. Тоня разулыбалась, смотря на подругу. — Чего? — Оля растерялась. — Не-а, ничего. Спирт и сухари — всё, что удалось умыкнуть из осматриваемого дома. Лезть в другие у девочек желания не появилось. Кишка попросился Тоне на ручки, и они, вместе с Олей, дружным трио собрались в обсерваторию. Дорога не заняла много времени, минут двадцать максимум. Пропускной пункт, хлипкий забор, находившийся там скорее для виду, что тогда, что тем более сейчас, красивое здание с полусферой наверху, откуда из широкой прорези торчал массивный телескоп. Девочки зашли, а Кишка остался спать, его это всё не сильно интересовало. Темно, пришлось зажечь керосинку. Сама обсерватория почти не пострадала. Ходить по ней можно было без опаски за целостность своей черепушки. Грязный пол, пустая вахта, доски объявлений и стенд с расписанием экскурсий. Вот только назначения обсерватории в этом месте девчонки понять не могли. На стене план эвакуации. Архив на первом этаже под замком, а одна из подсобок в подвальном помещении. Можно было бы сходить в архив, найти ключи, но зачем? Будто в таких документах можно понять что-то без специального образования. А подсобка — самая простая подсобка. Ничего интересного. Разве что тряпки могут сгодиться. Девчонки пошли выше по этажам, на втором, согласно плану, и был расположен главный, огромный телескоп. Ступенька за ступенькой, шаг за шагом они поднялись по старой бетонной лестнице, которую обрамляла только коричневая краска по бокам, чтобы было проще эту самую лестницу мыть. Снаружи здание было окрашено в светлый голубой оттенок, а вместо окон редкие стеклопакеты. Качественные и прочные, и через десяток лет они не пропускали холод и не дребезжали под порывами ветра, как это делали простые стёкла в деревянном обрамлении. Все двери нараспашку. Меньше всего хотелось найти ещё одну несчастную душу за очередным дверным косяком и этого, к счастью, не произошло. Снаружи обсерватория выглядела меньше, внутри же можно было и спокойно заплутать. Девочки забрели в главный зал, посреди оного располагался огромный телескоп. Простой — оптический, а значит не требует колоссальной энергии для работы, как радиотелескоп — его более высокотехнологический собрат. Здесь был выход на просторную террасу с парочкой маленьких, любительских. С неё же открывался хороший вид и на площадь, где стоял 57-й, и на поляну в лесу, и на сам лесной массив, состоящий преимущественно из голых берёз и таких же лиственниц. На парочке столов в зале размещались ЭВМы, а именно их компактные братья, компьютерами называются. Их в 70-е года советские учёные вместе с китайскими разработали. Такие машины очень помогли в сфере хранения и передачи самой разной информации. Очевидно, что первым делом это использовали в военном ремесле, простым пролетариям же такую диковинку опробовать дали намного позже. Купить не представлялось возможным — дорого, да и не нужно. Крайне неповоротливая вещь была. Но вот выйти в Общую Коммуникационную Сеть с такого устройства в библиотеке или на работе при должной удаче было можно. Порыскать по общедоступным архивам в поисках нужной статьи, документа или книги. Всё бесплатно. Ещё, в качестве культурного обмена, был организован Стенд Братства Народов, где после, будучи честно, крайне долгой и сложной регистрации можно было поделиться своей историей, комментарием к новости, да хоть шуткой, с миллионом других людей. Оля пару раз выходила в сеть с такого устройства в библиотеке, пока искала нужную книгу для сочинения. Даже тогда это было довольно сложно. А вот Тоня таких ещё не видела и очень удивилась странной железной коробке с кучей кнопочек, чёрным экраном и десятком проводов, уходящих на стену. Скорее всего, за этой самой стеной находился сервер для обслуживания немалого потока информации. Подсмотрели слово у англичан: «serve» — обслуживать. Что же на счёт компьютера: «compute» — вычислять. Факт заимствования не скрывали. Английский язык не виноват, что его носители многие года следовали политике колониализма и расизма. Ни один народ не безгрешен. Электричество отсутствовало, как и удобный генератор поблизости. Благо, как знала и сама Оля, телескопу, в отличии от ЭВМов, таких излишеств было не нужно, лишь шестерёнки, смазка и грубая сила, а значит, подождав чуток, можно было посвятить всю ночь изучению глубин космоса. Тоня уже во всю с интересом кружилась вокруг аппарата. И там потрогает, и сюда подлезет. Как мышка, везде свой нос суёт и вынюхивает чего интересного. — Ты дорогу запомнила? — спросила Оля. — Конечно, запомнила. — Сейчас всё возьмём и вернёмся, тут переночуем. Девчонки спустились. Шерстяной комок по обыкновению спал. Еда, вода, спальные мешки. Ночь обещала быть долгой. — Оля, ты куда-нибудь на каникулы ездила? — Нет. Не помню. А что? — А мы ездили. В Эстонию. — В Эстонию? — Ага. Папа всегда на Кавказ хотел съездить или слетать, а не получалось. С путёвками не везло, поэтому в Эстонию. В Нарву, кажется. Красивый такой город. Маленький, уютный. А папа всё в горы хотел. — Да, я бы тоже от гор не отказалась, на Кавказе тепло. Кстати, почему не везло? — Папа говорил, что нужная путёвка каждый раз начальнику перепадала. Профсоюз больше давать не хотел. Ну и… Оля поправила рюкзак на плече, вытянула спину и зевнула: — Если хочешь что-то рассказать, то рассказывай. — Просто не понимаю. Почему горы? Люди новые, культура интересная, климат приятный. Там и до моря близко. А он всё в горы. Тоже ото всех на край света сбежать хотел? — Если бы так, то он бы вас с собой не хотел брать. А он хотел вас взять, правильно? — Хотел. — Вот видишь, значит и вам показать что-то хотел. — Да чего мне эти горы? Они не стоили того, что он потом злой ходил. Девочки уже поднимались по лестнице. Оля, немного неожиданно для подруги, нашла, что ответить. — Значит, не в горах было дело. — В чём же тогда? — чуть ободрившись, с интересом обратилась Тоня. — Так сразу и не скажешь. Как сама думаешь? — А чего там такого есть? Он же именно в горы хотел! Наверх, чтобы холодно и дышать нечем. Поближе к небу, — у Тони с новой силой засверкали искорки в глазах, — Небо! Оля потрепала подруге макушку. — А мне папа и телескоп купил тогда! Такой длинный, знаешь, не простой, для малышни который! А я сидела иногда ночью, хотя нельзя было, и смотрела. Вспомнила, вспомнила! Я вспомнила! — Ты, гимнастка, головой потолок пробьёшь сейчас. — Я вспомнила, вспомнила! — Тоня успокоилась, — И поняла. Звёзды он хотел показать, чистые и яркие. Но так и не показал, как хотел. — Чего сразу нос вешаешь? Мы же не просто так сюда приехали. Самое трогательное обычно происходит вечером. Походы в кино, прогулки по парку, тихий семейный праздник в будни, книга или записанная передача. Кухонные разговоры. А сейчас небосвод. Он всегда привлекал внимание людей. Так близок. Будто рукой можно схватить с десяток звёзд, словно светлячков, и в баночку засунуть. Так далёк. Недосягаемое и неизведанное — что-то, что ты никогда не узнаешь. Ни лжи, ни правды, поэтому остаётся фантазировать и воображать. А как это там, за триллионы километров отсюда? Куда уже не попадёт солнечный свет и спустя миллиард лет. Где ты так далеко от дома, что все твои воспоминания уже кажутся и вовсе не твоими. Это же было там, далеко-далеко. Тоня выпросила у Оли фотоаппарат и сделала пару снимков. Коллекция для альбома пополнялась. В потоке бурной городской жизни, которой упивались многие, в том числе и девчонки, сложно отвлечься на такое фундаментальное и в то же время простое нечто, как небо. Ночное небо, сделавшееся за тысячелетия добрым спутником бесчисленного количества людей. Когда лежишь так в снегу или сидишь на мягком стуле в обсерватории, когда комар норовит укусить за ногу или лёгкий предвесенний холодок пробежит по спине, когда собственными глазами видишь всё многообразие сюжетов и историй на небосводе или сквозь сложную систему линз и зеркал смотришь на одну звезду — единственную и неповторимую. Хочется быть и самому, как звёздочка, таким же ярким, горячим и одним в своём роде. И конечно, каждый индивидуален в своём образе и влиянии на мир, но подобно звезде, которая просто кипит и шипит внутри, создаёт внутри новое, поглощая старое, так и человек — сборище старинных обычаев, идей, устоев и знаний, которые перевоплощаются во что-то новое и необычное, что до того не видел никто, но что вполне бы мог создать кто угодно. И даже так, это остаётся твоим, личным, до чего додумался ты, что кипело внутри тебя десятилетиями, а в людях до тебя сотни тысячелетий. Но эту раскалённую сталь в форму вылил именно ты, выплавил и предал форму именно ты, именно своей личностью, именно своей рукой, которой не раз обжигался о новые и старые идеи. Это что-то необычайное, что полноправно считается твоим, но необратимо становится общим, а потому глупо держать это у сердца и ни с кем не делиться. Разве звёзды так делают? Разве не достигают звёзды своего конца? Делают они это по-разному, прямо как люди. Зажимаясь в себе, поглощая всё больше. Взрываясь сверхновой, давая новую жизнь другим звёздочкам. Медленно угасая, теряя былой оскал. Но завораживающее всех та, что больше прочих отдаёт, жертвуя всем накопленным за долгие годы. Ярче та, что в конце своём становится тусклее прочих, давая новую и восхитительную жизнь другим. Оттого иронично, что кучкуются красивые звёзды, как предполагают учёные, вокруг эгоистичной, жирной и голодной чёрной дыры. Остаётся надеяться, что она и не эгоистичная вовсе, а готовит нечто, что куда глобальнее и гораздо прекраснее в своей основе. Может, даже новую вселенную, новые правила и законы. А людям на фоне таких межзвёздных интриг остаётся лишь наблюдать за этим на своём клочочке земли, мечтать и любить. И как же всё-таки порой большой город мелочен. Тоня с пристрастием глядела в огромный телескоп. Не могла теперь Оля не представлять подругу за этим занятием в пионерской форме, красивой юбчонке и красном галстуке. Как за юным астрономом стоят ещё с десяток увлечённых ребят. Как и сама Оля недолго была такой же, пока что-то в ней не переклинило, и сама она даже не знает, что именно. У Тони на лице играли самые разные эмоции, состояния и чувства. Удивление, интерес, радость. Она заговорщически шептала, пока подруга пыталась что-то разобрать. Но Оля не понимала. Ни шёпот, ни то, что происходило и происходит в собственной голове. — Мне бы твою фантазию, — вырвалось у Оли вслух. — У тебя разве плохая? — Хорошая. Только какая-то неправильная. — Как же фантазия может неправильной быть? Фантазия — это фантазия. Она сама по себе. — Ясное дело, только не о том она. — О чём же? — О чуши всякой, — Оля притихла. Тоня наиграно зевнула: — Если хочешь что-то рассказать, то рассказывай. — Не хочу. Пока что не хочу. — Не честно! Я вот поделилась, а ты не хочешь. — Ну, вот не хочу и всё. Тоня высунула язык: — Противная! — Конечно, противная, как иначе? Я ещё и язык лопатой всем показываю, лишь бы любовались. Тоня тянула гласные: — Ну, расскажи! — Ладно, хорошо. Дай подумать, — Оля растянулась по полу, — Как бы так сформулировать? Вот тебе звёзды нравятся, так? — Угу. — А я даже разделить этого в полной мере не могу. Сижу и о глупостях размышляю. О мелочи всякой. — О тараканах? — Я ещё гадала, чего ты на меня так посмотрела, но, да, о тараканах. И никак они из головы не вылезут. — Обязательно вылезут! — Какая же ты громкая иногда. — А я говорю вылезут! Сама говорила — нос сразу не вешать. — Именно, что говорила. Поэтому и не хочу рассказывать, это же двулично выходит. — А по-моему, лучше в двуличности сознаться и обсудить всё, чем молчком сидеть и дуться на себя. — Может, ты и права. — Ну? — Не буду сейчас ничего рассказывать. Керосинка тухла. За высматриванием ночных странников девочки и не заметили, как всухомятку съели целый паёк, что рассчитан на завтрак, обед и ужин. Нужно было готовиться ко сну. Тоня разбиралась со спальными мешками и одеялами, пока Оля совмещала рядом несколько скамеек в раздевалке, чтобы не спать на полу. Просыпаться им теперь только днём, так как времени было уже около трёх ночи. По запаху или по наитию к ним пришёл Кишка, запрыгнул в импровизированное гнёздышко, улёгся между девчонками, и зевнув во всю пасть. Все чуток поёрзали и вскоре уснули, плотный ужин давал о себе знать.

***

*** Посреди ночи Тоню разбудило что-то касающееся её виска. Влажное и противное. Она проснулась, но глаза не открывала, только шептала что-то. — Темно. Тепло. Щекотно. И чего она всё скрыть пытается? Может, сожалеет о чём-то? А о чём жалеть, зачем молчать? Или ты от меня устала, а, Оля? Не-а, ты не такая. И главное, она же ничего не просит. Стесняется. И я тоже. Так тихо спит, даже слишком. Будто в чёрную дыру провалилась. Блин, Кишка, зачем ты волосы мои ешь? Дурак. Кишка уселся Тоне на грудь, потом моргнул. Очень медленно. Спокойно, хоть всю жизнь так пролежи. Кот прикрыл глаза и замурлыкал. Из книжек Тоня знала, что кошачьи так выражают доверие. — Ты что, совсем по хозяину не скучаешь? Нет, ты, конечно, кот — создание независимое, я знаю, но странное. Больно умный. Или глупый. Жалко тебя, мохнатого. Мышей нет, птичек нет. Ещё и побитый весь, куда тебя? Нельзя же слабых оставлять, правильно? Не по совести это, а папа говорил, что без совести человек — не человек вовсе. А папа совестливый был, а мама доброй. Неожиданно намокли глаза и ком подошёл к горлу. Тоня схватила Кишку, от чего тот капельку растерялся, округлив глаза до пятирублёвой монеты, но сопротивляться не стал. Обняла она его крепко-крепко, так снова и задремала.

***

*** В раздевалке было одно маленькое распахнутое окошко, чтобы душно не становилось, а сквозь него солнце добраться до девочек не могло, как и потревожить. Отдохнувши вдоволь, Оля просыпалась с лёгкой улыбкой, которую, наверное, подцепила у Кузнецова и Осипова за две коротких встречи. Кишка снисходительно, как умеют все коты, глядел на неё, прося освободить от оков детской сентиментальности. Оля растормошила подругу, что спала, уткнувшись коту в пузо. Тот мигом спрыгнул на пол и принялся вылизываться. — Ты чего сопливишь? Опять заболела что ли? — Не, всё хорошо. — Лоб дай. — Не болею я! — Убедиться хочу. Не горячий. Ты плакала что ли? — Ресничка в глаз попала. — В оба? — Оля протянула ей платок. — Отстань, — неожиданно для самой себя, Тоня переменилась в лице, став задумчивее, чем обычно. — Точно всё хорошо? — Нет, — Тоня громко высморкнулась, — Не всё! Не всё хорошо. А ещё я есть хочу. — Хочешь суп приготовим, как в походе? Тоня зажмурила глаза, представляя свой последний поход с дедушкой, а затем кивнула. — Хорошо, пойдём. Утренняя терраса. Одни учёные предрекали ядерную зиму, в которой не будет места ничему живому, другие испепеляющую жару, где всё превратится в пыль, а третьи всё вместе и в десять раз страшнее. Ни того, ни второго, ни третьего не случилось. Всё старалось придерживаться бывших устоев. Да, внезапная весна — непривычный атрибут жизни, но такому подарку обрадовались многие. Оля жадно вдохнула свежего воздуха, сделала довольную мину, и обратилась к подруге. — Пойдём на полянку, там готовить будем. — А овощи откуда возьмём? Они у нас не сгнили все? — Заодно и проверим. И чистить ты будешь. — А я только за! Костёр уже горел благодаря спиртовой таблетке. Никому не нужная макулатура нашла своё лучшее и последнее применение в нём же. Вот уже горел и валежник, что грел котелок полный воды и очищенной старой картошки. Туда же полетели и крупно нарезанная морковь, и мясо из одной залежалой банки тушёнки, и даже одна луковица. Запах у этого монстра кулинарии был, конечно, необычным, а потому по-своему притягательным. Готовить дедушка у Тони очень любил ещё с армии, будучи полевым поваром, и всегда брал с собой самые лучшие ингредиенты. И резал всё мелко-мелко и очень быстро. Суп всегда выходил очень нажористым, а на природе, да с пылу с жару, когда видно, как каждый малюсенький укропа листочек вместе с жирной каплей плюхается обратно в тарелку. В общем, вкусно. А этот получался пресным, соли было не найти. Однако наслаждение доставлял факт проделанной работы. А вот Кишка вообще не жаловался, ему и попить сразу, и поесть, картошки с луком совершенно не стеснялся. Тоня нагнулась к коту: — Всеядный, что ли? — Мяу! Оля потянулась к карману, в которым приятным грузом лежал сборничек общемировой культуры, собравший в себя сотни мыслей и суждений. Даже если всё сгинет в огне, он останется рядом. Всегда можно перечитать, чтобы восхититься или почерпнуть чего нового. После первого, и даже второго, и даже пятого прочтения, не всегда удаётся понять все смыслы заложенные в произведение, потому Оля предвкушала, как в свободное время займётся своим любимейшим делом — чтением. Наука, с такой точки зрения, казалась ей проще. Прочёл разок и всё. Тут уже или понял или нет, потерять что-то сложно. Может по этой причине Тоня и зачитывалась сейчас энциклопедией. Мир продолжал удивлять способностью расцветать вновь и вновь, и Оля тоже понемногу расцветала. Бледная кожа сменила оттенок на более тёплый, а слова вылетали с большей легкостью, пускай и реже. И казалось девочкам, что всё будет гораздо проще теперь. «Я знаю — книги любишь, и космос дорог мне. А вместе так дружны мы в этом деле! Романтика, текущая из стёклышка вовне, И текст, что обретает её в теле — Всё станет полным смысла в тишине.»