Глава 8 Турбаза

Душно и тепло. Все тёплые вещи убраны в дальний ящик до следующих морозов. Когда озёра и реки отойдут ото льда, можно будет искупаться. Останется решить вопрос с обрушенными мостами. Оля не переставала нервничать, подгадывая место и время, чтобы показать Тоне злополучный пистолет. В лоб это делать как-то странно и нелепо, а нелепостей в жизни и так было в достатке. К счастью, на глаза попалась табличка о ближайшей турбазе. Туда девчонки и свернули. Остановившись под Нижним Новгородом, в километрах пятидесяти, им открылся широченный участок довольно спокойной речки. Престарелая турбаза. Провода, что тянулись сюда по путям ЛЭП, были оборваны, но не срезаны. Забор и ворота не сдали на металлолом, даже на парковке осталась пара автомобилей. Всё ржавое, оранжево-коричневое, как будто лет двадцать назад всё забросили. Тоня поморщилась от такой цветовой палитры. Домики для постояльцев были небольшие — на одну семью примерно. Их было двенадцать штук и располагались они парочками, метрах в пятидесяти друг от друга по берегу. Уложенные из больших плоских камней, брусчатые дорожки покрывали всю территорию, словно паутина. Около реки стояла непримечательная пристань из прогнивших досок, половина из которых уже успела обломиться, а вторая спуститься на песчаное дно. Там же был и маленький домик, в котором хранились рыболовные снасти. Только лодок не видно. Ещё тут был медпункт и здание управления. Куда важнее был большой такой указатель — «Стрельбище». Вот оно Оле и было нужно. Идти пешком пришлось около километра, 57-й остался около домика близь медпункта. Простенькое и маленькое стрельбище, обнесённое прочным забором. На разных расстояниях, от десяти и до трёхсот метров, были всяческие мишени. И обычные круглые, и фигуры человека, и лось, и даже один филин, налепленный поверх лося, видать, в шутку. Над огневыми позициями были настилы с кровлей. Дёшево и сердито, главное — ничего стрелять не помешает. Три стола и пара стульев. — Оля, а что мы тут забыли? Ты пострелять хочешь? — Не я, а ты, — Оля ткнула подругу в нос, а после вытащила из рюкзака ТТ. Бровки у Тони приподнялись, а ручки сами потянулись навстречу подарку. — Подожди, сначала магазин достань. Этот как раз на двенадцать. Тоня огорчённо цыкнула: — Так его чистить надо, и пистолет. А патронов всего две штуки. — Всё есть, я с собой взяла. И каску натяни. Оля выставила на стол коробочку патронов калибра семь точка шестьдесят два на двадцать пять. Полная, семьдесят штук всего. Как новые: в масле, блестят, жёлтые и маленькие. Довольно пугающе, что такая мелочь может попасть в ногу, порвать вену или артерию, сломать кость и всё — нет человека. О пробитом черепе и говорить не приходится. В десяти метрах чистая деревянная мишень. Тоня держала ТТ, что приливал тяжестью к мозгам так, как вкусный торт заварным кремом давит на стенки желудка. И стоило Тоне повернуться в сторону Оли, как сразу отхватила звонкий шлепок по каске. — Стволом не смей вертеть! Даже если пуль нет. Тем более на меня или себя направлять — это не игрушка, — строго сказала Оля, — Суй магазин и не торопись. Тоня молча выполнила команду. Магазин влез с характерным щелчком. — Теперь самое важное, слушай внимательно. Левой хватаешь затвор и отодвигаешь назад, после этого направь пистолет в землю, держа его двумя руками, поддерживая левой снизу, — Оля не помогала Тоне, лишь смотрела на её безуспешные попытки одёрнуть затвор. — Помоги, не получается! — Сильнее надо. Твой пистолет, вот и старайся. Наконец, приложив достаточное усилие, Тоне удалось дослать пулю в патронник, пистолет был готов к стрельбе. Она, молча следуя указаниям, направила ствол в землю, как и сказала Оля. Ранее активная и неугомонная, сейчас серьёзно относилась к делу, не смея перечить. — Правильно, видишь вот эту штучку на конце ствола? Это мушка, а ближе к тебе прорезь. Медленно поднимай и целься в середину мишени. Сделай так, только медленно, чтобы мушка была по высоте на уровне края прорези, и посередине. — Угу. — Так, сейчас спокойно выдыхай, медленно и уверенно жми на спуск. Будет отдача и громко. Выстрел! Попадание в плечо! Вслед за пулей вылетела и лёгкая струйка дыма. Тоня перенервничала, зажмурив глаза в последний момент, отчего ТТ увело сильно вверх, но из рук она его не выпустила. Не орудие на танке, здесь всё самому делать надо. Оля засияла от гордости за подругу, даже плечи расправила. — Хорошо, только глаза не закрывай в следующий раз. Смотри, до первого щелчка опускай курок. Вот так, да, это вроде как предохранитель, мне Николай объяснял. Теперь можешь отдохнуть. Тоня выполнила сказанное и повернулась в сторону Оли с улыбкой до ушей. — Получилось! — она бы прыгала от радости, но знала, чем это чревато. — Молодец. Давай снова. Курок до конца… Правильно. Теперь всё то же самое, но быстрее и глаза не закрывай. Тоня закрыла левый глаз, вынесла пистолет вперёд. Выстрел! Выстрел! Выстрел! Ноги дрожали, рукоять ударяла в ладонь с каждым разом сильнее, а постукивания сердца в груди набирали обороты. Адреналин раззадоривал мышцы, хотелось сделать ещё один выстрел. И ещё один! Но сознание такое расточительство оборвало на корню. — Хорошо получается! Только всё выше ушло. Вытащи магазин, ага. И затвор, чтобы патрон вылетел. Молодец! Отложи пока, — Оля, уперев руки в боки, смотрела на подругу, выполняющую команды с комичным сурьёзным видом. — Ну что ты на меня так смотришь? Сядь лучше, поговорить надо, — Оля тоже присела. — Ты же понимаешь, что оружие не просто так делают? Главная цель — это человеку, неважно какому, нанести большой вред или вообще убить. Я хочу чтобы ты знала, как себя защитить. Именно защитить, понимаешь? Тоня понимающе кивнула. — Ладно. Слушай, мне трудно это объяснить, но если тебе вдруг придётся стрелять, то стреляй. Только это самое крайнее, если меня нет рядом. Точно понимаешь? — Да, понимаю. Пистолет — это инструмент, который может убить. Я должна применять его только если мне кто-то угрожает и тебя рядом нет. Вполне понятно, — Тоня кивнула. — Пожалуйста, — Оля опустила взгляд, тяжело выдохнув, — Не забудь, хорошо? — Обещаю. Оля выпрямилась и сняла винтовку с плеча, — Ну что, опустошим магазины? Приклад упёрся в плечо, глаза скользнули по прорези до мушки, левая рука обхватила деревянное цевьё. Всё же это очень приятно, особенно когда знаешь, что делаешь. Палец мягко касался спуска, а мишень в сотне метрах манила пулю. Выстрел — выстрел — выстрел! Между ними не проходило и секунды, такими вытренированными они были. Тоня схватила бинокль, в круглой мишени были три попадания: в десятку, девятку и восьмёрку. Все по вертикали. Оля сама взглянула и возмутилась. — Давно не тренировалась. И влажность не та. Чувствуешь, душно? Жарко. Тоня смотрела на подругу и тихо посмеивалась. — Ну чего ты? Я серьёзно. У меня от жары всё вспотело, смотри, вот и не получилось! — Хи-хи-хи, верю я, верю. Я тоже хочу. Девочки встали плечом к плечу. Лес наполнился не канонадой, но раскатистой очередью. Громыхает так, что уши закладывает. Они развлекались так ещё минут десять, рассматривая мишень за мишенью — жертв их развлечения. — Ладно, хватит патроны попусту тратить. Пойдём посмотрим, что там в медпункте есть. А то как приехали, так и не взглянули, — Оля закинула винтовку на плечо. — Жаль, кобуры нет для пистолета, как у милиционера. — Найдём ещё. Солнце в зените, по небу плыли светло-серые облака. Мрачный лес совершенно не пугал, но выглядел по странному дружелюбно, а если взглянуть получше, то просто безразлично. Клещи все померли, можно и по грибы сходить. Летом, например. Однако Оля боялась незнания. Отравиться поганкой было проще простого и вообще грибы пища тяжёлая. Намного приятнее просто бродить по захолустьям. Где-то птичка свиристель заведёт, ёж фыркнет, муравьи разбегутся. Ещё часто лицом можно было попасть в паутину, что между веток, благо пауков ядовитых в этих лесах не водится. Где-то справа, под верхушками деревьев сидел дятел, натужно пробивая кору в поисках личинок и жучков. А девчонки думали, что никогда его и не услышат. Медпункт находился в самой середине турбазы, но был непримечательным. Небольшой, только красный деревянный крест над входом делал его заметным на фоне остальных домиков. Внутри было не по себе, холодок по спине, который бывает не от самого холода, но от предчувствия чего-то нехорошего. Даже сквозь задёрнутые шторы, помещения были залиты светом. Параллельно стене стояла пара кушеток, рядом упавшие подушки. На полу одного из кабинетов красовалось пятно, напоминавшее засохшую лужу крови. Или чего хуже. Около другой кушетки, что за ширмой, была ещё, больше и неказистее, уходя брызгами на стену. Вони уже не было. Желтушные кости на вид того приятнее, чем это месиво. В кабинете, судя по всему, терапевта лежали папки документов. Их было около сорока, а в шкафу в углу отдельно ещё шесть, они были помечены красным скотчем. Оля открыла одну. Пяти минут хватило, чтобы осмотреть большую стопку — ничего интересного. Простые тонкие медкарточки, написанные впопыхах. Почерк корявый, но прочесть можно. Врачи от года в год не меняются. Особенно выделялись буквы «м» и «и», которые совершенно в словах не различались, а «р» так вообще была простой ровной палкой. Однако те записи, что были помечены красным, являли собой что-то вроде импровизированного дневника болезни. Оля взялась за ту, на которой небрежно была изображена единица и начала читать. «Бочкарёва Вероника Фёдоровна, сорок два года. Вдова. Наследственных заболеваний нет. Хронических заболеваний нет. Рост — сто шестьдесят шесть. Вес — семьдесят. Зрение хорошее, слух в норме. Повреждений кожного покрова нет, незначительное воспаление слизистой глаз, дыхание ровное. Пульс чуть выше нормы, давление в норме. 1 Июля: Наблюдается лёгкий кашель и воспаление капилляров глаз. Предписал отдых и находиться в тепле. 4 Июля: Жалобы на головную боль. Проверил давление, показатели в норме. Температура тела колеблется выше пределов нормы. Прослушал лёгкие. Возможно, инфекция. Выписал аспирин, парацетамол. Со вчерашнего дня хожу в маске и перчатках. 5 Июля: Наблюдается улучшение состояния, однако волнуюсь. Прошу начальника убедить постояльцев остаться сегодня и завтра дома. Заразилось ещё двое, как и ожидалось, с теми же симптомами. 6 Июля: Состояние стабильное. Пациентка начала терять вес, кожа стала суше. Выписал новым больным то же самое. 8 Июля: Состояние стабильное. Заразилось ещё трое. Приказал постояльцам сидеть по домам. Позвонили в обком. Вечером или завтра приедет инспекция, попрошу помощника. Потребовал медикаментов. 9 Июля: Все пациенты в норме. Остальных постояльцев закрыли на карантин, в помощнике отказали. Медикаментов привезли, хватит на месяц.» Последующие дни описывались двумя словами: Изменений нет. «21 Июля: Пациентка начала жаловаться на сильные боли в мышцах. Началась диарея. Точных причин не знаю, нет нужной квалификации. Выписал активированный уголь и обильное питьё. У меня начался кашель. Буду требовать помощника вновь, ситуация нестандартная. Сажусь на самоизоляцию. 22 Июля: Состояние удовлетворительное, ухудшается. Наблюдается слегка пониженный пульс. Жалобы на боль в теле не прекратились, интенсивность кашля не изменилась, появилась мокрота. Прослушал лёгкие. Слежу ещё за пятью пациентами. 26 Июля: Прибыл квалифицированный сотрудник. Дневника своего не веду, так что запишу сюда, да простит меня почивший лектор. Очень устал, наконец могу поспать. Веронике хуже, ничего не помогает. Первый раз столкнулся с таким лицом к лицу. Хотелось бы отпустить отпустить, но неизвестен инкубационный период. Чувствую, что начинает болеть голова. Будем с товарищем Алексеем бить в тревогу, он тоже не знает, что это такое. Завтра отправим образцы крови в Москву. 27 Июля: Отправили образцы, будем ждать ответа. Вероника начинает бредить, к мокроте добавилась кровь. Сильная потеря в весе, с начала наблюдения потеряла уже пятнадцать килограмм. Дал порцию сильного антибиотика. Названия, к сожалению, не помню. Уже ничего запомнить не в состоянии. Приписал увеличенную дозу аспирина. От остальных препаратов толку ноль, ничего другого нет, помочь нечем. На теле появились множественные отёки. Поры на коже стали крупнее, сама кожа приобрела чуть желтоватый оттенок. Вывозить остальных постояльцев опасно. У других пациентов стал наблюдаться тот же сильный кашель, у меня болят мышцы, не могу уснуть. Алексей тоже заразился, но бодрости духа не теряет. Боюсь за него. Мне и пациентам в основном за сорок, ему только двадцать семь. Только медицинский окончил. Что за идиоты там сидят? Молодого парня и на место потенциальной эпидемии нового штамма. Выживу, головы им поотрываю. 28 Июля: Оперативно сработали, но мне ничего не ответили. Говорят только, что это что-то важное и пока-что неизвестное. Подозревают, что биооружие, но оно действует иначе и реализуют его по-другому. У меня мокрота. С ЖКТ всё в порядке. Веса не теряю. Вероника дважды за день теряла сознание. Стараюсь общаться с пациентами, слежу за психологическим состоянием. Одному стало лучше. Григорий Дитлов. Говорит, что вся родня в третьем колене — эмигрировавшие немцы. Неужели генетика? Нет, выборка крайне мала. Всё чаще замечаю помутнение в глазах. Давление. Алексей заменяет меня большую часть времени. Мысли путаются, стараюсь сохранять последовательность, но скоро и сам слягу. 31 Июля. Время смерти — 14:56 В 14:50 у пациентки начался приступ острого кашля с кровью. Очень густой кровью. Стабилизационные мероприятия не возымели успеха. Реанимационные мероприятия не возымели успеха. После смерти на коже выступила желтоватая слизь, особенно обильно в паховой области, на голове и области подмышечной впадины. Впервые мой пациент умирает, даже не знаю, что думать об этом. Москва выделила лаборатории и больницы под наш вопрос. Всю территорию по течению реки поставили под карантин. Всех недавно выезжавших ловят. Мокрота всё хуже, остальным пациентам так же плохо, за нами ухаживает Алексей. Надеюсь, у товарищей всё получится. К нам уже выслали вертолёт, скоро заберут. Предложил забрать дневники болезни. Кроме этого. Отказали, объяснить не утрудились. Алексей сказал, что с Москве уже месяц лежит пациент с подобной болезнью, судя по анализам. Видимо, ещё раньше заразился, что странно. Там карантин не объявляли. Одно радует, остальные постояльцы здоровы. Десять лет здесь проработал, интересно, что они сделают с этим местом? Спать хочу и по странному радостно стало сейчас». На том дневник кончался. Олю одолела тревога. А если Николай болел тем же? Но умер спокойно, крови повсюду не было. Да и девочки бы уже давно болели, а ходят вполне себе здоровыми. Слишком много неясных совпадений. Оля захлопнула медкнижку и отложила. — Оля-я! Смотри! — послышалось с улицы. — Чего там? — А вот приди и увидишь! Тоня стояла на углу около входа в подвал медпункта. Массивные железные створки, закрытые на амбарный замок и железную цепь, преграждали путь. Зловещий такой замок, чёрный и ржавый с одной стороны. Вход находился в тени, поэтому здесь ещё оставался снег. — Откроем? — спросила Тоня. — Зачем? Мне вот туда как-то неохота лезть. — Чего там страшного может быть? Первый раз в темноту лезем, что ли? Я теперь и стрелять умею. — Стрелять умеет. В кого ты стрелять собралась, ещё и в подвале? Хочешь, чтобы уши лопнули? Или в меня попасть? Это медпункт, а там всякое может храниться, в том числе и то, чего нам трогать не следует. Я, пока не стемнело, пойду домики осмотрю. — Куда ты? Подожди! Чего ты уходишь сразу? Подожди же ты! Дятел всё продолжал свою трещотку. Стучит и стучит, громко главное, прямо над головой. Они обычно делают себе капитальное жильё — дупло, в начале весны. Видимо, с наступлением новых порядков всё расписание попортилось. Самое странное, что он не улетел, испугавшись развлечений девочек. Остался. Всё долбит и долбит кору, успокоится, пройдёт минута, опять начнёт и так без остановки. Всё же что-то живёт, не только безучастные деревья и травы, которые даже города захватывать не сильно торопятся, но даже дятел. Обычные лагерные домики, в каждом кроватей на четырёх человек, ванна и шкаф-гардероб. Отдых для всей семьи. Такие компактные турбазы точно были не для простых рабочих, а для тех, кто побогаче и поважнее, а может и наоборот. Для подавляющего большинства были пансионаты и заведения размерами побольше. Окончательно развеяли домыслы дорогое вино, что хранилось в тёмных шкафчиках, и тумбочки, узоры на которых потребовали в своё время отнюдь не малое количество нервов какого-нибудь столяра. Трещотка дятла начинала напоминать автоматную очередь. Оля вытащила одну бутылку вина. Всё в пыли, хоть пиши на ней. Сладкое. Красное. Из Крыма. Этикетка держалась как припаянная, и не поддеть. Лёгонький удар по стеклу, а звон чистый и яркий. Не хрусталь, ясное дело, но мелодичный. Пробка с громким хлопком улетела прямиком в потолок, отчего девчонки сильно испугались, только Кишка продолжал вальяжно расхаживать, будто и не случилось ничего. Оля поднесла горлышко к носу и вдохнула. — Вроде не испортилось. Оля наклонила бутылку и вино тонким ручейком стекло ей на кончик языка. Оля причмокнула и тут же стала отплёвываться. — Тьфу! Горькое. — Дай тоже попробую. — Нельзя тебе, маленькая ещё. — А ты чего тогда пьёшь? — Просто вкус узнать. — Тебе можно, значит, а мне нельзя? — Да. — И ладно, — Тоня усмехнулась, открыла другой шкаф, где было и стухшее пиво и водка и коньяк и много чего ещё. — Закрой. — Чего такого? Будто нас накажет кто-то. — Ты пионеркой была? — Ну, была… — Вот и не пей всякую дрянь, — Оля подобрала пробку, сунула её в горлышко и убрала всё на место. — Ой, и почему это тогда эту дрянь все пили? — сказала Тоня саркастически. — Ну, людям часто тяжело приходилось, или скучно, или места в жизни не нашли, вот и топили горе в алкоголе. — А чего скучно-то? Книги были, кружки по интересам разные, хоть дома сиди и гантели тягай. Работа есть. — Не всё так просто. Порой же становишься заложником ситуации и всё. Или живёшь, как по привычке. Ты таких разве не видела ни разу? Вот они обычно и становятся алкоголиками. — Не обращала внимания, все обычно выпивали и просто веселее становились. — Спирт — это яд, что действует от количества по-разному. Если чуть-чуть, то можно веселее стать, а тот, кто себе помочь не может или не хочет, начинает себя медленно убивать, выпивая больше и больше. Вроде и работа есть и дети, а уже и не жизнь, а существование. И помогать смысла мало, потому что человеку жизнь не сделаешь, его только подтолкнуть к изменениям можно. — А нам чего плохого с этого? Ради интереса попробовать не хочешь? — Вот и говорю, горько и противно, попробовала. Хватит. Тебе так заняться нечем? — Сейчас? Ну, да. — Нужно будет хоть шашки где-нибудь достать или карты на крайний случай, — буркнула Оля под нос. Сама Оля толком в карты играть не умела. Только в подкидного дурака, и лишь по той причине, что дедушка с ней на пять копеек спорил, что выиграет. Он выставлял креманку с барбарисками, а Оля любила ими объедаться, доставал колоду и подзывал к столу. И главное — каждый раз выиграет, пять копеек себе заберёт и, улыбаясь так по-доброму, спрашивает, хочет ли она ещё сыграть. А Оля могла так раза три подряд проиграть, обидеться и уйти. Только спустя два года и пять рублей, она отказала, за что её дедушка похвалил и рассказал, что жульничал. С того момента он доставал креманку с барбарисками просто так. И хоть денег он по итогу не вернул, хотя жульничал, Оля сейчас улыбалась. Нахлынули воспоминания из детства, жития пионером. Зорька, поднятие флага, гимн, взвивающиеся костры, песчаный пляж, эстафеты и другие спортивные мероприятия, в которых Оля редко, но принимала участие. Рыбалка даже, уха. Походы. Тоже хочется вспомнить что-то из этого, попробовать снова, ощутить те эмоции и чувства. А остаётся из воспоминаний лишь костёр. Большой можно сделать, огромный даже. Чтобы полыхал, как невесть что! Чтобы с другого конца реки как звезда светил! Хотелось отдохнуть, насладиться треском дров, а не как обычно, когда ложишься спать. Оля достала топор. Взяла точильный камень и принялась точить. Тоня в это время читала энциклопедию. Осталось страниц пятьдесят от силы. Читала она хорошо и вслух, чётко и понятно. Оля любила её слушать, в то время как работает. Так просто, легко и помогает избавить голову от навязчивых мыслей. Успокаивает. Целью лесоруба стала полумёртвая ёлочка. Раз удар! Два удар! Три удар! Кажется, будь у ёлки возможность защититься, она бы ей и не воспользовалась вовсе, такой опустошённой и одинокой она выглядела. Только трясётся вся, и сухие иголки опадают. Даже дятел затих, наблюдая за сценой убийства, а может, милосердия. Последний удар, и с треском, обломав половину веток, бедолага упала. Оля принялась рубить её на несколько брёвешек, что было проще. Раз бревно, а вот второе и даже третье. Ловким движением поставив одно на плоский камень, дровосек принялся нарубать поленья-четвертинки. Много вышло — двадцать штук. Сухая бумага, шишки, и вот появился тихий огонёк. Подсохшие веточки, валежник и вот вырос он в три раза. Сухое полено, и третье, и пятое и вот уже горел костёр, хорошо горел и дым ввысь уходил. Отчего-то ветра сейчас совсем не было, что отлично: не нужно было каждые десять минут пересаживаться от назойливого дыма, который всегда норовит попасть прямо в глаза и нос. Девчонки сидели, прижав коленки к груди и обхватив их руками, просто глядели на огонь, пока всё вокруг укутывалось в ночную пижаму. Тепло. Темно. Тихо. Вот разве что стрекозы не хватает, которая бы на кончик удочки села, но со стрекозой и комары проснутся, а их вот вообще не хотелось. И снова внимание приковывает небо. — Оль, почему мы раньше так не сидели? — Ты уже про обсерваторию забыла? — То — не то. — А что — то, в твоём понимании? — Как сейчас. Вот это — то, — потянула Тоня последнюю гласную. — Тогда холодно было, голодно, а сейчас и сытно, и тепло, — Оля потянулась, вытянув руки высоко-высоко и чуть ёрзая затёкшей от долгих поездок шеей. — Оля, а, Оля, — Тоня тоже потянулась. — Чего? — А в чём смысл жизни? — спросила Тоня без затеи. — Ну и вопросы у тебя, конечно. Не знаю я и знать, говоря честно, не очень-то хочу. — Почему? — А зачем его знать? Откуда такой интерес вообще, почему спрашиваешь? — Ты вот всегда задумчивая такая, дядя Миша такой же был и дедушка. Тоже растерянный совсем. Меня не такие люди всегда окружали. Не задумчивые. Не просто же так? Может, вы знаете что-то, что рассказывать не хотите, или понимаете больше. — Нет, совсем нет. Всё проще. Понимаешь, каждый сам что-то своё находит, тем и отличаемся мы от зверей, рыб и птиц. У них что-то природой задумано, а мы решили, что сами можем себе цели ставить, порой недостижимые. И вот мы их вместе или по одиночке старались достичь. Люди пытались сделать мир лучше, каждый день работая, напоминая себе, что есть хорошо и правильно, а что плохо. Что все равны, все вместе. Помогать должны друг другу в начинаниях, нести за себя и друг за друга ответственность. Разные у нас смыслы, а кто-то вообще без них живёт, как по привычке, алкоголики как раз. Можно подумать на их примере, что для жизни смысл и не нужен вовсе. Но разве без смысла запустили бы мы спутник в космос? Да даже самолёт какой-нибудь? Не знаю я, Тоня, не знаю в чём точный смысл всего этого, но знаю в чём мой, — Оля взглянула на Тоню и умилилась. — В чём? — Эх, Тоня. Дурёха ты. Прямо сейчас — о тебя заботиться, что ещё? Не ты же рычаги вертишь и винтовку носишь, — Оля взъерошила подруге волосы на макушке. — Хватит! — отбивалась Тоня от загребущих Олиных пальцев, — И я теперь за себя постоять могу, и ничего я не дурёха. — Всё то ты умеешь. Не забивай себе голову всякой чушью, само потом придёт. Ну, иди сюда, — Оля обняла подругу сзади, уместив голову на плече, — Я такой дурой была всю жизнь. Дыхание Тони стало мягким и тихим: — Почему? — Ощущение такое. Я раньше ничего не понимала. Ничегошеньки. А сейчас хорошо. Так темно. Тепло. — И тихо. — Ага. Кишка сидел в метрах двух от костра, просто наблюдая за девочками. Он изредка переминался с лапы на лапу, вглядываясь в небо. Большие и округлые зрачки отражали сотни огоньков. Кот взглянул на полумесяц, зевнул, а потом встал и ушёл. Странный кот, то ли глупый совсем, то ли умный больно. Костёр затухал. Ночь, даже дятел замолчал. Кровати очень мягкие, почти перины. Быть может, что карантин для постояльцев больше походил на медвежью спячку. Девочки спали по отдельности, только Кишка не ложился. Он сидел на подоконнике, облизывал лапу и зачёсывал шерсть на макушке. Белёсые искорки захватывали мысли. С другой стороны, какие у кота мысли, что воображать? Вдруг скрипнула дверца тумбочки. Оля нащупала что-то пыльное внутри и медленно достала, продолжая лежать на кровати. Издался тихонький хлопок. Тоня уже спала и не подозревала, чем занимается подруга. Вот к губам прислонилось холодное стекло и немного алой жидкости стекло по горлу. — Фу, действительно горькое, мерзость. Так Оля и засыпала. Думала, что это был, наверное, лучший день в её жизни. И уже не сильно её волновала судьба давно усопших. Ты же живой, ты можешь быть счастливым и дарить счастье. А Тоня мерно посапывала, лежа на пузе и убрав руки под мягчайшую подушку. Нижний Новгород девчонки преодолели без особых проблем. Набрали на одной из стоянок топлива в канистру и всё на этом. Ничего полезного. Такой же разрушенный город. Но теперь-то настоящая оттепель! Тающие сосульки свисали с карнизов районных коллекторов и трансформаторов, с высоких прожекторов на городском стадионе, с каждого балкона. Травы освобождали себя изо льда, пробивая путь к солнцу. Пугали огромные, разбитые мосты. Их было четыре до войны, а остался лишь один, который шёл прямиком к Московскому вокзалу. Ехать по нему было страшно, тут и там дыры в дорожном полотне, ямы, но девочки преодолели его, отправились дальше. Душа пресытилась разрушенными и разорёнными временем городами. Они всё ещё пугали, но отошли на второй план, уступив место насущным проблемам. «Судьба к несчастьям равнодушна. Воспоминаний полон путь. Нам усложнять его не нужно — В надежде светлой наша суть. Осталось храбростью блеснуть.»