Глава 12 Искренность

Под солнцем, как в духовке. Головы — пирожки. Волосы липли к коже от горького пота, картинка в глазах плыла, а над дорогой мельтешили тонкие блики. Настоящие миражи, только крохотные. Казалось, вместо асфальта впереди были яркие лужи. Мир радовался, расцветал, покорял новые уголки пряными и приторными запахами. Сорняковая мята и валерьяна росли широкими опушками, которые, к удивлению, совершенно не привлекали Кишку. Он был убеждённым трезвенником и не желал прерывать сновидений, ради баловства в море дурманящей травы. Не в силах терпеть жару и вскипающие мозги, девчонки направились, согласно карте, к ближайшему озеру. Небольшому, посреди леса. Заросшая поляна, тонкий песчаный берег, в стороны от которого уходили жидкие болотные щупальца, прибрежные рыхлые водоросли и надломленные ветром побеги рогоза. На другом берегу такой же пляж, а совсем недалеко от него и впадающий ручей. Вода оставалась относительно чистой, озерцо не цвело. Дно украшали плоские, чёрные и блестящие камушки. Оля подхватила один, размахнулась и пустила по водной глади, он оставил пять блинчиков и смиренно, будто ударился в стену из ваты, ушёл на дно. Если здесь обитает рыба, то она, давно забыв человеческие забавы, точно спряталась в водорослевых зарослях и прогнивших корягах. — Оля, смотри! Лодка есть. — Где? И правда, зелёная, в кустах спряталась. Невиданный зверь глядел на девчонок из зарослей крапивы, его чёрные лапы растопырились в стороны, выдавая укрытие. Они были огромные и очень нелепые. Он, оставшись в одиночестве, лакал живительную водицу, прильнув к ней губами, сидел в тени, отдыхал от пылающего солнца, что хотело всё испепелить. Кажется, заметил неторопливых наблюдателей, но продолжал сидеть на месте, надеясь всё же, что это не охотники, а какие-нибудь работники заповедника, что учтиво попросят его зайти в клетку или съесть кусок мяса со снотворным. Проверят, полечат, накормят, а потом отпустят здоровым и сильным, чтобы он больше не побирался в кустах, прося у природы милостыню. Девочки, вооружившись хлёсткими ивовыми ветками, размахивали ими, срубая толпами орды щиплющихся бойцов. Взмах! И вот с десяток пал к ногам Тони. Взмах! И вот уже два лежало подле Оли. Ещё и ещё! Два богатыря пробивались через зеленое иго к побеждённому временем и тяжёлой участью зверю. Он смиренно ждал, не смея шевелиться. Оля, отдышавшись, облокотилась о лодку, а осмотрев её, повернулась к Тоне, которая, не замечая подругу, веселья ради продолжала истязать бедную крапиву. — Интересно, на плаву? — А ты проверь. — Старая, не вижу ничего. И устала. Тоня засмеялась, упёршись руками в колени. Хлыст затерялся где-то в траве: — Давай посмотрим, — Тоня запрыгнула внутрь, — Дно целое, наверное, я дырок не вижу. — И вёсла на месте, — Оля постукала по черенку, — Прочные. — Широченные. А ты грести умеешь? — Да, на рыбалку ходила. — А мы рыбачить собрались? — взгляд у Тони стал ярче. — У нас удочек нет. Тоня потупила взгляд, выпрямилась, упёрла руки в боки: — Давай вытаскивать! Девочки принялись толкать лодку вперёд, в воду. Раз! Два! Раз! Два! Корма оказалась в воде. Проблема: водоросли, что завились в липкую паутину, окутали дно судёнышка, не давая ему выбраться из плена. Девочки разулись, утопились носками в кусачую траву, потом в воду, поднатужились и вызволили пленника из тюрьмы. Теперь спасённого можно было полностью осмотреть. Дно целое, вода не просачивалась. Нос походил на сома с зелёными усищами. Внутри лодки две перекладины, значит, четырёхместная. — Оля, это весело, конечно, но зачем мы её вытащили? — Это к тебя вопрос, ты же предложила. — Я! — утвердила Тоня, — Но плана у меня нет. — Хорошо… Ты плавать умеешь? — Конечно, умею, а кто не умеет? — Глубины не боишься? — Не боюсь! — Хочешь посреди озера искупаться? — Хочу! А Кишка? — Да пусть спит, чего его мучать. Раздевшись до нижнего белья, а вода уже была достаточно тёплой, что для Мая невиданная щедрость, оставив сложенные вещи на песчаном берегу, девочки уселись в крохотный крейсер. С озера дул лёгкий ветер, даже бриз, вода игралась солнечными зайчиками, расходясь клином под носом четырёхместного лайнера. Оля мужественно крутила вёслами, широкими махами отдаляла себя и сестру от берега. Десять метров, уже двадцать, а вот и все пятьдесят прошли, даже сто! Оля в бессилии остановилась. — Ой, тебе помочь? — Не-а, уже приплыли. Только отдышусь. — И зачем так торопилась? — Захотела, вот и торопилась! Ныряй давай, только осторожно, нам ещё нужно будет как-то внутрь забраться. — Нет уж, ты сначала придумай как. Не хочу потом сама обратно плыть. — Лентяйка, — Оля широко улыбнулась, щурясь на солнце, скрывающееся за белёсыми облаками. — Ты вообще-то могла и помочь попросить. — Вот пусть тебе теперь будет стыдно. — Не будет, потому что я права. — Права, конечно, кто же спорит? Ладно, если по одному залазить, то лодка и перевернуться может, так что залазить надо с разных сторон и вместе. Такой план устроит? Младшая посмотрела за борт, просматривались очертания дна: — Устроит. Тоня решительно встала, через секунду оказалась ногами на сиденье, а вот уже летела бомбочкой в воду. Полметра всего, но какой всплеск! Круги шли по воде до самого берега, лодку от такой наглости повело носом в сторону. Оля, словно дельфин, грациозно нырнула в озеро, используя то же сиденье в качестве трамплина для спортсменов. Всё дно усеяно чёрными камушками, и, судя по блеску, было оно не таким глубоким, каким казалось на первый взгляд. Мелькали тёмные коряги, корни, во всяком случае так они выглядели, даже целый ботинок. А вот рыб не видно. Вероятно, что маленький бомбардир всех их банально распугал. Наконец, Оля вынырнула в метрах пяти от сестры и улеглась на спину, раскинув звёздочкой руки и ноги в разные стороны. Тоня подплыла кролем, походившем брызгами и шумом на приближающийся тайфун. — Ну что, Оль, как водичка? — Тепло-о. — Вот и хорошо. — Смотри какой простор! Какое озеро! Свобода! — Да оно размером-то, как два футбольных поля. — Ничего ты не понимаешь. Ложись, как я, и почувствуй. Тоня попробовала, но всё безуспешно. Её тянуло на дно, как бы она не старалась. — Ты воздуха набери и лежи спокойно. — Да не выходит! Тебя твои буйки спасают, у меня таких нет. — Чего, завидуешь? — Оля засмеялась и тут же подавилась водой, начав откашливаться. — Вот, это тебя эта, как её. Карма настигла! Потому что вредина. От смеха и кашля Оля расплакалась, так смешно ей стало. — Ты же сейчас опять поперхнёшься. — Хи-хи-хи, как скажешь, — Оля нырнула. — А?! На поверхность поднялись пузыри. — Оля?! Тоня нырнула следом, но сестры и след простыл! Справа, слева, снизу — нигде нет. Вдруг что-то схватило за ногу! Тоня судорожно повернулась, и ей предстало чудище! Глаза громадные, цепкие щупальца — десять штук! Длиннющий язык, так и желающий обвиться вокруг шеи! Тоня хотела было закричать, но спасительного воздуха не хватит! Одним резким движением вынырнула и начала отбиваться от водяного ногами. И тут он поднялся из пучины. — А говорила, что глубины не боишься. — Ты дура! Дура! Напугала! Дура! — Я же пошутила. — Дура! — Прости… — Не прощу, дура! — Ну, чего дура да дура? Я смешную рожицу скорчила, а ты меня чуть ли не утопила. — Дура! Каждый раз одно и тоже. Я в лодку. — Погоди, перевернёшь. — Сверху залезу и так поплыву. Брюхом кверху. — Ты так перепугалась? — За тебя испугалась, а ты всё шутишь! — Ладно тебе, не дуйся. Хочешь, с винтовки научу стрелять? Тоня прищурилась: — Хочу. Девочки серьёзно глядели друг на друга, подтянувшись за борта лодки. Оля скомандовала: — Вверх! Правая нога! Левая! — Падаю! — Нельзя! — А-а! — Тоня плюхнулась в воду. Оля филигранно шлёпнулась за ней, кричала в небо: — Ты в порядке?! — Только ногой ушиблась. — Так, давай снова! Вверх. Правая. Левая! Девчонки перевалились внутрь, тяжело выдохнули. Тихо, только бултыхания судёнышка слышны, как поплавка в тазике. Тоня присела: — Как-то много всего для двадцати минут. — Тебе не понравилось? — Если бы ты меня не пугала!.. — Я уже извинилась. — Вот пусть тебе теперь будет стыдно. — Хитрюга. Шутки мои ворует. — А ты что думала? — Тоня повернулась к сестре с ехидной улыбкой. — Понятно, не любишь ты меня вовсе. И нигде мне места нет! — Оля раскинула руки, будто сдаваясь. — Да, а я так вообще. Податься некуда! Пять минут спокойствия. Посреди озера ветер был слабее, отчего девочки не мёрзли, а спокойно обсыхали. Вдруг над ними что-то прошмыгнуло. Больше жука, серое, на самолёт похоже, но жужжит. — Оль, это что было? — Стрекоза. Значит, тут где-то и комары водятся, и мухи. Только кусать нас не хотят. — С чего ты так решила? — Она же их ест, а без них с голоду помрёт. — В смысле, нас почему не кусают? Оля приподнялась: — Невкусные мы, химией напичканы, вот они и брезгуют. — Кто же нас ею напичкал? — Учёные напичкали. У нас с тобой, Тоня, иммунитет другой, а насекомые такие вещи чуять умеют, поэтому и не кусают. — Это тебе в Москве рассказали? Оля кивнула. Тоня поморгала в раздумьях пару секунд и перевесилась за борт. — Ну и ладно. Как думаешь, рыба тут плавает? — Может, кто и приплывёт, если прикормку оставить. Мясо или хлеб. — Мясом рыбу кормить? — подняла бровь Тоня. — Почему нет? Вдруг тут хищная щука обитает. Она тебя зубами щёлк! Как за мягкое место укусит, так от тебя тут столько визгу будет. — И ничего не будет! Я не такая писклявая. — Не писклявая она. Знаешь, как щука кусает? А вот меня кусала. Такая маленькая и наглая. — Ты поэтому рожи корчишь? Привычка? — Нет, просто я в душе Ихтиандр — воду люблю. Мне в ней весело становится, вот и корчу. — Ихтиандр? — Персонаж такой из книжки. Не помнишь? — Не-а. Не читала. — Значит, потом вместе почитаем. — Если простудимся, то не почитаем. — Не простудимся. — Оля! — Устала я, дай полежу. — Ну и лежи. Тоня слабее, чем сестра, да и настоящей выносливости, той, что не для беготни и неугомонности, а для настоящей работы, не так много, однако Тоня не отчаивалась. С каждым оборотом вёсел она становилась краснее, часто разминала уставшие плечи. Мель. — Руки болят. Оля упёрлась локтями в колени, а подбородком на кулаки: — С непривычки, неудивительно. — Синяк, — Тоня рассматривала левую лодыжку. Оля взволновалась: — Сильно болит? Понести тебя? — Не-а, всё в порядке. Горячий песок. Зарываясь в него ногами, можно ощутить, как тепло растекается по телу, затекая в каждую извилину. Греются ладони. Ладони, что столько времени были вынуждены работать с ржавым железом, тёртой резиной, шумным полиэтиленом и трухлявыми дровами. И всё это было холодным, безжизненным. А эти песчинки укрывают кисти, прячутся под ногти и норовят попасть туда, куда не следует, но совершенно не из злых намерений. Как поднимешь голову, солнце начнёт греть лицо. Потный лоб, худые щёки, аккуратный нос. Может, веснушки появятся. Закрываешь глаза, свет пробивается сквозь веки. Только недавно это раздражало и мучило, но не сейчас. С пруда дул прохладный ветер. Пришёл Кишка, улёгся пузом на золотистый песок, чем-то в такой позе напоминая буханку хлеба, прикрыл глаза и снова задремал. — Оля, ты часто на море отдыхала? — Не помню, но в Крыму точно была. — И как тебе? Дома не лучше? — Это разве можно сравнивать? — Не знаю. Просто говорили, что в гостях хорошо, а дома лучше. Вот я и думаю, если это правда, то куда нам возвращаться? Где наш дом? Или мой, или твой? Хоть какой-нибудь. Где он? Мы же ничего не помним, — Тоня утопилась руками в песок, принялась мучать его, пропуская между пальцев, — Нет у нас дома. — Тоня… — Оля легла, раскинув руки, — Я, честно говоря, в последние месяцы совершенно не думала об этом. Наверное, привыкла вот так с тобой путешествовать. Но я тебя понимаю, хорошо понимаю. Дом — это родные люди. Место, с которым связаны самые важные воспоминания. Однако думай об этом так. Если дома нет, значит мы можем найти его, правильно? Сделать с нуля. Да и разве ты не хочешь к Мише? — Хочу. Но потом-то что? — Хочешь, чтобы я сейчас рассказала? — А у тебя план есть? — Да, с Москвы ещё. Мы на Байкал потом поедем. — Почему на Байкал? — Там природа лучше. А вот ты слишком взрослые вопросы задаёшь. — Взрослые! Не нравится мне это взросление. — Понимаешь меня теперь? — Да, — Тоня понурилась. — Ну! Не дуйся. Хочешь, расскажу кое-что? Тоня кивнула. — Тогда слушай. Мы с бабушкой часто на похожей лодке отплывали подальше от берега и просто болтали. Мне очень нравилось — спокойно, тихо и никто лишний не тревожит. Она мне книжки читала или рассказывала истории, а я ей про школу, успехи свои. А море — это море. Там тюленем отдыхаешь. Можно на экскурсию съездить, на замки посмотреть или на гору подняться. Я на Ай-Петри была, точно помню. Там кипарисы интересные растут, не такие ухоженные и красивые, как в городе, а размашистые и большие. Лианами обвитые! — Красиво… Вот бы туда как-нибудь съездить. — Успеем ещё, времени у нас много. Тоня плюхнулась на песок: — Мы, получается, купательный сезон открыли. — Не купательный, а купальный. — Бе-бе! У меня по русскому тройки были. Не люблю я эти обороты разные, наречия, числительные. Главное, что ты понимаешь меня. И вообще, я больше геометрию любила. Доказательства разные, теоремы. — Теоремы! И оратор, и философ, и математик. Ты ещё купаться будешь, а, Пифагор? — Нога всё ещё болит. Видишь, грею. И вообще, ты мне обещала. — Что обещала? Тоня взглянула на сестру неодобрительно. — Ты про это? Думай тогда, где и как. Здесь не стрельбище. — Чего думать? Один раз в воздух пальнуть, так мы всех и распугаем. — Какая ты простая. Хотя, тоже вариант. — Давай по банкам стрелять, как в тире. — У нас, думаешь, так много пустых с собой? Я их портить не хочу. — Я уж что-нибудь придумаю. — Уж придумай, Пифагор. Вытянув лодку на сушу, одевшись и обувшись, девочки вернулись к 57-му. Из ящика с провиантом Тоня вытащила три целых консервы — сокровище по своей сути! — И в чём твой план? — Опустошить их! — А потолстеть не боишься? — Не-а, и ты обещала! — Да, обещала. Но мы не будем развлечения ради набивать животы тем, что может от голодной смерти спасти. Тоня состроила недовольную мину и убрала банки: — И что тогда? Оля осмотрелась, на краю опушки стояла мёртвая берёза. Толстая, ветвистая, чуть покосившаяся в сторону леса, вся в огромных трутовиках. Выше малиновки, а значит, в высоту минимум метров пятнадцать. — Доставай пилу. Сейчас будем дружбой заниматься. — Чего? — Берёзу ту спиливать будем. «Дружба» — пила на двух человек. Ей обычно пилят вертикально. Стволы на брёвна, брёвна на доски, доски на рейки. Однако если ствол трухлявый, а сил не хватает, то сойдёт. Тем более, Дружба всегда в танке. А ствол и правда трухлявый — десятки грибов-паразитов высосали все соки. Гигант был сломлен ордой наглых бандитов, что разрастались, питались за его счёт, не давая ничего взамен. Зубчики вцепились в кору, преодолели её за долю секунд, вгрызлись в дерево, что ещё сопротивлялось, но скорее по привычке. Девочки пилили немного под углом, так, чтобы берёза упала не в лес или на опушку, а вдоль. И вот колосс затрещал, издал предсмертный вопль, сухие ветки безуспешно цеплялись за собратьев, но лишь ломались под весом материнской туши. Оля затаила дыхание, когда исполинский ствол повалился. — Тоня, ты как там? — Грандиозно, конечно. И чего теперь? — Сейчас учить тебя буду. Трутовики видишь, грибы на стволе? Вот в них будешь целиться. Ноги на ширине плеч, упор в плечо, левая рука на цевье, правая на рукояти. Мишень в двадцати метрах, чтобы интереснее было. Инструктор по правую сторону, дыхание глубже, взгляд горячее, а палец в нетерпении лежит на спуске. — Хорошо всё видишь? — Угу! — Тогда стой уверенно, повернись немного. У неё отдача гораздо сильнее. Вдох. И медленный выдох, как с пистолетом. Выстрел! Попадание! Ствол вверх! Пуля пробила плотный гриб и застряла в трухлявой древесине. — Ю-ху! Оля, а откуда ты так научилась хорошо с оружием обращаться? — Когда в деревне была, меня дедушка обучал. Строгий был. Потом в секцию спортивной стрельбы ходила. Там дисциплине хорошо учат, а она в любом деле нужна. — А ушла почему? — Не помню. Разонравилось, наверное. Второй выстрел улетел в молоко. Всё-таки даже без штыка Света весит все четыре килограмма и длиной полтора метра. Удержать такую — сложная задача, стрелять без тренировки тем более. И сама винтовка требует тщательного ухода, так как механизм у неё старый и сложный. Ударная часть любит забиваться грязью и песком. Третий выстрел попал в берёзу, пуля вылетела насквозь, что видно было по разлетающимся щепкам. — Промах, — спокойно сказала Оля. — Почему? Я же попала. — У тебя цель — грибы. Если не попала, значит промах. — Ну и ладно. Видишь тот, который маленький и кривой? Оля ухмыльнулась, однако улыбку согнало точное попадание. В гриб. И ещё один. И третий в цель! Винтовочный калибр — очень мощный. Тоню такая сила опьяняла. — У тебя талант! — Нужно быть спокойным, уверенным и думать, что делаешь, тогда пуля сама летит куда нужно. — Да, так оно и есть. Слушай, может, не поедем уже никуда сегодня? Мне лень. — Мне тоже. — Мяу, — утвердительно констатировал и Кишка. Оля взяла кота на ручки: — Чего, есть хочешь? И всё же не зря мы тебя взяли, котофей. — Слушай, Оль, синяк всё больше. — Сильно болит? — Да, нет, что самое странное. — Подожди, — Оля присела на корточки, — Тусклее стал, видишь? Тоня кивнула. — Значит, что рассасывается. Скоро пройдёт. — Так быстро? — Говорю же, организм сильнее, поэтому всякие синяки нам не страшны, — Оля ткнула сестру в нос, — Вот так! Тоня шмыгнула и утёрла нос: — Верю. Свечерело. Солнце спряталось за горизонт, но спать не хотелось, особенно Оле. Новолуние. Тишина, которую сознание заполняет воображаемым свистом или трещоткой. Даже начинаешь слышать текущую в венах кровь или биение собственного сердца. Продолжаться это будет недолго, скоро утро, а там разыграется ветер, может, пара шишек упадёт, надломится сухая сосна, зашелестят кусты можжевельника. Но сейчас — ничего. А ничего способно быть очень громким, очень тяжёлым и очень волнительным. Слишком тихо. Тоня присела. Оглядывается, прислушивается, а Оли нет. Хотела крикнуть, позвать, но прерывать ночь не было сил. Страшно. — Мяу, — в темноте блеснуло что-то искоркой. — Мяу-у, — послышалось уже с корпуса танка. Тоня аккуратно шла, ориентируясь на мяуканье и блеск в темноте. Вдруг Кишка остановился и уселся. Под ногами песок. Холодный и противный. — И чего ты меня сюда привёл? Кот лениво зевнул, повалился на бок. Вдалеке загорелся тёплый огонёк. Долгое время он был единственным, кто прерывал ночь, но до берега донеслась скромная мелодия. Она разливалась над водной гладью, пробегала мурашками по спине и врезалась в память. Нет. Нет, она не врезалась, но занимала законное, давно утраченное место. Остановилась. Нервный всхлип, вдох, неразборчивый шёпот. И вновь тишина. Перед глазами у Тони замаячили два светлячка. Они выписывали в танце спирали и зигзаги, потом бесконечность, а затем и вовсе хаотично закружились вокруг. Кишка боднул младшую лбом в синяк. Место тишины занял обыкновенный плач, прерывающееся дыхание и всхлипы. Тоня заметалась, на неё укоризненно смотрел кот. Она шагнула в неизвестность, следя за дорожкой света, исходящей от лампы. Колени, пупок, грудь, а вот и шея погрузились в воду. В беспроглядной пучине можно было раствориться, если бы не холодное течение. Тоня шлёпала ногами по воде, её заметила Оля. Старшая ошарашено глядела на сестру, не в силах подобрать слов. — Помоги, — Тоня зацепилась за борт, но подняться была не в силах. Оля отсела на противоположный край, протянула сестре руку, та её схватила и перевалилась внутрь. Тоня глубоко дышала, наблюдая на лице горе-лодочницы чехарду эмоций. Оля отвернулась. Тоня осторожно села рядом и обняла сестру. — Ну, не реви же. Что случилось? Я тебя обидела чем-то? — Нет, ничего не случилось. С чего мне вообще на тебя обижаться? — Оля уткнулась лицом в локоть, вытерла глаза, — Зачем ты в холод такой плыла? Замёрзнешь же теперь. — Я не могла тебя одну тут бросить! И кто просто так плакать будет, а? — Не знаю. Я уже ничего не знаю. Потому что дура. Дура, и всё тут, — Оля старалась дышать глубже, успокоиться, но то и дело всхлипывала. — А я знаю! Знаю, что не дура, — Тоня подлезла Оле под плечо и прижалась сбоку к груди, — Чего таишь, а? — Мокрая… — Ты и так зарёванная вся! Рассказывай. — Не всё можно рассказывать. Не всё нужно. — И кто так решил? — Я. — И тебе от этого проще? Оля наконец повернулась к сестре, повертела головой: — Нет. — Вы все всегда всё в себе держите, а потом мучаетесь. В чём смысл? — А кто должен мучаться? Ты или я? — Никто! — Если бы. Взрослые должны мучаться. Не дети. А меня сделали взрослой, значит должна быть взрослой. — Кому должна? — Тебе должна. — Ничего ты мне не должна! — Ладно тебе так беспокоиться. Я просто немного… Немного устала. — Хочу и беспокоюсь! Я тоже взрослая. Хочу заботиться о тебе. Вновь глубокий прерывистый вдох, Оля отвернулась. Тоня подняла голову, высматривая среди густых чёрных волос знакомое задумчивое выражение лица. — И буду! Не хочу, чтобы ты всё в себе держала. Когда люди молчат, ничего хорошего не выходит. — Иногда лучше промолчать, Тоня, — Оля хотела продолжить, но, заметив взгляд сестры, остановилась. — Когда, например? — Когда не хочешь другому делать больно. Или чтобы тебе не сделалось плохо. — А ты думаешь, что мне не больно и не плохо, когда ты так мучаешься? Оля выдохнула, сгорбилась. — Ты с Москвы всё держишь? — Угу. — Думаешь, я не пойму? Оля боялась двинуться, Тоня слушала её сердце. Биение становилось тише, медленнее. Успокаивалось. — Ты красиво поёшь. Улыбка. Честная, едва скрываемая: — Спасибо. — Что за мелодия? — Бабушка напевала. В детстве. Перед сном. А слов не помню, — биение вновь ускорилось. — Не реви, — серьёзно сказала Тоня. — Я и не реву — Вот и не реви. — Какая ты строгая, — послышалась кроха сарказма. Тоня закрыла глаза. Молчала, прислушиваясь к сестре. — Иди-ка сюда, — лодка покачнулась, нос судёнышка задрался вверх, — Вот так тебе теплее. Оля обняла Тоню в ответ. — Нечасто мы так делаем, правда? Тоня кивнула, продолжая вслушиваться. — Я, — Оля оступилась, закашляла до боли в груди. Нет, не от холода, но от страха, — Я уже один раз подвела всех. Не хочу снова так закончить. А могу. Поэтому и плачу. Плачу, потому что ничего не понимаю. И ладно я, Тонюша. Помнишь, ты спрашивала, боюсь ли я чего-то? Тоня снова кивнула, Оля чуть выпрямилась. — Я за тебя боюсь, Тоня. Никогда не думала, что могу за кого-то так переживать. Да, я любила маму, любила папу, других близких, но то, что сделала, то, что рассказали… В общем, человек, который правда любит кого-то такого не сделает. А если и сделает, то точно по иной причине. Весомой, что ли. Ты извини меня, что снова что-то утаиваю. Просто это сложно рассказать. Тоня отстранилась немного, взглянула на едва улыбающуюся сестру: — Почему? — Оно немного взрослое. Немного страшное. Немного личное. А тебе нужно стать более… — взгляд Оли остановился на такой редкой теперь искорке в глазах сестры, — Нет, не взрослой. Не знаю. Правда, не знаю. Если бы мы не были теми, кем были, то никогда бы не познакомились, не пережили бы всё вокруг. Просто будь осторожнее, хорошо? И иногда лучше промолчать, поверь мне. Тоня кивнула, Оля тихонько засмеялась. Младшая ослабила хватку: — Красиво. — Да, звёзды. — Каждый раз смотрю и не могу нарадоваться. — Всегда там. — Столько неизведанного! Ты бы хотела туда? На огромной, — протягивала Тоня, — Ракете! Колонизировать всякое. — Да. Всё лучше, чем лазить по подвалам. — Смотри, там мерцает что-то. — Спутник падает. А может, точку проходит… Перигея. — Ты теперь у нас астрофизик? — Ну, какой из меня астрофизик? Ты про это в книжке читала, вот я и запомнила. — А что ещё помнишь? — Что длина светового года — примерно девять с половиной триллионов километров. а до ближайшей звезды расстояние в четыре раза больше. В общем, далеко нам до покорения галактик. — Ну и ладно. Тут тоже много всякого интересного — Например? — Оля заметно повеселела. — Да хоть лодка эта. Представь только! Столько лет без дела лежать, а она на плаву. Если бы мы не пришли, она бы тут так без дела окончательно и сгнила. А выходит, что она на благо другим служила и служит. По-моему, красиво получается. А то какой смысл просто так, ни для кого жить? — Правильно. Никакого смысла, Тоня. Никакого, — поддакивая самой себе, кивала Оля, — А я, наверное, жила тогда для себя. — Ну и ладно, каждый совершает ошибки. Главное иметь силы и желание их исправить, попросить о помощи в конце концов. Это же не сложно. — Тоня. — Чего? — Помоги с лодкой. Поплыли-ка обратно, костёр разведём и тебя высушим. — Хорошо. Кстати, Оль, а тебе мальчик какой-нибудь в школе нравился? — Нет, не до того было. — Ну, ладно. «Мы в жизни счастье отыщем непременно, И ни одна преграда теперь нам не страшна! Любые небо, горы, океан, — будут по колено, И не найти судьбе для нас по силам палача. Да! Но не смей меня предать, рыдая сгоряча».